Георгий Гапон. Вымысел и правда

В связи с «учебным» делом Гапона обратим внимание на один момент. Его прошение о поступлении в духовную академию рассматривалось учебным комитетом при Святейшем Синоде раньше, чем оно было заслушано самим Синодом. По сути дела, в комитете уже были подготовлены все необходимые материалы для положительного решения Синодом вопроса о Гапоне. Здесь, безусловно, сыграли свою роль высоко положительные рекомендации Гапона как священнослужителя. Вместе с тем и хождение самого Гапона по лестницам церковной иерархии, резко отрицательно обрисованное им в автобиографии, стало для него тем не менее весьма полезным, поскольку он приобрел очень весомые связи с верхами церкви. А устанавливать эти связи, производить впечатление на собеседников Гапон умел.

Итак, допущенный к экзаменам Гапон сдал их, как он писал в автобиографии, «блестяще». Получив персональную стипендию, он стал студентом, поселился в здании академии и приступил к занятиям. Он полагал, что в стенах академии найдет ответ о смысле жизни, сможет свободно, не стесняемый никакими предрассудками, искать истину, словом, приобрести то, что помогло бы ему служить правде и народу. Однако его ждало очень скорое разочарование. Гапон видел, что большинство студентов мало интересуются религиозными и нравственными истинами, учение носило формальный и схоластический характер, изучался не дух, а буква Священного Писания, многие преподаватели не соответствовали своему назначению.

Гапон старался серьезно относиться к тем сочинениям, которые иногда задавались студентам и которые интересовали академическое начальство. Однако уже по поводу первой его работы Гапону было сказано, что он должен не рассуждать относительно Евангелия, а лишь учить мысли Святых отцов. Когда же Гапон в другом сочинении попытался затронуть вопрос о положении рабочего класса и о необходимости общения между церковью и народом, то эта тема вообще была забракована, а ее автору сделали еще большее внушение – пригрозили исключением из академии20.

Как-то петербургский архиерей Вениамин, слышавший от преосвященного Илариона о Гапоне, пригласил последнего на проповедь для рабочих в целях повышения их нравственности. Вероятно, это был для Гапона первый непосредственный контакт с большой массой фабричных людей, заполнивших церковь и слушавших священника, говорившего им о заповедях и Страшном суде. По их угрюмым лицам, на которых лежала печаль страданий, Гапон чувствовал, что их не удовлетворяет проповедь, что они нуждаются в поддержке. Поэтому на следующем таком же собрании Гапон высказал мнение, что предварительным условием нравственного и религиозного воспитания рабочих является улучшение экономических условий их жизни, а для этого необходима организация фабричных для взаимной поддержки и действий. Однако, выступая перед рабочими, Гапон сознавал, что не смог указать пути к действительному улучшению их судьбы.

И он снова впадает в отчаяние от того, что ничем не может помочь народу, который призван наставлять. Угнетает Гапона, видимо, также и то, что духовная академия, куда он так стремился попасть, не оправдывает его надежд. Гапон перестает участвовать в миссионерской деятельности, начинает задумываться о монашестве, у него снова нарастает душевный надлом, который сказывается на его здоровье. Гапон заболевает, его болезнь удостоверяется врачом академии Д. Пахомовым21. В результате он не сдает своевременно положенных сочинений и экзаменов. Его оставляют на повторительный курс. А сам он получает отпуск и с помощью своих друзей, а также при поддержке академии уезжает для поправки здоровья в Крым.

В Крыму он сначала останавливается в предместье Ялты, часто бывает в городе, где наблюдает резкие контрасты между богатством и бессмысленной роскошью, с одной стороны, и вопиющей бедностью и запустением – с другой. Гапон познакомился здесь с епископом таврическим Николаем, который предложил ему жить в Балаклавском Георгиевском монастыре. Гапон посещал Балаклаву и везде видел, по его словам, роскошь и нищету, а соседние монастыри, в которых он побывал, характеризовал как «питомники порока и рассадники народного суеверия»22.

Однако свежий воздух, близость моря, встречи с интересными людьми делали свое дело. Гапон постепенно восстанавливает свое здоровье и душевное равновесие, он уже не думает об уходе в монастырь, а, наоборот, желает вернуться в мир. Большое влияние на него оказали беседы с художником В. Верещагиным, призывавшим Гапона, как и некоторые другие его новые знакомые из числа интеллигенции, снять рясу и употребить свою энергию на более полезную работу, которой очень много в этом мире. Современники так рисуют портрет Георгия Гапона тех лет: «На вид о. Георгий имел в то время лет около тридцати. Среднего роста, стройный, ловкий, о. Георгий обладал недюжинной физической силой. Черты его очень смуглого лица, окаймленного густыми, волнистыми волосами и бородой цвета воронова крыла, были правильны и красивы. Особенно хороши были на этом лице черные мягкие глаза, с прекрасным разрезом и густыми совершенно черными ресницами. Обладая недурным голосом, о. Георгий охотно и помногу пел и чаще всего – песни на слова Шевченко, которого он очень любил читать вслух. Темперамент о. Георгия был типичный малорусский: впечатлительный, особенно к красотам природы, мягкий, нежный и в то же время пылкий, решительный, увлекающийся и гордый. Он был очень податлив на ласку, но задевать свое достоинство, самолюбие не позволял никому, невзирая на ранги»23.

Гапон вернулся в Петербург с новыми силами и надеждами 2 ноября 1899 года24. Около года он пробыл в Крыму. «Я решил продолжать свои занятия в духовной академии с тем, – напишет позднее Гапон в своей автобиографии, – чтобы, получив там ученую степень, поступить на такое место, которое позволило бы мне всецело посвятить себя работе среди рабочего класса столицы. Занятиям в академии я решил отдавать ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы выдержать экзамены, а остальное время посвящать сближению с рабочими»25. Таковы были планы Гапона. Думается, что это было началом того восхождения, вершиной которого стало 9 января 1905 года.

Итак, Гапон сознательно поставил перед собой цель, которой решил добиваться. Но для этого ему надо было прежде всего войти в русло учебного процесса академии, причем начинать опять с первого курса. И, вернувшись в Петербург, Гапон прежде всего обратился к руководству академии с просьбой освободить его от написания первого семестрового сочинения, поскольку таковое было им подготовлено еще в предыдущем учебном году. Принимая во внимание, что его прошлое сочинение было подготовлено удовлетворительно, совет академии освободил Гапона от повторного написания этой работы.

Вскоре после начала занятий, 28 декабря 1899 года26, Гапона для беседы пригласил Саблер. Последний, узнав о возвращении Гапона, предложил ему участвовать в проповедях в церкви Скорбящей Божьей Матери, в которой Саблер был церковным старостой. Церковные власти намеревались организовать там «Общество ревнителей разумно-христианского проведения праздничных дней»27. Церковь эта находилась в Галерной Гавани, часто подвергавшейся наводнениям и населенной беднотой. В этом же квартале располагались Балтийские верфи, многие другие промышленные предприятия. И Гапон стал выступать в церкви Скорбящей Божьей Матери перед местным населением с проповедями о долге, о счастье. Интерес к нему со стороны паствы быстро рос, в помещении часто собиралось по две и более тысяч человек, и здание их не вмещало.

Гапон, конечно, понимал, что за словами должны следовать дела. Желая хоть чем-то помочь людям, посещающим его проповеди, улучшить свою жизнь, он обдумывает план организации братства для взаимной помощи. Идея была одобрена настоятелем церкви Скорбящей Божьей Матери, благосклонно отнесся к ней архиерей-ректор академии, знали об этом и рабочие. Но претворить в жизнь этот план не удалось из-за отказа высшей церковной иерархии, в частности Саблера. Безусловно, сказалось здесь ревностное отношение части духовенства к успехам Гапона среди прихожан, росту его авторитета среди них. Но главное, думается, заключалось в другом, в сути плана Гапона, который предоставлял рабочим возможность быть независимыми от церковной иерархии. Вот что об этом потом напишет Гапон: «…вся суть моего плана была в том, что это будет постоянная организация и все управление будет всецело в руках самих рабочих и что это воспитает в них самоуважение и уверенность в возможности кооперации»28.

Потеряв надежду претворить в жизнь свою идею о братстве взаимопомощи, Гапон отказывается продолжать проповеди в церкви Скорбящей Божьей Матери. Но контакты с рабочими, особенно Балтийской верфи, оказались полезными Гапону, поскольку расширяли его познания жизни, приобщали его к другим формам работы среди масс. Тогда Гапон, как вспоминал он впоследствии, «еще не думал о необходимости политических реформ и говорил рабочим, что трудовой организацией они добьются лучших результатов для себя, чем столкновением с правительством»29. В письмах этого периода знакомым он сообщает о своих беседах с простым народом. Так, в одном из них, от 19 января 1900 года, Гапон пишет, что изучает славянофильство, читает, в частности, А.С. Хомякова30, интересуется вообще движением 40-х и 60-х годов XIX века, что ему «хочется узнать отношение» Тургенева к движению 60-х годов31.

Неплохо идут у Гапона и занятия в академии: на второй курс, а это уже был 1900 год, он переводится под номером 25 из 65 студентов32. На этом курсе Гапону предложили быть главным священником во втором приюте Синего Креста – отделении Общества попечения о бедных и больных детях. Оно находилось в рабочем квартале. Одновременно его пригласили проповедовать Священное Писание в Ольгинском доме для бедных – Детском приюте трудолюбия святой Ольги. Последнее заведение было примечательно тем, что оно находилось под покровительством императрицы. Начав работать в этих двух детских приютах, Гапон очень скоро завоевал расположение своих подопечных. Кроме того, желая доискаться до причин бедности, он посещал ночлежные дома, петербургские притоны, рабочие кварталы, где любил и умел разговаривать с людьми. В установлении контактов с ними ему помогали ряса священника, своеобразная речь, задушевный тон. В своей автобиографии Гапон писал: «Они нашли во мне друга, я же нашел, что даже на этом „дне“, где все человеческое было забито и искажено, сила искреннего доброжелательства могла возродить даже тех, кто считался безвозвратно потерянным»33.

Разумеется, эта последняя своеобразная деятельность священника не могла не дойти до властей и не заинтересовать полицию. Петербургским градоначальником в то время был генерал-лейтенант Н.В. Клейгельс, и Гапону как-то было предложено явиться к нему в канцелярию. Между ними состоялся разговор, в котором Гапон объяснил причины своего интереса к беднякам, а генерал, не усмотрев в этом «политики», проявил к сказанному определенную заинтересованность. Через некоторое время Гапон подал Клейгельсу доклад о необходимости устройства рабочих домов в городах и рабочих колоний в деревнях, в которых посредством труда возвращали бы обществу людей, попавших на «дно» жизни. Другими словами, в докладе Гапона речь шла о полной реформе рабочих домов, которыми в то время ведал генерал Максимович и покровительствовала сама императрица Александра Федоровна. Надо сказать, что, помимо критики существующих рабочих домов, Гапон разработал проект о кооперативе безработных и о предоставлении ему подрядов на общественные работы, а также о земледельческих исправительных колониях для детей.

Копию своего доклада Клейгельсу Гапон переслал Максимовичу, которому эти проекты понравились, и он, в свою очередь, распорядился отправить один отпечатанный экземпляр Танееву. Последний был начальником императорской канцелярии, имел прямое отношение к комитету попечительства, будучи его вице-председателем, и, разумеется, рассказал о докладе Гапона императрице, которая возглавляла этот комитет. Благожелательное отношение к проектам Гапона со стороны высоких инстанций определялось прежде всего тем, что во всех предлагаемых им учреждениях церковь всегда фигурировала как центр религиозного и нравственного влияния на работных людей. И Александра Федоровна пожелала обсудить доклад в своем присутствии и пригласить Гапона на заседание комитета для дачи пояснений.

Все перипетии этого дела доходили, конечно, до Гапона. Внимание высокопоставленных особ к его докладу воодушевляло Гапона, наполняло его радостью и ожиданием исполнения задуманного. От этого голова могла вскружиться у кого угодно. И Гапон, безусловно, не был исключением, все это льстило его самолюбию. Гапон, например, с гордостью пишет в одном из писем этого периода, что на устройство при церкви, где он выступает с проповедями, читального зала с электрическим освещением отпущено 51 тысяча рублей, главным образом по линии морского ведомства34. Дела у Гапона, казалось бы, идут неплохо. Сам он живет в это время на Васильевском острове по Большому проспекту, на 22 линии в доме № 1135. Отсюда ему было недалеко ходить и до прихода Синий Крест, который также находился на 22 линии Васильевского острова. Гапон живет один, вдовствует. А его дети, Мария и Алексей, находятся у родителей Гапона36.

Однако время идет, а проекты Гапона никто не обсуждает. Да и не собирается этого делать. Тем не менее Гапон, этот незаурядный священник-провинциал, заинтересовал собой не только академическое начальство, но и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду, для него открылись двери гостиных ряда титулованных особ. Гапон знакомится с С.П. Хитрово, вдовой покойного гофмаршала Хитрово, бывшего русским посланником в Японии, со статс-дамой ее величества Е.А. Нарышкиной, с другими лицами, часто бывавшими при дворе. Все эти новые связи Гапон стремится использовать не ради личной выгоды, а прежде всего в целях претворения в жизнь своих планов, помощи обездоленным и бедным.

Между тем параллельно деятельности в приютах и выступлениям Гапона с проповедями перед рабочими продолжается его учеба и в академии. В 1901 году он переводится на 3-й курс под № 47 из 59 студентов37. Учится Гапон, как видно из этих данных, хуже, чем на 2-м курсе. Объясняется это, безусловно, тем, что он все больше внимания уделяет своей работе вне стен академии, все сильнее втягивается в дела, предсказать исход которых заранее никто не мог.

В приюте Синего Креста Гапона избирают заведующим. Академическое начальство и митрополит петербургский и ладожский Антоний довольны Гапоном. В качестве руководителя приюта ему приходилось иметь дело с председателем комитета всех приютов сенатором Н.М. Аничковым, большим любителем пожить в свое удовольствие за счет казны. В подпитии Аничков часто и много рассказывал Гапону о различных махинациях, о своих похождениях, о нравах, царящих во дворце. В свою очередь, Гапон, поверив первоначально в искренность и доверительность рассказываемого Аничковым, говорил последнему о своих планах работы среди нещадно эксплуатируемого народа, о своем желании как-то объединить рабочих и помочь им в улучшении их жизни.

Общаясь с фабричным людом, Гапон, по его словам, пришел к убеждению, что «если сплотить всю эту массу рабочих и научить ее, как отстаивать свои интересы», то это оказало бы огромное влияние «на улучшение условий труда в России»38. Именно в этот период Гапон получает предложение от княгини М.А. Лобановой-Ростовской, являвшейся председательницей Петербургского комитета Российского общества Красного Креста для оказания помощи увечным воинским чинам и их семействам, стать священником в столичном отделении этой организации. Предложение было весьма лестным, и Гапон его принимает, решая одновременно отказаться от места в Ольгинском приюте. Последнее было, видимо, связано с личными мотивами: одна из воспитанниц ему нравилась. О решении Гапона оставить Ольгинский приют и стать священником в организации Красного Креста митрополит Антоний знал и в принципе его одобрил.

Однако начальство приюта было против ухода Гапона, опасаясь, что это может вызвать сокращение паствы. Назревал конфликт, который подогревался и Аничковым. Последний прежде всего не мог простить Гапону ту критику, которая содержалась в его докладе Клейгельсу по поводу приютов. Гапон, как известно, прямо писал, что они содержатся плохо и не соответствуют своему назначению. Аничков, интерпретируя свои разговоры и застольные беседы с Гапоном, довел до сведения охранного отделения о его якобы революционных взглядах, противоречащих существующему строю. Кроме того, с ведома Аничкова и не без его участия стали распространяться и слухи о не совсем нравственном поведении священника Гапона в отношении воспитанниц Ольгинского приюта. А повод для того, чтобы посудачить вокруг этой грязной сплетни, был, если иметь в виду заинтересованное, как мы уже сказали выше, отношение Гапона к одной из воспитанниц – Александре Уздалевой.

Все это, разумеется, начало опять сказываться и на учебе Гапона. Имеются сведения о том, что он обращался к совету академии с прошением об оставлении его на повторное обучение на 3-м курсе, представил даже медицинское заключение на этот счет, но совет постановил «отклонить его просьбу за отсутствием законных оснований к ее удовлетворению», хотя, как мы уже знаем, аналогичная его просьба на первом курсе не считалась незаконной и была удовлетворена39.

А конфликт вокруг Гапона между тем разрастался. Летом 1902 года отношения руководителей приюта и Гапона обострились до предела. 2 июля он даже выступил перед паствою с речью, направленной против приютского начальства. Приблизительно в это же время охранное отделение через чиновника особых поручений при департаменте полиции Н.Н. Михайлова вышло на Гапона в связи с информацией, полученной от Аничкова. Михайлов имел беседу с Гапоном, рассказавшим о своей работе среди фабричных. Чиновник охранного отделения, по словам Гапона, отнесся к нему «с большим вниманием и дружелюбием, высказав при этом свое сочувствие освободительному движению»40. Заметим здесь, что Н.Н. Михайлов был опытным работником охранки, «специализировавшимся» на работе среди оппозиционных групп либерального толка, проповедовавших борьбу с правительством «на легальной почве».

В итоге всех этих накопившихся страстей, связанных, если так можно сказать, с делом Гапона, последний, будучи человеком эмоциональным и не всегда уравновешенным в своих поступках, по характеру вспыльчивым и резким, решил «хлопнуть дверью». Не поставив в известность ни приютское и ни академическое руководства, не испросив их разрешения, Гапон уехал в Полтаву, захватив с собой окончившую курс воспитанницу приюта Александру Уздалеву.

К слову сказать, до самой смерти Гапона она оставалась его гражданской женой; от совместной жизни с Сашей, как обычно все называли вторую жену Гапона, они имели двух детей41. Уехав с ней в Полтаву, Гапон, по всей вероятности, познакомил ее со своими родителями, с детьми от первого брака. Не исключено, что он получил и родительское благословление.

Покинув Петербург, Гапон не сдал экзаменов за 3-й курс, и расплата за все его деяния последовала незамедлительно. 17 июля 1902 года он был официально освобожден от должности настоятеля Ольгинского приюта, а затем и исключен из числа студентов духовной академии. По словам Гапона, все это произошло тогда, когда митрополита Антония временно замещал епископ нарвский Иннокентий, к которому и поступили в это время от недругов Гапона все жалобы на него. Правда, здесь надо добавить, что вернувшийся к исполнению своих обязанностей митрополит Антоний утвердил решение совета академии об исключении Гапона.

Прежде чем продолжить рассказ о Георгии Гапоне, остановимся коротко на двух моментах лета 1902 года, характеризующих в некоторой степени его личность. Очень много написано и сказано о том, что освобождение от должности в Ольгинском приюте и исключение из студентов академии было связано с безнравственным поведением Гапона. Думается, что если бы это было так, то на его учебе и карьере священника можно было бы сразу поставить крест: Гапон тогда еще ничего из себя не представлял, и петербургский высший свет, только открывавший для него свои гостиные, вряд ли ему это простил бы. Характерно, что о безнравственности Гапона в связи с делами лета 1902 года стали писать и говорить только после его смерти, когда, полагаем, надо было замести следы и спасти честь мундира, опорочивая опального попа. В дальнейшем мы еще не раз будем возвращаться к вопросу «кто и что был Гапон», а пока относительно этих конкретных событий скажем следующее.

Хотя старинная русская пословица и гласит, что «нет такого человека, чтоб без греха век прожил»42, однако о безнравственности Гапона в истории с воспитанницей Ольгинского приюта говорить не приходится. Бывший в ближайшем окружении Гапона и работавший с ним в течение двух лет И. Павлов, который впоследствии первым обвинил его в провокаторстве, так писал об этой истории. «Имеющиеся в печати указания, – подчеркивал он, – на случаи взятия несколькими родителями своих детей из приюта можно истолковывать различно и даже в пользу Гапона: как протест против его ухода, так как детей брали после этого…Тот факт, что он взял из приюта молоденькую девушку и жил с нею, как с женою, факт, поднявший столько шуму в некоторых „высокопоставленных кругах“, по моему мнению, говорит лишь в пользу Гапона»43. По материалам приюта за 1902 год явствует, что имелось 9 случаев взятия воспитанниц родными, что происходило это в августе-сентябре, то есть тогда, когда Гапон был уже освобожден от должности44. Истинной причиной увольнения, кроме зависти и сплетен в отношении Гапона, было, несомненно, то, что церковь не могла и не имела права одобрить гражданский брак священника с воспитанницей.

Что же касается исключения Гапона из числа студентов духовной академии, то здесь дело обстояло много прозаичнее. Он ведь действительно, не сдав ни одного предмета за 3-й курс, уехал без разрешения в Полтаву. Естественно, что такое его поведение, несмотря ни на какие связи Гапона с «сильными мира», вряд ли могло быть одобрено начальством академии. Достаточно было лишь повода, и ершистый Гапон его дал летом 1902 года. Никакого обоснования исключения Гапона тогда не было сделано. А вот уже позднее, как говорится, задним числом, в материалах за 1902/1903 учебный год, то есть тогда, когда Гапон уже закончил академию, в докладе секретаря совета академии говорится, что «по определению совета академии от 16 сентября 1903 года за № 3, утвержденному 21 сентября, студент 3 курса священник Георгий Гапон был уволен как не сдавший переходных экзаменов по 6 предметам и не представивший в том объяснений»45.

Почему же понадобилась такая запись в документах академии, да еще сделанная значительно позже происшедших событий? В некоторых изданиях о Гапоне говорится, что это остается загадкой, в других – содержится намек, будто Гапон, дескать, к этому времени уже состоял на службе в полиции. Полагаем, что тут нет никакой загадки, равно как и неправомерно будет связывать этот момент из биографии Гапона с началом якобы его деятельности в интересах охранного отделения. Дело обстояло, на наш взгляд, гораздо проще.

Уехав из Петербурга в Полтаву, Гапон, как это уже случалось с ним и еще не раз будет происходить, вскоре немного поостыл, пришел в себя, и не исключено, что и посоветовался со своими старыми полтавскими знакомыми на предмет, а что же теперь дальше он будет делать. В итоге через сравнительно небольшой промежуток времени Гапон снова появился в Петербурге. Занятия в академии уже начались, и Гапон обращается к митрополиту Антонию с просьбой разрешить ему вернуться в стены духовного учебного заведения.

И здесь, как нам думается, не исключено, что Гапон, прежде чем обратиться к митрополиту, побывал у Михайлова на службе – в департаменте полиции с просьбой поддержать его прошение о возобновлении учебы в академии – ведь, по словам Гапона, у него сложились хорошие отношения с Михайловым во время встречи с ним «по делу об Ольгинском приюте». Во всяком случае о таком визите Гапона к Михайлову поведал филер Петербургского охранного отделения некий Евгений Зайцев, который после Февральской революции был заключен в тюрьму и, давая показания о своей работе, коснулся и посещения Гапоном охранки именно в этот период; при этом филер говорил, что Гапон прибыл открыто и, не стесняясь посторонних, требовал встречи с Михайловым46.

Словом, в итоге митрополит Антоний 16 октября 1902 года наложил на прошении Гапона резолюцию: «Разрешается священнику Гапону для зачисления в студенты академии на IV курс держать экзамены по тем предметам, по коим вследствие болезни он не сдавал, теперь же, сроком до 15 ноября»47.

И совет академии – в несколько необычное время, конечно, допускает его к экзаменам по 6 несданным им предметам, по которым Гапон получает неплохие отметки: по патриотике – 4, пастырскому богословию – 4,75, истории и обличению русского раскола – 4, истории и разбору западных исповеданий – 3,75, русской церковной истории – 4 и Священному Писанию Ветхого Завета – 4; средний балл за 3-й курс ему вывели 4,088, и Гапон был принят на 4-й курс академии48.