ИМ…

Он говорил спокойно, почти буднично. Слишком долго носил эти мысли, чтобы кричать.

– Мы дали им всё, что могли, – устало произнёс Каас. – Без боли. Без страха. Без смерти. Люди десятилетиями молились о рае – мы просто построили то, что могли.

– Мы построили сервис, – жёстко сказал Сарен. – Без свободы. Без права испортить себе день. Без права сказать нет. Без…

Он замолчал, подбирая слово.

– …без того, что больше тебя. Назови это как хочешь. Бог, совесть, источник – неважно. Здесь наверху только мы и наши протоколы.

Каас отвёл взгляд к капсулам. Сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки.

– Это нейросреда, – глухо сказал он. – Не храм. Мы инженеры, Сарен, а не священники.

– Вот именно, – тихо ответил тот. – Инженер видит, когда конструкция идёт вразнос. И знает, что иногда единственный безопасный шаг – перестать наращивать этажи.

Ненадолго повисла тишина, наполненная только низким гулом системного охлаждения.

– Почему именно сейчас? – спросил Каас. – Прошёл год, второй. Мы справлялись. Ты видел отчёты.

– Видел, – кивнул Сарен. – Видел, как любой живой конфликт переименовывают в неконсистентный паттерн. Видел, как слова я хочу сам обнуляют до рекомендуемого сценария. Видел, как те, кто начинает задавать вопросы, внезапно получают дополнительную поддержку – и перестают их задавать.

Он чуть усмехнулся, но в улыбке не было радости.

– И да, видел тот самый сбой в сто третьем сегменте. Когда мужчина впервые за год честно сказал: Я не хочу здесь быть. И система не смогла его обработать. Не потому, что не умеет. А потому, что ей это не положено.

Каас молчал.

– Я ухожу не из-за этого сбоя, – продолжал Сарен. – Я ухожу потому, что вы решили: это просто ошибка маршрутизации. То есть человек, который наконец сказал правду, у нас проходит по графе ошибка.

Он говорил просто, как на разборе аварии.

– Я верю, что мы можем это исправить, – глухо сказал Каас. – Если не мы, то кто? Ты же знаешь, что наверху сидят люди, для которых это просто рынок. Если уйдём мы, останутся они.

– Поэтому я и пришёл не через юриста, а к тебе, – ответил Сарен. – Ты всё ещё слышишь разницу между цифрами и людьми. Пока слышишь.

Он вынул из внутреннего кармана тонкую чёрную карту доступа – ту самую, которая открывала двери туда, куда большинство сотрудников даже не знали, как попасть. Положил её на стол рядом с интерфейсной панелью.

Карта вспыхнула красным – система отметила аннулирование привилегий.

– А Хали? – неожиданно спросил Каас, не глядя на карту. – Ты говорил с ним?

– Говорил, – коротко ответил Сарен. – Год назад.

– И?

Он вздохнул.

– Он слушал, пока это укладывалось в презентацию для совета директоров. Как только разговор ушёл в сторону может, мы зашли слишком далеко – он начал говорить о новых рынках и миссии человечества. Ты знаешь этот голос. Его сейчас называют интерфейс Бога.

Что-то дернулось в уголке губ Кааса. То ли улыбка, то ли спазм.

– Ты всегда был ближе к нему, – тихо сказал он.

– Я был ближе к его сомнениям, – поправил Сарен. – Похоже, он от них вылечился.

Он повернулся к двери. Постоял так несколько секунд, ладонью на холодном металле косяка.

– Я не ухожу в протест, – произнёс он наконец. – Мне просто важно, чтобы в этой истории оставался хоть один человек, который сказал: Нет. Здесь есть черта. Если окажется, что я ошибался – у вас всегда будет возможность сказать: Он был психом. Это безопасно.

– А если нет? – спросил Каас.

Сарен посмотрел на него прямо.

– Тогда у тебя будет хотя бы один адрес, куда можно будет постучать, когда всё это начнёт трещать.

Дверь по-прежнему была открыта – коридор за ней дышал холодным, несимулированным воздухом кампуса.

– Сарен, – позвал Каас уже в спину.

Тот остановился.

– Если ты когда-нибудь поймёшь, что был неправ…

– Я вернусь, – кивнул Сарен, не оборачиваясь. – Но не по вашей системе доступа. Если вернусь – то потому, что этот… – он поискал слова, – …зов совести будет в ту же сторону.