Георгий Гапон. Вымысел и правда

Теперь о двух моментах в связи с этой историей. Церковь во всем любила порядок. И уж если Гапона допустили к экзаменам, приняли на 4-й курс, и он в конце концов окончил академию, то надо было пусть даже почти и год спустя, но зафиксировать причины происшедшего. Так, на наш взгляд, и появилась уже в сентябре 1903 года в документах академии запись о том, что Гапон отчислен с 3-го курса академии из-за несдачи экзаменов по 6 предметам.

И второе. В дальнейшем во многих изданиях будут писать о том, что Гапона приняли обратно в академию при поддержке охранного отделения, тем самым прозрачно намекая на его прямую связь с полицией. При этом чаще всего ссылаются на высказывание крупного жандармского чина того времени А. Спиридовича. Последний, думается, дал правильную оценку деятельности Гапона, и мы еще к этому вернемся. А сейчас лишь о нашем конкретном случае, по поводу которого А. Спиридович писал следующее: «…Гапона уволили из академии из-за какого-то недоразумения, но затем вновь приняли не без протекции со стороны охранного отделения, которое уже тогда знало Гапона и покровительствовало его работе среди бедного люда, находя его собеседования полезными»49. В своей книге А. Спиридович посвящает Гапону немного страниц – около 12. И нигде автор даже не намекает на то, что Гапон был агентом охранки. Речь идет о другом: деятельность Гапона среди фабричных устраивала в целом полицию, ибо его проповеди не содержали ничего угрожающего существующему строю. Ведь информация об этом поступала от всех шпиков и филеров, которые всегда присутствовали на проповедях Гапона, собиравших тысячи людей. Поэтому и департамент полиции, и церковная иерархия усматривали пользу именно в этой деятельности Гапона, и ему, конечно же, не нужно было иметь каких-то особых связей с полицией при решении своих учебных проблем, равно как и для охранного отделения России, которое располагало специалистами высшей квалификации в области своей деятельности, Гапон как агент департамента полиции не представлял, как думается, никакого интереса. Гапона ценили как проповедника добра и любви среди широких народных масс, ценили за его умение привлекать к себе массы. И мы переходим сейчас к этой странице его жизни и деятельности.

Уже говорилось о том, что к Гапону в период его конфликта с начальством Ольгинского приюта приходил ответственный чиновник охранного отделения Михайлов, выяснявший характер его деятельности среди паствы. Вскоре после восстановления Гапона в академии Михайлов вновь пришел к нему для разговора, после которого они оба приехали на Фонтанку, где размещался департамент полиции. Здесь впервые произошла встреча Гапона с 38-летним Сергеем Васильевичем Зубатовым, переведенным в августе 1902 года из Москвы в Петербург, чиновником особых поручений при департаменте полиции и возглавившим Особый отдел.

Зубатов, его жизнь и деятельность – это интересная тема для исследования, которая, на наш взгляд, пока еще не получила объективного освещения в трудах отечественных историков. Здесь же мы будем касаться этой личности, занимающей в нашей истории свое место, лишь постольку, поскольку она помогает нам раскрывать личность Гапона.

В юности Зубатов был среди московских народовольцев, но вскоре стал сотрудничать с полицией, а когда эта связь была раскрыта, перешел на службу в охранку, где быстро выдвинулся и возглавил ее московское отделение. Зубатов был автором смелой для России тех времен – на рубеже XIX и XX столетий – идеи: овладеть нарастающим рабочим движением путем экономических уступок ему и отстранить революционные партии от руководства рабочими массами. Делать это предполагалось, разумеется, при негласном содействии полиции, но под ее контролем. Воспринял эту идею и московский обер-полицмейстер Д.Ф. Трепов, знал о ней и генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Можно сказать, что Зубатов и Трепов были основателями так называемого «полицейского социализма», который в просторечии мы называем еще и «зубатовщиной». Вместе с тем надо сказать и о том, что сама по себе эта идея уже давно имела хождение в международном рабочем движении, она проникла, естественно, и в российское.

К тому времени, о котором мы сейчас ведем речь, эти взгляды уже получили довольно широкое распространение в рабочей среде. Зубатову удалось привлечь на свою сторону немало бывших революционеров, например видного народовольца Л.А. Тихомирова, бундовку М.В. Вильбушевич, пошедшего на службу в охранку М.И. Гуровича, Г.И. Шаевича… «Полицейский социализм» записал уже на свой счет ряд успехов: в 1901 году в противовес «Бунду» была создана «Еврейская независимая рабочая партия», тогда же в Москве сторонники Зубатова организовали «Общество взаимного вспомоществования рабочих механического производства», в феврале 1902 года в Москве была организована мощная манифестация возложения венка к памятнику Александра II при участии в ней тысяч рабочих.

Словом, политика приручения пролетариата с целью отвлечения его от политической борьбы, к которой он призывался революционными партиями, набирала темпы, прежде всего во второй столице. Надо полагать, что эти успехи и обеспечили в августе 1902 года перевод Зубатова в Петербург, чему в решающей степени, конечно, способствовала его аттестация Треповым и великим князем Сергеем Александровичем перед министром внутренних дел В.К. Плеве. Такова вкратце та обстановка, в которой осенью 1902 года и произошла первая встреча Гапона с Зубатовым, очень хотевшим, разумеется, заполучить в число своих сторонников влиятельного в ряде петербургских рабочих районов священника. Это и была главная причина, заставившая недавно прибывшего в Петербург Зубатова пригласить через Михайлова к себе для разговора Гапона. Тем более что Зубатов ведь тоже занимался «рабочим» вопросом, и, значит, он мог рассчитывать на интерес к себе и своим делам со стороны Гапона.

А именно к этому-то Зубатов и стремился, хотя в 1912 году Сергей Васильевич в своих воспоминаниях об этой первой встрече с Гапоном немножко лукавит, представляя дело таким образом, будто у него никакой заинтересованности в нем вообще не было и он пошел лишь навстречу просьбам третьих лиц. Так, Зубатов писал, что по прибытии в Петербург «местная администрация настоятельно стала убеждать» его «познакомиться с протежируемым» ею «отцом Георгием Гапоном, подавшим в градоначальство записку о желательности организации босяков», что «странность темы не располагала» его «ни к ознакомлению с запиской, ни к знакомству с автором», что «тем не менее» его «с Гапоном все-таки познакомили»50.

Наивно, конечно, слышать такое от высокопоставленного чиновника охранного отделения, да к тому же и вообще незаурядной личности. Но оставим это на совести Зубатова, понимая его положение: даже уже будучи в опале, он не выдает профессиональных тайн.

Итак, Зубатов встретился с Гапоном. Беседовали они у Зубатова и на другой день. Познакомился Гапон в эти дни и с доверенным лицом Зубатова московским рабочим И.С. Соколовым, который вместе с В.И. Пикуновым, С.Е. Устюжаниным, Ушаковым и некоторыми другими как раз в это время разворачивал в Петербурге работу по организации московского зубатовского двойника – «Общества взаимного вспомоществования рабочим механического производства», организованного в ноябре 1902 года. Гапон, кстати, был приглашен совершить богослужение на ближайшем собрании общества и дал на это согласие.

В беседах с Гапоном Зубатов рассказывал о своей деятельности в Москве по организации фабричных людей, развивал свои известные взгляды на рабочий вопрос, подчеркивая при этом, что он сначала выступал за интересы рабочих, находясь в революционном лагере, но затем понял, что этот путь ложный. Гапону прямо было предложено присоединиться к той деятельности, которую он, Зубатов, и его сторонники начали проводить среди петербургских рабочих. Гапон ответил, что подумает, что на рождественские праздники он поедет в Москву и познакомится там на месте с деятельностью рабочих союзов, после чего и решит, как ему быть с предложением Зубатова.

В первопрестольную Гапон прибыл в декабре 1902 года. В поездке его сопровождал И.С. Соколов, который и познакомил Гапона с председателем московского зубатовского общества М.Ф. Афанасьевым. Они виделись. По словам Гапона, Афанасьев был из рабочих, но жил в роскошных апартаментах и имел слугу. Афанасьев рассказывал о работе союза, куда входили механики, красильщики, текстильщики, пуговичники, парфюмеры, кондитеры, табачники – словом, представители, как мы сейчас сказали бы, легкой промышленности. Изучая «опыт» союза, Гапон встречался и с его бывшими членами, в частности с одним из своих учеников в прошлом и с неким журналистом. Последний открыто говорил Гапону, что союз, организованный полицией, делает все для отвлечения рабочих от политики, что многих его наиболее активных членов, занимающихся просвещением трудящихся, организаторы союза напрямую «подводят» под аресты, что все это заставило его, журналиста, а также профессора-экономиста московского университета И.Х. Озерова, согласившихся сначала читать лекции рабочим, вскоре уйти из этой организации. Внимательно слушая собеседников, Гапон, надо полагать, все это наматывал себе на ус.

6 января 1903 года Гапон присутствовал на богослужении в Вознесенском соборе, где были многие московские высшие чины во главе с обер-полицмейстером Д.Ф. Треповым. По словам Гапона, обстановка парадных мундиров и собственных поз присутствующих произвела на него удручающее впечатление: не этого он ожидал увидеть в столь великий день для каждого православного.

Итогом поездки Гапона в Москву стал его письменный доклад Зубатову с весьма негативной оценкой деятельности московского рабочего союза и с мнением о том, что единственный путь улучшения условий рабочего класса – создание независимых и свободных союзов51. Тексты доклада Гапон послал также Клейгельсу и митрополиту Антонию. В последнем Гапон высказывал мнение, что участие духовенства в таком движении лишь дискредитирует церковь52. Клейгельс и митрополит высказались против проводимой Зубатовым политики в рабочем движении.

И это было понятно. Набиравшая «темпы» российская буржуазия с самого начала встретила враждебно деятельность Зубатова в рабочем движении Москвы, и в Петербурге об этом не могли не знать. Дело в том, что фабриканты предпочитали говорить с рабочими с позиции силы, а не уступок, тем более экономических – российская буржуазия была еще молода и неопытна, а потому и не могла оценить всей важности для нее раскольнической деятельности зубатовцев в рабочем движении.

А в нем в отдельных районах страны, где уже действовали или начинали развертывать действия зубатовские рабочие организации (Москва, Петербург, Минск, Одесса), шел противоречивый процесс, пугавший буржуазию и ставивший в двойственное положение правительство. Ведь именно с ведома последнего с целью отвлечения рабочих от политической борьбы в центре и на местах создавались зубатовские организации.

Рабочие пошли в них, чтобы защищать свои интересы. Но как только трудящиеся начинали борьбу, она сразу же выходила за допускаемые правительством пределы, и зубатовские организации проявляли неспособность решить действительно жизненные для рабочих вопросы. Словом, в жизни все происходило, как в той старинной русской поговорке, когда стоячему с сидячим было трудно найти общий язык53.

И наш герой, Георгий Гапон, оказывается в центре – во всяком случае, не на обочине – всех этих происходящих в самой жизни процессов. У него много идей, переварить которые трудно, особенно тогда, когда не знаешь истинных целей всех участвующих в движении сил, хотя о чем-то можно и догадываться, а на другое – иметь свое, так сказать, боковое зрение, которое нередко уводит и в сторону. В этот-то водоворот и втягивался священник Гапон, подталкиваемый в него не только своим положением в жизни – студента духовной академии и пастыря человеческих душ, но и своими честолюбивыми замыслами в этой жизни. И для нас, конечно, важно при изучении фактов, свершившихся в то время, при оценке явления, имевшего место тогда, правильно расставить акценты, воздать каждому свое место в историческом процессе. Возможно, высказанное здесь не всех удовлетворит, кому-то покажется спорным, а для кого-то и вообще окажется неприемлемым. Но мы сохраняем надежду, что в любом случае будет дана «пища» для дальнейших размышлений над этой интересной страницей нашей истории, которая уже давно перевернута.

Итак, Гапон возвратился из Москвы в Петербург, имея на зубатовскую рабочую организацию свою точку зрения, которую он и изложил, как мы уже сказали, в докладах Зубатову, Клейгельсу и митрополиту Антонию. Думается, что с этого последнего момента и начинается, если так можно образно сказать, «восхождение» Гапона к той «вершине», с которой его все увидели не только в России, но и за ее пределами.

После подачи своих докладов наверх Гапон все чаще встречается с Зубатовым и Соколовым, его знакомят с некоторыми вожаками и приверженцами зубатовского движения – с руководительницей «Еврейской независимой рабочей партии» Марией В. Вильбушевич, деятелем этой же партии и организатором зубатовского рабочего союза в Одессе Г.И. Шалевичем, с заметной фигурой петербургского политического сыска М.И. Гуровичем54, который, в частности, «освещал» охранке деятельность в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и марксистских кружков. Познакомили Гапона также с одним из вождей сионистского движения в России И.Б. Сапира, с чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода В.М. Скворцовым и другими из окружения Зубатова или близко стоящих к нему лиц.

Разумеется, не из каких-то там альтруистических побуждений Зубатов вводил Гапона в круг людей из своего ближайшего окружения как из числа деятелей рабочих союзов, так и из видных лиц политического сыска России. Среди последних знакомыми Гапона стали Е.П. Медников, А.С. Скандраков. Гапон был нужен Зубатову, был нужен как человек, уже знающий фабричных и их жизнь, хорошо принимаемый ими, имеющий с ними самые дружественные контакты. Мы уже указывали и считаем нелишним сказать еще раз, что впоследствии Зубатов о своих связях с Гапоном будет вспоминать несколько свысока, с какими-то полунамеками, стремясь отодвинуть себя в сторону, но как бы стоять тем не менее над всеми, делать вид, что он и не знал-то ничего о Гапоне, будто тот и не особенно-то его интересовал. «Побеседовав со мной, – писал Зубатов, – он обычно кончал речь просьбою „дать ему почитать свеженькой нелегальщинки“, в чем никогда отказа не имел. Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно желторот, в рабочих делах совсем сырой человек, а о существовании литературы по профессиональному движению даже не слыхал. Я сдал его на попечение своему московскому помощнику (рабочему), с которым он затем не разлучался ни днем, ни ночью, ночуя у него в комнате и ведя образ жизни совсем аскетический, питаясь черным хлебом и маслинами. Тут выяснилось, что Гапон – вдовец и у него есть дети, состоит студентом С.-Петербургской духовной академии, пользуется покровительством пожилых знатных дам, градоначальника, митрополита и близких последнему лиц. Каждое утро вместе с моим московским приятелем Гапон являлся ко мне на квартиру (перед моим уходом на службу) для выяснения якобы своих теоретических разногласий со спутником. Все мои слова он заносил в записную книжку, так что обратил даже внимание этим моих родных, но я не придавал сему обстоятельству никакого значения, полагая, что это даже к лучшему: скорее усвоит себе должные взгляды на дело»55.

Мы не будем вступать здесь в полемику с именитым сыщиком, давшим такую характеристику Гапону, но и не можем согласиться с Зубатовым, представившим его будущим поколениям как какого-то неуклюжего простачка. У Зубатова, думается, говорит уязвленное самолюбие: ведь Гапон-то в целом «провел» его, а признаться в этом незаурядному российскому жандарму не хочется. Вот и «смягчает» многое Зубатов, кое-где тихонечко искажает факты, перемешивает их, смещает акценты. Конечно, Зубатов в момент написания статьи (1912 год) о своих встречах с Гапоном имел «преимущество»: он знал, что Гапона уже нет в живых. Но он не знал, видимо, как Гапон, будучи за рубежом (1905 год), изложил в печати свои контакты с ним, как он характеризовал их.

А Гапон думал обо всем этом совершенно по-другому. Он прекрасно сознавал, для чего нужен Зубатову. Но взгляды Гапона на свою роль среди рабочих расходились с мнением Зубатова по этому вопросу. Полагаем, что Гапон к этому моменту определился в выборе «своего» пути и во взаимоотношениях с Зубатовым и его ближайшим окружением, начинал исподволь реализовывать ту линию поведения среди фабричных, которая, как он считал, может привести к созданию подлинного рабочего союза, независимого от хозяев и властей. Себя, разумеется, он видел впереди такого союза.

Вместе с тем Гапон понимал, что отношения с Зубатовым и его людьми дают ему свободу действий, помогают устанавливать новые и укреплять старые связи с сильными мира сего. Он продолжал приглядываться к «работе» зубатовцев, видел, что их успехи связаны прежде всего с официальной поддержкой властей. Естественно, у него возникало желание использовать этот «опыт» в целях, которые он ставил перед собой, ведя проповеди среди рабочего люда. Вот почему Гапон хитрил, тянул время, уклонялся до определенной поры с ответом на предложение Зубатова о сотрудничестве, не давал пока на это своего согласия. И здесь мы на время оставим Гапона-проповедника и обратимся к Гапону-студенту.

Шла весна 1903 года. Приближались экзамены в духовной академии. Для Гапона это был заключительный курс учебы. Он усиленно готовился к экзаменам, тем более что, как и на предыдущих курсах, Гапон не очень-то жаловал академические лекции: значительное количество времени у него по-прежнему уходило, так сказать, на «общественные» дела. Академию он окончил под номером 35 из 52 студентов, по второму разряду56. Гапон написал и кандидатское сочинение – «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской». Другими словами, тема была взята им не из Священного Писания. Любопытен отзыв по поводу гапоновского сочинения, данный доцентом академии иеромонахом Михаилом: «Работа небольшая (70 стр.) и написана компилятивно большей частью. Признается, однако, вполне удовлетворительною для степени кандидата богословия»57.

Итак, академия была позади, а впереди Гапона ждала неплохая жизненная перспектива, но он отказался от двух заманчивых предложений: одно от ректора – постричься в монахи и сделать карьеру, а другое от митрополита Антония – занять профессорскую кафедру в одной из провинциальных семинарий58. Гапон остался в Петербурге, и мы теперь знаем почему – он обдумывал вопрос о включении в ту область деятельности, которой занимался Зубатов и его люди. Разумеется, Гапон преследовал при этом свои цели. Был ли он готов к миссии проповедника, возлагаемой самим на себя? Если не принимать во внимание «высокие материи», а руководствоваться лишь стандартами и мерками той житейской среды, которая окружала Гапона, того общества, в котором он жил и к которому принадлежал, то на этот вопрос можно ответить положительно. Почему мы так думаем?

Известно, что память человека обычно носит «избирательный» характер: он, как правило, обращает внимание на то, что кажется ему наиболее значительным. И в этом плане почти все современники Гапона сходятся на целом ряде черт его поведения. Фигура Гапона сложная, и к ней не подойдещь с прямолинейной меркой. Тем не менее определенная повторяемость каких-либо оценок говорит об устойчивости той или иной линии в характере личности.