Демиург

— Нина Филипповна, — всё-таки расхохотался Клим Дорошенко, — только давеча мы с Ильёй Ильичём поражались, насколько вы прыткая натура. Я буду говорить условностями: позавчера вы устроились в нашу газету на должность «младшего репортёра», вчера вы «спрыснули» свою первую заметку, а сегодня желаете... взять интервью!

Осетров опустил глаза в пол и также рассмеялся.

— Сердечно просите нас за смех, — продолжал Клим Дорошенко, — но я хочу задать вам вопрос: знаете ли вы, милейшая Нина Филипповна, что это за "зверь" такой — интервью? Вы брали когда-нибудь интервью? Хотя бы у мелкого лавочника. А вы желаете проинтервьюировать самого графа Виттеля, премьер-министра, пусть и бывшего. Представляете ли вы, насколько это сложный жанр нашего ремесла?

— Я быстро учусь, — со злобой ответила Чемадурова.

— А мне нравится эта идея, — подал голос Пётр Сычёв и поднял со стула высокую коренастую фигуру.

Два редактора прекратили смеяться и стали наблюдать за тем, как хозяин газеты стал медленно ходить под портретом писателя Чехова.

— Интервью с «отцом Манифеста 17 октября» — вещь любопытная. Если разговаривать с ним будет... некий матёрый журналист, — издатель недвусмысленно метнул острый взор на Дорошенко, — человек мужского пола, опытный профессионал; в таком случае наш граф может закрыться, и беседа превратится... в пустейшую чепуховину. Сергей Юрьевич, как мы знаем, ценитель женской красоты. Если разговаривать с ним будет дама, особа весьма привлекательная, — задрал ввысь вороную бровь издатель и бросил косой взор на Нину, — интервью может выйти интересным.

— Мысль парадоксальная и тем особенно ценная, — впервые подал голос в этом кабинете редактор Осетров.

— Моему драгоценному другу Антону Павловичу эта мысль также бы весьма приглянулась, — произнёс издатель, замер на месте и с печалью посмотрел на благостные глаза писателя Чехова на портрете, а потом заключил: — я поработаю над вопросом интервью с графом Виттелем.

Целостный человек, крестьянин по происхождению, а по воззрению — впереди любого аристократа. Купец, миллионщик, просветитель! Нина Филипповна с уважением посмотрела на владельца газеты, приятеля её любимого писателя.

***

Для нового путешествия в ресторан «Медведь» Нина Филипповна Чемадурова нарядилась в самое эффектное платье из своего гардероба: рубиновой расцветки, длиннополое, с открытым вырезом, с золотистыми кружевными вензелями, с драпировкой по талии, с оборками... К поясу шикарного платья был прикреплён бумажный веер со сквозной резьбой. Также в дело пошла наилучшая шляпка — с изогнутыми полями и белыми страусиными перьями.

Чёрный ридикюль хранил в себе прежние предметы, проверенные: кошелёк с деньгами, беленький платок и револьвер-спаситель «бульдог» с матово-бежевой рукояткой. Если бонвиван снова вздумает вольничать при общении, — оружие, несомненно, пригодится. Да и ходить одной по улицам Петербурга в компании револьвера всегда спокойнее, особенно вечерами. Под «бульдогом» лежала тёмно-синяя корочка удостоверения корреспондента. Её так хотелось уже кому-нибудь продемонстрировать, но подходящего случая пока не выпадало.

Нина намазала сочные губы помадой естественного оттенка. Ярко-красная помада имелась в наличии, но, если использовать её сейчас, — примут за «даму с камелиями». Щедро подвела карандашом глаза, густо накрасила ресницы, немного пощипала рейсфедером брови, напудрила лицо. Нина покрутилась перед трюмо с зеркалом — так и эдак. Осталась очень довольна собой и вышла на променад.

Проходя по улице Жуковского, Чемадурова сделала вывод: всё-таки её внешний вид сообщал многочисленным прохожим, что она — «дама с камелиями». На Симеоновской площади пробовали познакомиться два франта. Колкая на язык брюнетка отшила ухажёров, направилась далее, и путешествие едва не окончилось трагическим образом. До ушей Нины Филипповны донёсся визгливый скрип колёс; с Кленовой улицы вихрем вылетел лихач-сорвиголова в соломенной шляпе-канотье, стоявший на козлах и подгоняющий двух рысаков ударами плети. Его коляска едва не сшибла Нину Чемадурову. Где-то вдалеке послышалась заливистая трель свистка городового. Журналистка торопливыми шагами засеменила по Инженерной улице. За её спиной раздался всё нарастающий цокот копыт. Нина обернулась. Лихача преследовал казачий разъезд.

— Па-а-берегись! — рявкнул плотный урядник, отчаянно размахивая нагайкой.

В конце Инженерной улицы из чёрного салона автомобиля марки «Руссо-Балт» выскочил, как молоденький сайгак, красавец-усач в сером пиджаке и морской фуражке без козырька с белой тульёй.

— Современная дама не желает прокатиться на уютном автомобиле с открытым верхом? — закинул удочку моряк.

«Рыбка» в рубиновом платье обожгла моряка озорной улыбкой и поплыла дальше — к Большой Конюшенной улице. И снова её встретили знакомые интерьеры и персонажи: вывеска «Restaurant Lours», швейцар в шинели, огромное чучело медведя с подносом, зелень, живая музыка, обилие света, официанты, овальная стеклянная крыша.

Самое главное — объект был на месте... тот самый столик под сенью пальмы. Однако имелось препятствие на пути репортёрши к цели: вместе со «спасителем России» за столиком ныне сидела компания — двое господ в чёрных фраках и полная дамочка в светло-зелёном, словно огуречный рассол, платье. Нина Чемадурова проплыла в непосредственной близости от «Трюффо» и направилась к «американ бару». Её появление в ресторане вызвало определённый интерес у господ во фраках и дорогих костюмах. Нине оказалось по душе такое внимание со стороны мужчин. Женское начало в её нутре легко побороло настойчивый голос передовой дамы двадцатого столетия: «Самовлюблённость в собственные чары — пошлость и глупость, предрассудки прошлого века».

Явление корреспондентки в «американ баре» произвело подлинный тайфун: трое господ уставились на неё во все глаза, один даже принялся резво протирать окуляры пенсне. К стойке приблизился щеголеватый на вид буфетчик, подтянутый и черноволосый, обладатель привлекательной наружности и вальяжно-снисходительного голоса.

— Добрый вечер, сударыня. Рад вас приветствовать. Желаете чего-нибудь выпить? Я к вашим услугам.

— Добрый вечер, сударь.

Буфетчик напомнил Нине Филипповне испанского гранда, который в чём-то провинился перед влиятельными сородичами и был отправлен в далёкую Россию, за барную стойку — сбить спесь и познать эту жизнь во всех её проявлениях и многообразиях.

— Налейте мне коктейль, самый лучший.

— Рекомендую «Манхэттан» — изумительный аромат.

— Поживее, голубчик, — Чемадурова положила на стойку два рубля, — полтину оставьте себе.

— Благодарю вас, — прибрал монеты буфетчик и скрылся из виду.

Сыщица озадачилась: в таком шикарном платье сидеть в баре на высоком стуле, как в прошлый раз, не представлялось возможным. Взгромоздиться, конечно, можно, но выглядела бы эта картина весьма комично: «дама с камелиями» сидит на стуле, словно райская птица на жердочке. «Буфетчик-аристократ» принёс ей коктейль в фужере. Нина Филипповна оценила терпкую жидкость каштанового оттенка.

«Ядрёна ты вошь! — поморщилась передовая женщина в рубиновом платье с открытым вырезом, — внушает настоечка, крепкая. Английский эль на вкус более мягкий. А эта «каштанка» насквозь продирает. Гм, вчера ещё шампанского налакалась... мама разлюбезная, я шагаю по скользкой тропе хама и бретёра Бобрыкина».

На эффектную барышню с уважением посмотрели трое господ за барной стойкой — хлещет коктейль, как заправский гусар, браво. Один из них осмелел и поднял ввысь свой бокал с пивом.

— Ваше здоровье, сударыня!

Чемадурова смерила сутулого господина презрительным взором и развернулась в сторону «спасителя России». Ситуация осложнилась. Нина Филипповна даже прикусила напомаженную губу. За столик к бонвивану подсела новая партия приятелей: трое офицеров и две дамочки. Девицы по внешнему виду — кокотки. «Такие же, как и ты», — немедля уколола сыщицу совесть, напомнив про её сегодняшний наряд. Рубиновое платье с открытым вырезом, шляпка с белыми страусиными перьями, но самое главное — боевая раскраска амазонки, вышедшей на охоту.

Итого за столиком под сенью пальмы, не считая Самойлова, сидело уже восемь человек. Даже если бы Нина Филипповна набралась отваги и ринулась сейчас к пальме, то ей не хватило бы места за столиком. Сыщица снова прикусила сочную верхнюю губу в досаде... от нечего делать она уставилась на лощёную физиономию знакомца в светло-сером костюме и стала внимательно наблюдать за ним. Самойлов Иван Вавилович...

Театральные жесты рук, покачивание станом, хохотки. Он отчаянно напоминал Нине какого-то литературного персонажа. Не «Труффальдино из Бергамо», а кого-то ещё. Самойлов снова рассыпал хохоток на реплику офицера, что-то сам принялся рассказывать, вращая пальцами правой руки в подмогу речи... наконец, Нина вспомнила.

Рокамбо́ль! Актёр, пижон и плут, после криминального прошлого перешедший на сторону добра. В точку — именно Рокамболь. Но как быть и что делать? Нина опять вспомнила запрещённую книжку в ящике стола. Рокамболя окружали восемь спутников. Как к нему подступиться? Также сыщице надоело торчать у бара, как статуя, и изображать из себя загадочную нимфу.

— Сударыня, вас интересует Ванечка Самойлов? Я прав? — раздался негромкий басок за спиной Нины Филипповны.

Глава 8. Петушок, Подушкин и Окунь

Немолодой господин в чёрном костюме и тёмно-красном галстуке. Плешивая голова, обвисшие щёки. Его лицо показалось Нине знакомым.

— Владимир Николаевич Карно-Мочаловский. Давеча я имел честь познакомиться с вами в «Вене», коллеги поспособствовали.

— Добрый вечер, — сдержанно улыбнулась Нина.

Журналист издания «Русский гражданин». Вчера он присутствовал в ресторане «Вена» — правда. Чемадурова вспомнила эти обвисшие щёки и грустные глаза старого мерина. Встреча с ним оказалась сейчас весьма кстати. Коллега не докучал Нине пошлыми комплиментами, был весьма учтив и приветлив. Вскоре журналисты присели за столик неподалёку от «американ бара» и между ними завязалась непринуждённая беседа.

— Зачем вам этот пошляк Самойлов? — с грустной улыбкой спросил Карно-Мочаловский.

Нина Филипповна отшутилась и быстро перевела разговор на иную тему. Коллега с обвисшими щеками писал в «Русском гражданине» — самом одиозном издании империи, делиться с ним информацией ни к чему. По-видимому, сей мерин всё же вознамерился «погреметь копытами» перед молодушкой. Вскоре он направился к бару — заказать для Чемадуровой новый коктейль «Манхэттан». И тут Нина увидела, что судьба-разбойница даёт ей шанс: офицеры, две девицы-кокотки и один господин в чёрном фраке попрощались с тремя остальными персонажами: Рокамболем, ещё одним господином во фраке и полной дамой в «огуречном» платье. Двое лишних людей. Это препятствие можно преодолеть. Сабли к бою.

Не попрощавшись с плешивым коллегой, Нина Филипповна встала и решительной походкой приблизилась к пальме и столику.

— Господа, прошу искреннего прощения, позвольте мне поговорить с Иваном Вавиловичем наедине.

— Что ж, нам ведь в самом деле пора идти, Наденька, — улыбнулся пожилой дядечка с седой головой, — оставим Ванечку в таком приятном обществе и будем ему завидовать.

Однако «огуречная дама» окинула неприязненным взором точёную фигуру и рубиновое платье Чемадуровой и стала «держать оборону»:

— С чего это, Серж? Я не желаю покидать ресторан.

На выручку пришёл гладколицый Рокамболь. Он буквально пожирал цепким взглядом современную даму и с улыбкой произнёс:

— Надежда Францевна, признаться, я очень заинтригован.

— Фи! — проявила неудовольствие стервозная пышка и таки «сдала крепость», — идём, Серж. Адье, господин Самойлов.

Чёрный фрак и платье цвета огуречного рассола ушли к вестибюлю ресторана. Нина Филипповна с очаровательной улыбкой села за столик — аккурат напротив гладкого лица.

— Мы где-то встречались, — сузил миндалевидные глаза Самойлов, — Москва-матушка... кажется, театр Корша... Вы — актриса?

— Нина Филипповна Чемадурова, ваша коллега, Иван Вавилович. Собственный корреспондент газеты «Слово Петербурга».

— Наслышан про некую очаровательную суфражистку-репортёра, — улыбнулся бонвиван, рассматривая мальчишескую причёску Нины. — Но отчего ваше красивое лицо мне так знакомо?

— Мы уже беседовали с вами. Здесь же. «Ипполит Александрович». Ну как, припоминаете?

Иван Вавилович, разумеется, вспомнил. Его брови поползли вверх. Нина Чемадурова пристально наблюдала за собеседником... Рокамболь, стоит признаться, не растерялся. Фат в самом деле был заинтригован, но не напуган и не обескуражен. Он опустил брови вниз и покачал головой.

— Здравствуйте, милый «Ипполит Александрович». Я в восхищении. Превосходный маскарад. Я сам обожаю подобные шалости, клянусь вам. Браво, браво, — постучал пухлыми пальцами по ладони Самойлов. — Но позвольте задать вопрос. Для чего вам, Нина Филипповна, потребовался тот спектакль?

Крепкий орешек этот Самойлов. Ну я всё одно расколю его. И не таких «фундуков» щёлкали. Не затягивая дела, Нина Чемадурова «вынула саблю» и без промедления «пошла в атаку»:

— Я знаю про ваши отношения... с социалистами.

Рокамболь рассмеялся и с умилением посмотрел на миловидную девицу, которая разыгрывала тут загадочную femme fatale.

— Почему вы так решили, голубушка?

— Во время нашего свидания в квартирке на Моховой, я сыскала в ящике вашего стола запрещённую литературу. Что будем делать, мосье Трюффо? — многозначительно произнесла Чемадурова.

— Если я читаю труды некоторых лидеров российских социалистов, это вовсе не означает, что сам я — социалист. Мы же с вами коллеги. Для работы мне необходимо «лопатить» разный материал, — с милой улыбкой проворковал Самойлов и развёл ладошки по сторонам.

Тактика Чемадуровой сыпалась с невероятной быстротой... сыщица надеялась сразить собеседника убийственным фактом, а потом уже по-настоящему расспросить растерянного Самойлова обо всём по порядку. Нина в третий раз за вечер укусила себя за верхнюю губу и сообразила, что этим невольным жестом она явно выставляет собственную личность в самом невыгодном свете.

Засыпалась, дура! Разоблачительница ты никудышная, — «поплыла» сыщица к неведомым далям в мыслях.

— Нина Филипповна, — прервал неловкую паузу Рокамболь, — что вам от меня нужно? Оставьте ваши загадки и скажите мне прямо. Я вовсе не собираюсь мстить вам за маскарад, я не желаю звать городового, я не кусаюсь, в конце концов. Одарите меня искренностью.

Нина выслушала Самойлова и снова задумалась... «Инфернальный кит» вёл себя как-то уж... чересчур по-мужски. Поглощал жадным взором вырез, с интересом пялился на родинку, буквально «раздевал» её своими живыми глазами. Пока Нина отмалчивалась, Самойлов успел отщёлкать пальцами пробегающему мимо официанту:

— Милейший, ещё одну бутылку «Клико» и горького шоколаду.

Чемадурова приняла решение: Рокамболь прав, темнить теперь ни к чему. Иначе — совсем засыплюсь.

— Я веду журналистское расследование обстоятельств смерти г-жи Бельцевой.

— Я уже догадался, — улыбнулся Иван Самойлов, разглядывая белые страусиные перья на шляпке Нины. — Зачем вам это, душечка?

— Разве вам не жаль всенародную любимицу?

— Невероятная была женщина, — согласился Рокамболь. — Но я уже предупреждал вас: дело это весьма тонкое. Можно крылышки опалить.

«Зайдём с другого фланга, — размышляла сыщица, — попробую его прижать блефом. Авось... что-нибудь да выясню».

— Иван Вавилович, зачем вы давали деньги Бельцевой? Двадцать пять тысяч рублей.

Бумага из тайника. «Мосье Подушкин» — 25 000 тыс. Репортёрша отчётливо вспомнила аккуратный гимназический почерк певицы. «Мосье Трюффо» — псевдоним этого фрукта. Что скажете, сударь...

— Помилуйте, голубушка, — расхохотался Рокамболь, — вас ввели в заблуждение. Раскрою вам одну свою тайну. Не то вы... держите меня за какого-то совершенно иного человека. Видите ли, Нина Филипповна, я не из тех людей, кто любит давать деньги. Я тот, кто любит их получать.

Чемадурова снова упёрлась в стену. Крепкий «фундук» попался. Его не возьмёшь дешёвым блефом и домыслами.

— Осмелюсь предположить, милая Нина Филипповна, что вам про меня поведали ещё немало всяческой чепухи. О моих пристрастиях, так? О моих тёмных делишках...

— Зачем же вы тогда хватали меня за подбородок, а? — напомнила этому хлюсту беседу в похабной квартирке мстительная Нина.

— Я всего лишь желал взбодрить своего нового дружка Ипполита, — мило улыбнулся Самойлов-Рокамболь, — только и всего.

— Мне нет дела до вашей личной жизни. Но меня крайне интересует всё, что касается убийства госпожи Бельцевой.

Придётся раскрыться ему. Риск, конечно. Но вдруг сей скользкий тип сможет приподнять завесу.

— В личных вещах убитой я нашла список с некими прозвищами... Я желаю озвучить вам этих персонажей. Возможно, вы сумеете распознать некоторых людей.

— Милости прошу.

Официант поставил на белую скатерть плитку горького шоколада и бутылку «Клико». Как заправский фокусник, он извлёк пробку, разлил в два фужера тёмно-багряную жидкость, поклонился и оставил собеседников наедине. В дальнем углу ресторана оркестр затянул модную мелодию из оперетки «Весёлая вдова». Самойлов с наслаждением пригубил вино и с интересом уставился на очаровательную коллегу.

— Золотой петушок, — произнесла Нина Филипповна.

Миндалевидные глаза Рокамболя сверкнули искрами.

— Вы, милочка, в самом деле презанятная натура. Что за бумагу вам удалось разыскать? И где вы её нашли?

— Золотой петушок... — с нажимом повторила Нина, давая понять фату, что никаких подробностей изысканий сообщать она не намерена.

— Загадка ваша, — ухмыльнулся Рокамболь, — проще пареной репы. Золотой петушок — это золотопромышленник Рябченко. Он был горячим поклонником таланта госпожи Бельцевой.

— Рябченко проживает в Санкт-Петербурге?

— Мечется между златоглавой Москвой и столицей. Однако, если я не ошибаюсь, сейчас он отбыл за границу. Кажется, в Париж.

«Золотопромышленник Рябченко», — прилежно упаковала в пакгауз мозга добытую информацию Чемадурова.

— Мосье Подушкин, — тихим голосом произнесла Нина.

— Фабрикант Терентьев, — ответил Самойлов, пригубил «Клико» и с великодушием посмотрел на сыщицу. — Ещё один обожатель Бельцевой. Жертвовал ей крупные суммы на благотворительность.

— Бельцева собирала деньги на благотворительность?

— В том числе, — усмехнулся Рокамболь.

«Держала связь с социалистами...», — припомнила Нина допрос сего бонвивана в доме на Моховой улице.

— Но отчего Терентьев — «Мосье Подушкин»?

— Это его прозвище в узких кругах. Николай Поликарпович владеет фабриками в Иваново-Вознесенске. Ткацкая промышленность, знаете ли: ситец, парусина, лён.

— Где он проживает?

— В Москве-матушке. В столице Подушкин бывает наездами.

Значит, «Мосье Подушкин» — фабрикант Терентьев, гм...

— Окунь пучеглазый, — озвучила Нина третье прозвище.

— Пучеглазый, — расхохотался Рокамболь, — стоит отдать должное покойнице. Чувство юмора у неё было отменное.

— Кто же это?

— Подозреваю, что окунь — господин Кауфманн. Милейший старик и преданный поклонник Анастасии Дмитриевны. Владимир Викентьевич проживает в Санкт-Петербурге. Миллионщик — факт. Имеет несколько заводов на Урале и в Сибири. Похаживает на сеансы к Багаеву. Здесь у нас — на Поклонной горе. Знаете про этот притон?

— Нет. Что за притон? Кто такой Багаев?

— Строит из себя мистика, — скривил губы Самойлов. — По сути, сей оккультист — пошлейший интриган и шарлатан. Несколько лет назад он начинал свою деятельность в столице с врачевания. Восточные травы и прочая... зелёная дрянь. Имел два судебных разбирательства... потом он сбежал за границу. Два года назад вернулся, скандал с его именем поутих, и вот... благоволите. Отныне он у нас — мистик и демиург. Ха-ха! Глупости несусветные, какая-то азиатчина. Однако Семён Багаев сумел завоевать расположение некоторых влиятельных господ. Кауфманн к нему ходит. Банкиры всякие, гм... прочие воротилы. И даже главный редактор вашего издания! О боже, господин Клим Дорошенко, легендарное перо русской журналистики, и тот купился на восточные сказки пошляка-азиата.

— Кауфманн — пучеглазый?

— О, да, — рассмеялся Самойлов-Рокамболь, — натуральный окунь.

— Значит, я могу встретить его на мистических сеансах Багаева?

— Милочка, вы — современная женщина! Какая очаровательная у вас причёска. Belle émancipation! Умоляю вас... поберегите сознание. Не стоит ходить на сеансы к Багаеву. Глупости средневековые. Хотя, знаете ли, этот коварный азиат очаровал даже двух великих князей. Оккультист презренный. Остерегайтесь его, милочка. Сглазит он вас...

«Окунь пучеглазый» — заводчик Владимир Викентьевич Кауфманн. Сыскалась ещё одна нерусская фамилия, гм...

— Глаза, конечно, любопытное творение, — начал вещать Самойлов. — У меня, к примеру, большие миндалины. Ваши глаза — прелесть, Нина Филипповна. Чрезвычайно выразительные карие изумруды! Они словно зовут тебя в неведомые дали, charmant! А вот у хама Васеньки Бобрыкина, к слову сказать, выпуклые. Ещё один окунь, ха-ха. Хотя Бобрыкин скорее акула. Гм, нет. Он совсем растерял личность, дружит с Бахусом последний год. Васенька — не окунь и не акула. Он… знаете кто...

— А Бобрыкин являлся поклонником госпожи Бельцевой?

— Как вы говорите, поклонником? М-да, знаете ли. Наш бретёр был восторженным почитателем Анастасии Дмитриевны, но, кажется, давно. Ещё до японской войны. Потом он остыл к её талантам и переключился на своего нынешнего единственного дружка — синьора Бахуса. А четыре года назад, помнится, он шикарные корзины цветов дарил Бельцевой. Ни одного концерта в Санкт-Петербурге не пропускал и даже несколько раз катался в «златоглавую» на её выступления.

— Почему же он остыл к талантам певицы?

— Перегорел, возмужал, знаете ли. Возможно, остепенился... право, в точности я не знаю причину его охлаждения к Бельцевой.

— Может такое статься, что «пучеглазый окунь» — это Бобрыкин?

— Я всё же склоняюсь к Кауфманну, — улыбнулся Самойлов. — Ну что, милейшая Ниночка, прозвища кончились? Или я могу быть ещё чем-либо полезен вашей колоритной личности?

— Последняя персона — кит морской.

— Кит, гм... — задумался Рокамболь, — что ж, здесь я бессилен. Очень туманно. Морской кит... нет, увольте. Не могу ничего сказать.

— Я хочу вернуться к Василию Бобрыкину, — задумчиво произнесла Чемадурова. — У него в самом деле... чрезвычайно выпуклые глаза.

— Ну это вы глазища Кауфманна не видели, — произнёс Рокамболь и снова приложился губами к вину.

— Как бы мне встретиться с Василием Бобрыкиным?

— Вы твёрдо в этом уверены? — усмехнулся Самойлов. — Помните, какой скандал он закатил? Жалкий и несчастный бретёр... мне кажется, что попойками и жутким поведением он глушит в душе некую тоску, м-да. Также я хочу вам сказать, милочка, что Бобрыкин — отставной офицер, прекрасный стрелок и довольно бесстрашный персонаж. Участник русско-японской войны. Ваши фокусы с револьверчиком... могут закончиться при общении с ним плачевно, учтите.

— Я попробую найти подход. Как мне сыскать Бобрыкина?

— Неугомонное вы создание, — улыбнулся Рокамболь. — Хорошо, голубушка, я помогу вам. Чему быть... того не миновать. Quid est esse est esse! Сейчас я отлучусь на несколько минут. Загляну, pardon, в туалетную комнату, а потом... совершу звонок. Метрдотель сего заведения — мой добрый приятель. В его кабинете имеется аппарат. Не скучайте.

Самойлов ушёл, а у Нины совсем пересохло горло. Она отломила от плитки чёрные кусочки, стала поглощать горький шоколад и пить «Клико» маленькими глотками. Удивительный Рокамболь с каким-то изяществом и поразительным всезнайством раскрыл три персонажа из «списка». Что мы имеем в итоге... золотопромышленник Рябченко. Уехал в Париж. Хм, пусть гуляет пока. Фабрикант Терентьев-Подушкин. Проживает в Москве. Пусть проживает. Возможно, ещё увидимся с ним. Заводчик Кауфманн — тут горячо. «Окунь пучеглазый» живёт в Петербурге, ходит на Поклонную гору к мистику Багаеву. Туда же наведывается и Дорошенко. Надеюсь, что Клим Михайлович посодействует мне в вопросе рекомендации...

Бобрыкин. Оказывается, в недавнем прошлом ещё один поклонник госпожи Бельцевой. Ещё один «окунь». Опасный тип, жуткое хамло. Но не станет же он хамить даме, гм...

Рокамболь вернулся к столику, сел на стул и одарил собеседницу и коллегу обворожительной улыбкой.

— Василий Андреевич изволят прохлаждаться у себя на квартире. Они хандрят. Я договорился с ним. Бобрыкин готов принять прелестную гостью.

— Вы телефонировали ему на квартиру?

— Разумеется.

— Но ведь... вы с ним в конфликте. Какими жуткими оскорблениями он поносил вас. Разве вы забыли обиду?