RAF, и особенно Бригитта Монхаупт

Апрель, Штутгарт, Багдад. Заключённые партизаны временами пытаются прокричать что-нибудь друг другу, главным образом по ночам. Но крики почти неразборчивы, поскольку гулко раздаются в коридоре. Надзиратели, прознав об этом, прибивают к дверям матрацы из пенорезины.

Общаться наедине нельзя даже с врачом. Когда у Ингрид Мёллер неожиданно распухает горло, она требует приватной беседы с врачом, подозревая отравление тюремной пищей. Но получает отказ, даже если это будет тюремный врач.

Со 2 апреля до мая рафовцы проводят голодовку, пытаясь добиться признания их статуса военнопленных и совместного содержания.

Бригитта Монхаупт и Петер-Юрген Боок в Багдаде ведут переговоры с Вади’ Хадда́дом (1927–1978), сооснователем и одним из наиболее леворадикальных представителей Народного фронта освобождения Палестины.

3 мая, Зинген. Арест Верены Беккер (перешедшей в РАФ из «Движения 2 июня» в 1975-м, псевдоним «Сола») и Гюнтера Фридриха Зонненберга. Двое полицейских ведут их к своей машине. Партизаны выхватывают оружие и вступают в перестрелку. Им удаётся бежать, захватив проезжающую машину. За ними мчатся полицейские. Партизаны, выехав на тупиковую улицу, бросают автомобиль и пытаются убежать. После возобновлённой перестрелки они вновь схвачены. Ранены Зонненберг (в затылок), Беккер (в бедро) и оба полицейских, в частности Вольфганг Зелигер. В машине красноармейцев найден пистолет-пулемёт.

Бригитта Монхаупт в Коммуне 1

Власти отказывают Зонненбергу в лечении и помещают в «систему мёртвых коридоров». 4 недели Зонненберг проводит в коме. Он полупарализован, потерял дар речи и заболел эпилепсией. Адвокаты не могут добиться освобождения Зонненберга по состоянию здоровья. Тогда они требуют дать ему сокамерника, чтобы он учился говорить, слыша чью-то речь, наконец, чтобы кто-то был рядом во время припадков эпилепсии. Тюремщики ограничиваются тем, что ставят в его камере телевизор. 23-летний Гюнтер Зонненберг, человек «фантастической силы воли» (оценка Александра Тарасова, в чьих устах эти слова дорогого стоят), в условиях тотальной изоляции и с посттравматической эпилепсией долгими тренировками вновь обретает дар речи, самостоятельно учиться ходить, одеваться, есть, пить, говорить и писать. При этом участвует во всех коллективных голодовках, требуя перевода в обычную камеру. Адвокаты показывают его судьям, дабы он самостоятельно рассказал о своём состоянии. «Отлично, – заявляет судья, – он научился говорить. Значит, опасаться нечего».

Май, Штутгарт. Тюрьма Штаммхайм готовится принять осуждённых красноармейцев. Их решено изолировать от других заключённых в отдельном крыле. 7 этаж срочно реконструирован. На волю попадает записка: «Существует чёткий план нашего убийства. Сдаться мы не можем. Поторопитесь. Больше сказать нечего».

25 апреля – май, ФРГ. 25 апреля в студенческой газете Гёттингенского университета опубликован некролог на смерть генпрокурора Зигфрида Бубака объёмом ок. 3 страниц, озаглавленный «Отрыжка». Автор представляется «городским индейцем» и подписывается «Мескалеро», по имени индейского племени апачей. (В 2001-м выяснится, что это был 30-летний литературовед Клаус Хюльброк.) Казнь Бубака в некрологе названа «ненамеренной служебной помощью правосудию». Далее: «Стратегия ликвидации – это стратегия правящих кругов. Почему мы должны её копировать?». О Бубаке сказано: «Я знаю, что он сыграл важную роль в преследовании, криминализации и пытках левых». «Я не могу и не хочу скрывать тайную радость» (от казни Бубака). Далее выражается опасение, что «левые, так поступающие, будут названы такими же убийцами, как Бубак».

СМИ цитируют и критикуют «тайную радость» автора, но не публикуют 2 часть статьи, содержащую частичный отказ от насилия, порицание людей, берущих на себя ответственность решать, какие лица являются «подходящими жертвами». Т. е. СМИ сами же выставляют текст не просто левым, а леворадикальным, хотя текст содержит и критику РАФ. Ирмгард Мёллер вспомнит в 2002-м в интервью О. Тольмайну о впечатлении рафовцев от некролога: «В политическом плане мы считали его скорее злым. Это напоминало какое-то вымученное веселье, когда “Мескалеро” назвал свой текст “Отрыжка”. Или такие формулировки: левые должны “развивать такие понятия насилия и вооружённой борьбы, которые наполнены радостью и причастными к этому массами” – в такой ситуации и при такой теме это было неуместно. Но мы, конечно, также отметили, что текст совершенно по-иному был воспринят сторонниками государства, а именно как солидаризация с нами, и вызвал почти уже реакционную истерию. Кроме того, очень показательным было поведение леволиберальной буржуазной общественности. Некоторые из профессоров, опубликовавших текст, чтобы его все могли прочитать, быстро покаялись, когда им стали угрожать дисциплинарными мерами».

29 апреля организация Христианско-демократических студентов подаёт против Мескалеро (Хюльброка) заявление с обвинением в уголовном преступлении. Подаёт его и президент ландтага Нижней Саксонии Хайнц Мюллер. Вместе с сотрудниками гёттингенской газеты и всеми перепечатавшими статью набирается более 140 обвиняемых, в частности 13 преподавателей Гёттингенского университета и 35 их коллег по всей ФРГ.

Студенческая газета Гёттингена и многие десятки лиц оштрафованы. В Аугсбурге 29-летний мужчина за распространение некролога приговорён к 6 месяцам тюрьмы. Преподавателям ВУЗов, издавшим статью в виде брошюры, угрожают дисциплинарными мерами взыскания и осуждают за разжигание розни и призывы к насилию (хотя статья Мескалеро именно против насилия). При этом сам некролог почти никто не читал – но им почти все возмущаются. (Очевидно, формула «я не читал, но скажу» не является левой или специфически советской – западногерманские научные сотрудники повели себя так же, как и рабочие и колхозники СССР, поносившие Пастернака.)

Ряд профессоров, др. членов университета и адвокатов публикуют вторую версию брошюры, дополненную предисловием. 48 издателей, в том числе 17 из Бремена, 14 из Западного Берлина и 10 из Ольденбурга, критикуют реакцию государства и общества и требуют «публичного обсуждения всей статьи» (т. е. именно всей): «Этот некролог вызвал репрессии: его распространение преследуется руководством судебной системы, полиции университетов; в средствах массовой информации, даже в буржуазно-либеральных газетах этот некролог объявлен ”больным”, моделью “голого фашизма” (во “Франкфуртском обозрении”). Полный текст нигде не опубликован; напротив, главное намерение статьи – отказ от насилия – скрывается».

Студенты публикуют копии брошюры в студенческих газетах. Им приходиться расплачиваться штрафами и проблемами с руководством университетов.

Нижнесаксонский министр науки Эдуард Пестель предлагает профессорам Нижней Саксонии подписать заявление о раскаянии: «В связи с расследованием нижнесаксонского правительства об издании документа “Некролог на смерть Бубака” я заявляю: При любых обстоятельствах я отвергаю убийство или любое применение насилия в нашем свободном демократическом правовом государстве. Поэтому я осуждаю террористические действия и любые попытки оправдать их. Я сознаю, что я как должностное лицо возлагаю на себя долг верности государству. Этот долг требует большего, чем просто формально правильное, но рассудительное, внутренне отчуждённое отношение к государству и конституции… Соблюдая все нормы, я осуждаю автора и содержание так называемого “Некролога на смерть Бубака”».

Профессор Петер Брюкнер (когда-то приютивший на ночь Майнхоф), несмотря на ожесточённые нападки на него, не подписывает заявление. В октябре в связи с этим Брюкнера отстранят от его должности. Это постановление отменят через 4 года, в октябре 1981-го.

В мае в журнале «Революционный горн» леворадикальная группа «Революционные ячейки» одобряет казнь Бубака: «Бубак убран в нужный момент. Миф о неприкосновенности полицейского государства пошатнулся».

Весна, Штутгарт, Дюссельдорф. 27-летний Вилли-Петер Штоль, давний симпатизант партизан, поселяется в штутгартской коммуне, где в подпольной типографии печатает листовки и брошюры РАФ. Той же весной вступает в РАФ. Живёт на конспиративной квартире в Дюссельдорфе.

Штоль – друг Кристиана Клара. О нём также все отзываются как о добром, мягком и чувствительном человеке. Он также с юности поборник социализма.

Как и Майнхоф с Энслин, он начал с пацифизма и вырос в религиозной (протестантской) и буржуазной семье. Порвал с родителями.

2 июня, ФРГ. Красноармеец Клаус Юншке – на основании ложных показаний Герхарда Мюллера (сломавшегося под пыткой бессонницей) – приговорён к пожизненному заключению за убийство полицейского в Кайзерслаутерне в декабре 1971-го, хотя неизвестно, был ли он вообще в Кайзерслаутерне в это время. Суд мстит ему за нападение годом раньше на суде на председателя суда Принцинга.

Манфред Грасхоф также приговорён к пожизненному заключению за убийство полицейского при аресте, его месть за Петру Шельм.

Вольфганг Грундман осуждён на 4 года тюрьмы.

Конец июня, Штутгарт. В Штаммхайме собраны главные заключённые – Энслин, Баадер, Распе, Шуберт и Малер, позже – приговорённая к пожизненному заключению Верена Беккер.

1 июля, Франкфурт-на-Майне. Кнут Фолькертс и Вилли-Петер Штоль совершают налёт на оружейный магазин «Рольф Фишлейн» возле Центрального вокзала. Когда торговец поворачивается спиной к Штолю, Штоль наносит ему удары по затылку молотком из твёрдого пластика. Тот теряет сознание. Партизаны похищают 3 пистолета и 15 револьверов. (Это по официальным данным – в интервью 2007 г. Фолькертс будет отрицать своё участие в этой акции.)

20 июля, ФРГ. Лутц Тауфер, Бернхард-Мария Райснер, Карл-Хайнц Дельво и Ханна-Элиза Краббе, участники захвата стокгольмского посольства, осуждены каждый на два пожизненных заключения.

30 июля, Oберурзел (под Франкфуртом-на-Майне). Бригитта Монхаупт, Кристиан Клар и Сюзанна Альбрехт пытаются похитить Юргена Понто, президента Дрезден-банка, одного из 3 крупнейших банков ФРГ по балансовой сумме и численности персонала. Дрезден-банк активно сотрудничал с нацистами ещё с двадцатых годов, когда мало кто верил в приход последних к власти. 3 февраля 1926-го установил сотрудничество лично с Геббельсом. В годы Второй мировой поглотил множество польских, чешских и болгарских банков. Поражение Гитлера ему не помешало, ибо капитализма в Западной Германии никто не отменял. Сам Понто в Великую Отечественную воевал в центральной и южной России как истребитель танков.

Банкиру не к спеху принимать гостей – семья собирается в поездку в Южную Америку. Чемоданы упакованы, и даже опущены жалюзи в гостиной. Но партизаны уже приготовили для него, как для заложника, другую квартиру, гораздо ближе, в Хаттерсхайме-на-Майне. А отказать им неудобно – одна из красноармейцев, 26-летняя Сюзанна Альбрехт, дочь друга Понто, Ганса Христиана Альбрехта, и крёстная дочь Понто (соответственно дочь Понто – крёстная дочь отца Сюзанны). Я не одна, дядя Юрген, – говорит Альбрехт, – со мной друзья, у входа. Понто осведомляется у шофёра, как они выглядят. «Довольно хорошо», – отвечает тот (это будет вспоминать жена Понто, Игнес фон Хюльсен, в автобиографии 1991-го). Монхаупт и Клар – в костюмах и галстуках.

Пока банкир ищет вазу для букета роз в руках Альбрехт, Клар направляет на него пистолет. Понто сопротивляется (ударил Клара и попытался отнять у него оружие), получает 5 пуль от Монхаупт и Клара и умирает через 2 часа в университетской клинике Франкфурта-на-Майне.

Сюзанна Альбрехт не только дочь крупного буржуа и потомок двух дворянских родов по материнской линии, но и бывшая подруга Карла-Хайнца Дельво, участника штурма стокгольмского посольства, сказавшая ему в 1974-м после смерти Хольгера Майнса: «Нельзя допустить, чтобы продолжали погибать заключённые». Марксизмом заинтересовалась в Гамбургском университете, на факультете социологии. Сняла вместе с 6 сквоттерами левой ориентации квартиру без душа и ванны. Прежнюю жизнь вспоминала так: «Меня тошнит от свинины, икры и копчёного лосося». Выдавала красноармейцам деньги на поддельные документы. Наконец, вступила в РАФ весной этого года.

«Я пошла в революцию потому, что мне наконец стало невыносимо стыдно обжираться черной икрой, когда полмира голодает», – скажет она позже на суде.

Готовясь к похищению, рафовцы наблюдали за Понто, устроившись в квартире неподалёку, арендованной под вымышленным именем Адельхайд Шульц. В планировании операции участвовала и Зиглинда Хофман.

В заявлении РАФ касаемо данной акции (вопреки обычной практике партизан, подписанном лично Альбрехт) говорится: «В ситуации, когда прокуратура и органы государственной безопасности решили учинить расправу над заключёнными, нет смысла делать длинные заявления. В отношении Понто и выстрелов, настигших его в Оберурзеле, мы заявляем, что нам не совсем понятно, почему такие типы, разжигающие войны в “третьем мире” и уничтожающие целые народы, теряют самообладание перед лицом насилия, когда оно входит в их собственный дом». Красноармейцы требуют «немедленного освобождения всех политзаключённых ФРГ», в противном случае обещая продолжить атаки на «других членов эксплуататорского класса».

Жена и водитель Понто не могут опознать Монхаупт и Клара по фотографиям красноармейцев, имеющихся у полиции. Альбрехт сразу объявлена в розыск, и в этот же день Монхаупт переправляет её на конспиративную квартиру в Гамбурге. В октябре туда вломится полиция, но Альбрехт там уже не будет.

Немецкая буржуазия в панике. «Промышленники перешли на полулегальное положение. Полиция обеспечивала их круглосуточную охрану. Им рекомендовали свести к минимуму пребывание вне дома или офиса. Встречаться с ними могли только те, кого они хорошо знали и кому могли безусловно доверять» (историк Ханс Гросс).

Начало августа, Sensbechtal. Похороны Юргена Понто. Семья Понто вежливо дистанцируется от Альбрехтов, коим ужасно неловко за свою блудную дочь, впавшую в радикальный антифашизм. Игнес сообщает им, что их семьям лучше переживать каждой своё горе по отдельности. (В ближайшее время Игнес с сыном и дочерью переедут в США. Дочь, Коринна, помирится с Юлией Альбрехт, сестрой партизанки, только через треть века, а сын Штефан до сих пор не разговаривает с Альбрехтами.)

Присутствуют многие крупные немецкие буржуа. Например, Ганс-Мартин Шлейер. 16-летним, в 1931-м, примкнул к нацистам, как член их молодёжной организации. Эсэсовец (членский билет № 227014) с 18 лет. В 1937-м вступил в нацистскую партию; написал донос на ректора Гейдельбергского университета доктора Метца и отправил старого профессора в концлагерь. За ним – ещё десятки преподавателей, служащих и студентов. В 1939-м занялся «чисткой» – «ариизацией» и «нацификацией» – австрийского Инсбрукского университета, позже – Пражского университета. В 1941-м 26-летний Шлейер возглавил канцелярию президиума «Центрального союза промышленности Богемии и Моравии», руководя чешской промышленностью в интересах военной экономики Германии. Строил секретные объекты при помощи рабского труда политзаключённых военнопленных, подлежавших дальнейшей «утилизации». Уничтожил десятки тысяч человек – мирных граждан Чехии, советских, польских и югославских военнопленных, минимум 18 000 восточноевропейских евреев (минимальная цифра из приводящихся в литературе). На краткое время жизнь Шлейера попортило поражение вермахта в 1945-м – он попал было во французский лагерь для военнопленных. Впрочем, через 3 года оккупационные власти спохватились, что Шлейер против капитализма никогда не выступал, и французский офицер принёс ему – при освобождении – свои извинения. К началу денацификации в ФРГ Шлейер вопреки всем правилам уже имел заграничный паспорт. В день слушания его дела по денацификации Шлейер звонит из-за рубежа и сообщает, что не приедет, поскольку у него дела. Комиссию по денацификации так поразило, что крупному эсэсовцу выдала паспорт французская секретная служба, что дело по разбирательству касаемо Шлейера быстро свёрнуто.

Чехословакия требует его выдачи, заочно приговорив к смерти, на что правительство ФРГ неизменно отвечает, что Шлейер «слишком ценный кадр для промышленности страны».

Ныне Шлейер, «ценный кадр» – председатель Федерального объединения германских промышленников, председатель Федерального объединения западногерманских союзов работодателей (их 800), член правления Дрезденбанка и наблюдательных советов ряда корпораций. Сделал блестящую партийную карьеру – на сей раз не в нацистской партии, а в Христианско-демократическом союзе (вот такие «христиане», вот такие «демократы»). Впрочем, слово «демократия» (демо-кратия, народо-властие) Шлейер понимает весьма своеобразно, в духе капитализма: «Если федеральному правительству удастся добиться для рабочих права на участие в управлении предприятиями, если оно к тому же попытается установить контроль за капиталовложениями, это наверняка будет означать конец демократии» (то есть чем больше народ правит, тем меньше народовластия). В ХДС состоит и вся его семья. Мультимиллионер. Давит профсоюзы всеми доступными способами, обвиняя их в «коллективистских тенденциях». С 1963-го имеет репутацию лучшего борца с рабочими, устроив локаут 300 000 бастовавших металлистов земли Баден-Вюртемберг, в качестве председателя объединения металлопромышленников.

Лучшие друзья Шлейера – член правления ультраправых организаций «Германский фонд» и «Восточная Пруссия» Гейнц Бурнелейт и глава Христианско-социального союза известный реваншист Франц-Йозеф Штраус (последний в 1978–1988, до смерти, будет премьер-министром Баварии. По мнению коллег по партии, «босс боссов» (как принято называть Шлейера) планирует вскорости получить портфель министра.

В 1935-м Шлейер потребовал от сотоварищей более жёсткого отношения к евреям. Теперь из книг он предпочитает издания об Израиле. Наладил в Израиле прочные контакты с правыми националистами. Организует кампании в поддержку их лидеров и наставляет их по вопросам стратегии и оккупационной политики в Палестине.

Шлейер любит говорить, что склонен «защищать свои интересы скорее с наступательных, а не оборонительных позиций». Но сейчас он подавлен, как и вся буржуазия ФРГ – наступают уже не фашисты, а красноармейцы, как в 1945-м. И если советская Красная Армия доверяла США, а те реабилитировали фашистов на Нюрнбергском процессе, то немецкие красноармейцы уже не доверяют гринго, собственноручно отстреливая фашистов.

И Шлейер уныло замечает: «следующая жертва наверняка находится в этом зале». Впрочем, за себя он относительно спокоен – ещё в конце июня, на курорте Мерсбург, ему позвонил федеральный министр внутренних дел Вернер Майнхофер и сообщил, что государство берёт Шлейера под охрану. Его квартиры в Кёльне, Штутгарте и Меерсбурге охраняются полицией, сам он ездит в бронированных автомобилях в окружении полиции.

25 августа, Карлсруэ. Монхаупт, Клар и Боок приносят пусковую установку для ракеты в квартиру напротив Федеральной прокуратуры в Карлсруэ. Выстрел не удаётся – детонатор не срабатывает.

(В суде в 1981-м Боок скажет, что наблюдал за работниками офиса, изменил свои взгляды и вывел из строя таймер, предотвратив взрыв. Суд не поверит ему. В тюрьме он напишет воспоминания, где дистанцируется от РАФ, но не заслужит доверия властей. Вышло, как с Родевальдом, выдавшим Майнхоф, – от левых ушёл, но к правым прибиться не смог.)

Лето, ФРГ. Вновь выдан ордер на арест Элизабет фон Дюк, на основании её членства в РАФ. Ей удаётся скрыться.

5 сентября, Кёльн, Штутгарт. Продолжение «Наступления – 77» и первый день названного позже «Немецкой осенью».

Эсэсовец, союзник израильских властей и крупный бизнесмен Ганс Мартин Шлейер, напророчивший месяц назад, что следующая жертва присутствует на похоронах Понто, мчится в чёрном «мерседесе», рядом с шофёром сидит сотрудник службы безопасности. Ещё 2 полицейских следуют за ними в машине земельного ведомства уголовной полиции. После очередного поворота машины вынуждены остановиться. Дорогу блокировали жёлтый «мерседес», вставший поперёк улицы, и детская коляска у тротуара. Автомобиль Шлейера резко тормозит. Машина сопровождения сзади не успевает остановиться и врезается в него. Из стоявшего с левой стороны улицы микроавтобуса «фольксваген» выскакивает «Коммандо им. Зигфрида Хауснера» – 5 красноармейцев в масках, вооружённые 2 дробовиками, 2 полуавтоматическими винтовками и автоматом Калашникова.

Полицейский Рональд Пилер выскакивает из машины и трижды стреляет из пистолета, другой охранник, Хельмут Ульмер, производит 8 выстрелов из автомата. Оба промахиваются, и каждый расплачивается как минимум 3 смертельными ранениями. Третий охранник, Марчич, также приказывает долго жить. Водителя, Рейнхольда Брендле, одарили по-царски – в него всажено 60 пуль. Примерно за 1,5 минуты произведено минимум 119 выстрелов. Шлейера выхватили из автомобиля, втолкнули в автобус и умчали. Некий таксист, свидетель произошедшего, мчится было за партизанами, но из-за красного сигнала светофора прекращает преследование. В 17:36 прибывают 2 патрульные машины. Срочно перекрыты все улицы в радиусе 20 км, но безрезультатно.

Согласно воспоминаниям Петера Боока, Вилли-Петер Штоль заметил полицейского под прикрытием автомобиля, прыгнул на капот «мерседеса» и расстрелял полицейского сверху. Это явилось очень важным фактором в успехе операции – одни партизаны в тот момент расстреляли все патроны из магазина, другие не видели цель из-за автомобиля.

Остальные участники акции – Штефан Вишневски, Зиглинда Хофман и организатор – Бригитта Монхаупт. Железная Бригитта не одну неделю лично прослеживала маршруты Шлейера. Участником планирования была и Адельхайд Шульц. (Любопытно, что Шульц для слежки за Шлейером арендовала под вымышленным именем квартиру в том самом Университетском центре Кёльна, где проходили съёмки фильма по повести Бёлля, порождённой деятельностью РАФ.) Поначалу операция разрабатывалась с участием Рольфа Хайслера, настойчиво предлагавшего попробовать похитить Шлейера без убийства охраны, что было сочтено практически неосуществимым. Кончилось тем, что Монхаупт вывела экс-супруга из состава «Коммандо им. Зигфрида Хауснера».

В январе на телевидении Шлейер ответил журналистам на вопрос, как он относится к своему эсэсовскому прошлому: «горжусь им». Есть версия, что эта фраза и решила его судьбу.

Поздним вечером в тюрьму Штаммхайм прибывает наряд полиции и сотрудники прокуратуры. Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Ян-Карл Распе и Ирмгард Мёллер должны раздеться догола, их одежда тщательно обыскана, после чего они заперты в пустых камерах. (Ингрид Шуберт 18 августа была переведена в мюнхенскую тюрьму Штадельхайм.)

6 сентября, ФРГ. «Письмо Федеральному правительству» оставлено в почтовом ящике протестантского декана города Висбадена. В конверте фотография Шлейера с подписью: «Боевики Зигфрида Хауснера взяли в заложники президента Ассоциации предпринимателей и Федерации немецкой промышленности», и требование освободить 11 красноармейцев – Энслин, Баадера, Распе, Шуберт, Мёллер, Беккер, Хоппа, Дельво, Ханну-Элизу Краббе, Бернхарда Росснера и Гюнтера Зонненберга (помещённого в тюрьму тяжелораненным), выдать им по 100 000 марок и позволить улететь в выбранную ими страну. Освобождённых должен сопровождать в полёте известный 85-летний пастор Мартин Нимёллер (принявший сан после прихода к власти Гитлера и возглавивший движение церковного сопротивления нацизму).

Ещё в конверте записка от Шлейера: «Мне сказали, что если преследование РАФ продолжится, моя жизнь будет в опасности. Мне грозит смерть, если требования не выполнят. Но решение всё же не за мной».

Белый микроавтобус «фольксваген», использованный похитителями, найден вечером в гараже стоянки Вернер Вег многоквартирного кёльнского дома. В автобусе ещё одно письмо, с угрозой казнить заложника в случае невыполнения требований партизан.

В свете этих событий канцлер ФРГ Гельмут Шмидт создаёт и лично возглавляет «Кризисный комитет».

Более 100 политзаключённых по всей стране лишаются возможности общаться друг с другом и с внешним миром.

Следственный судья Верховного федерального суда Кун отдаёт распоряжение, исключающее защитников из «запрета на контакты», поскольку считает незаконным пресечение контактов адвокатов с подзащитными. Аналогично распоряжается и Высший земельный суд Франкфурта. Однако, узнав об адвокате, всё же не пропущенном в тюрьму, Кун признаёт, что не может осуществить своё распоряжение – он, судья, не может с группой судебных чиновников принять меры против тюремщиков.

(Закон о «запрете на контакты» действует до сих пор. Всего 4 депутата бундестага проголосовали против него, и никто из них нынче не депутат.)