Дитя темных дел

Я вырвала руку, как обожженную. Ладонь и правда горела.

— Хватит! — выкрикнула я, и голос мой сорвался на визг. — Это все вранье! Старые бабьи сказки! Я ни за кем не пойду! Ни в какую тьму!

Я обернулась, ища поддержки у Анджело. Он стоял бледный, как полотно, но заметив мой сигнал, сразу же оказался рядом.

— Скажи что-нибудь про его новый трюк! — почти закричала я, хватая Анджело за рукав. — Про огненный обруч! Скажи, что все будет хорошо!

Злата медленно опустила голову, укрывшись в складках своей выцветшей шали, как улитка в раковине.

— Близкого будущего я не вижу, цыпочка, — прошептала она, и голос ее снова стал старческим и безразличным. — Только далекое будущее. А далекое… оно уже начертано. И твой холодный огонь… он уже здесь. Он уже смотрит на тебя. Ты сама скоро узнаешь его.

Тишина в шатре напугала меня. Даже Гигант перестал жевать. И в этой тишине я вдруг снова почувствовала на себе тот самый, ледяной, оценивающий взгляд. Будто глаза того незнакомца пронзили брезентовые стены и нашли меня и здесь, среди своих, выставив напоказ всю мою нищету, страх и обреченность.

Я схватила кубок с вином и залпом осушила его, но холод внутри не проходил. Он только крепчал, сжимаясь ледяным комом под ребрами. Предсказание бабки Златы отложилось у меня в голове, как смрадный туман. И самое страшное было то, что в его безумных, обрывчатых образах я с ужасом узнавала очертания собственного будущего.

Глава 7

Прошла неделя. Неделя, пропитанная запахом горящей пакли и лихорадочной, безумной подготовкой к фестивалю, выжигавшей из нас все соки. Завтра Анджело должен был наконец совершить свой трюк.

Утром, в день представления, я сидела на прохладном полу нашего фургона, а Анджело стоял ко мне спиной, неподвижный, как изваяние. Его спина, обычно гибкая и живая под моими пальцами, сейчас была напряжена, каждая мышца вырисовывалась под кожей.

Я рисовала. Не мелками, не углем. Кончиком указательного пальца, окунутого в белую тальковую пудру — ту самую, что он втирал в ладони, чтобы они не скользили на стали. Я выводила на его смуглой, горячей спине старые цыганские сигилы, знаки, которым меня научила старая Мария из табора, когда я была еще ребенком. Знак Солнца — круг с точкой в центре — между лопаток, чтобы светил ему весь путь. Знак Воды — три волнистые линии — вдоль позвоночника, чтобы потушил всякий огонь. Знак Дороги — крест в круге — на пояснице, чтобы не сбился с пути и вернулся. Мои пальцы подрагивали от переживаний за его выступление, оставляя неровные следы, которые тут же осыпались. Было бессмысленно. Но это было все, что я могла сделать для него.

Сегодня был мой день рождения. Мне стукнуло двадцать. В нашем кочевом мире дни рождения не отмечали. Годы были не вехами, а пылью на колесах фургонов, лишним грузом в странствиях. Мы праздновали только то, что можно было потрогать: удачный сбор после выступления, нового сильного коня, спасение от жандармов. Жизнь измерялась не числами, а перегонами между городами и странами.

Анджело тренировался весь день с титанической, пугающей сосредоточенностью. Он был похож на хищника, который уже перестал видеть все вокруг, кроме цели. Я принесла ему обед — лепешку и кусок копченой колбасы — на самую верхнюю платформу, туда, где он сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел на пустой купол, будто высчитывая траекторию падения звезды.

Мы ели молча. Хлеб крошился во рту, колбаса была слишком соленой. Где-то внизу, в конюшне, ржала лошадь.

— Мне страшно, — вырвалось у меня шепотом. — Я не хочу, чтобы ты делал этот трюк.

Он медленно повернул ко мне лицо. Солнечный луч, пробившийся сквозь дыру в брезенте, упал ему прямо в глаза, и они стали ярко зелеными, как морские водоросли на мелководье. В них не было ни страха, ни сомнения.

— Вселенная слышит храбрых, Мышка, — сказал он фразой, которую подцепил у какого-то бродячего фокусника в Лондоне. — Она дает шанс только тем, кто осмеливается его взять.

— А в чем разница между храбростью и безумием? — спросила я, глядя, как крошки падают с высоты сорока футов, исчезая в темноте внизу.

Он усмехнулся, уголок рта дрогнул.

— Только в том, чем дело кончилось. Если выжил — храбрец. Если нет — безумец. История пишется победителями. И зрителями.

Он попросил проверить карабин на главном канате. Я отвернулась, пальцы автоматически ощупывали холодный металл, проверяя защелку. Все было исправно.

Когда я повернулась обратно, он держал в руках что-то, завернутое в обрывок выцветшей замши. Грязь и пятна машинного масла украшали этот сверток, делая его самым драгоценным упаковочным материалом на свете.

— Это тебе, — сказал он просто. — С днем рождения, Мышка.

Я развернула сверток. На моей ладони лежало тонкое серебряное кольцо. Старое, потемневшее от времени, с выгравированным витым узором. Кольцо его матери. Единственная вещь, которая у него осталась от прошлого. Анджело носил его на груди, на кожаном шнурке, с тех самых пор, как помнил себя. Талисман. Оберег. Часть его души.

У меня перехватило дыхание. В горле встал ком.

— Анджело… нет… ты не можешь…

— Могу, — перебил он тихо. — Оно должно защищать. Пусть защищает тебя. Я так хочу.

Я не помнила, как оказалась в его объятиях. Я бросилась к нему, обвивая руками шею, прижимаясь так сильно, что наша трапеция закачалась, издав жалобный скрип. Мы балансировали на краю падения, и в этот миг мне было все равно. Пусть рухнем. Зато вместе.

— Это самый лучший подарок, — прошептала я ему в шею, вдыхая запах его кожи и талька. — Я никогда его не сниму.

Вечером цирк гудел, как растревоженный улей перед грозой. Аншлаг. Кареты и экипажи подвозили нарядную венецианскую публику к самым воротам. В воздухе витал звонкий гул ожидания, смешанный с запахом дорогих духов, пудры и жареных каштанов с соседней жаровни. Все хотели увидеть «Прыжок в Преисподнюю» или «Танцующего с Пламенем Ангела» — как только не обозвали этот трюк местные газетенки, которые Мадам щедро одаривала монетами.

В тесной, пропахшей гримом и потом гримерке царила своя, лихорадочная суета. Амелия, бледная как полотно, поправляла на шее свою любимицу-питона, который сегодня был не в духе. Рита туго перетягивала корсет, кряхтя от напряжения.

— Ты видела толпу? — прошипела Амелия, ее глаза были огромны. — Говорят, в ложе сидит сам мэр Тревизо с семьей! И какой-то важный господин из Венеции… Герцог, что ли.

— Мадам Серафина сегодня пахнет, как весь парфюмерный ларек Парижа, — хрипло добавил Пип, начищая свои акробатические ботинки до ослепительного блеска. — Если наша птица — Анджело, сегодня взлетит и не сгорит, она сможет купить себе целый остров в Венеции! А мы… мы будем пить шампанское из ее туфель. Если повезет.

Я молча надела подаренное кольцо. Оно болталось на моем пальце, слишком широкое, но его холодный, металлический вес придавал мне уверенности.

Когда прозвучал мой выход, я сделала шаг к раздвижному занавесу из грубого бархата. Но путь мне преградила тень. Чья-то рука обхватила мое запястье и потащила в сторону, за тяжелую, пыльную драпировку, скрывавшую черный ход за кулисами.

Анджело. Он был уже в своем рабочем трико — черном, как смоль, усыпанном крошечными стеклянными стразами, которые должны были ловить свет газовых рожков и превращать его в сияющее черное солнце. В полумраке он выглядел вдвойне прекрасным и обреченным.

— Подожди, — его голос был хриплым, будто он целый день не пил воды. — Я… забыл ещё один подарок.

— Ещё один? — вырвалось у меня, сердце глухо стучало где-то в висках. — Ты же уже отдал мне самое дорогое.

— Этот… другой. — Он потупился, и в этой внезапной, юношеской неуверенности было что-то раздирающее душу. — Я не могу уйти туда, не отдав его. Даже если он тебе не понравится.

— Анджело, ради всего святого, не стоит…

— Нет. Закрой глаза. Пожалуйста, Муна.

Я повиновалась. Мир погрузился в темноту, наполненную гулом толпы где-то вдалеке, скрипом лебедок и бешеным стуком собственного сердца. Я ждала, что он положит мне в руку еще какую-нибудь безделушку — выловленный в канале блестящий камушек, засахаренный орешек.

Но он поцеловал меня.

Не в лоб. Не в щеку. Анджело наклонился и коснулся губами моих губ. Сначала неуверенно, почти робко, словно боялся испугать меня. Потом — сильнее, увереннее, глубже. Это был не просто поцелуй. Это было признание. Это была клятва. Это была отчаянная попытка вобрать в себя всю меня, все мое дыхание, всю мою жизнь, чтобы взять это с собой в слишком рискованный полет.

Мир исчез. Рассыпался в прах. Не стало ни цирка, ни толпы, ни огненного обруча. Остались только его губы, его руки на моих плечах, тяжелое серебро кольца на моем пальце и всесокрушающая, ослепительная правда, которая наконец вырвалась на свободу.

Анджело наконец оторвался от моих губ. Я стояла, не в силах открыть глаза, боясь, что все это мираж, что я уже сошла с ума от страха. Или это сон. Прекрасный сон.

— Ну как? — его голос сорвался на шепот. — Понравился подарок? Или… больше никогда?

Я распахнула глаза. Он смотрел на меня так, как будто видел впервые. Он боялся не высоты. Не огня. Он боялся этого. Моего отказа.

— Почему… Ну почему ты не подарил мне его раньше? — прошептала я, и слезы, наконец, прорвались, горячими струями потекли по моим щекам, смывая грим. — Я так долго ждала его. Ни за какие богатства мира… ни за все дома с колоннами я бы его не отдала. Никогда.

Анджело рассмеялся — коротко, с облегчением, и в этот миг снова стал тем мальчишкой, с которым я сбегала смотреть на звезды в детстве. Он поцеловал мои веки, соленые от слез, затем каждую ладонь, зажав их в своих, растирая мои пальцы.

— Я люблю тебя, Мышка. Всегда любил.

— А я…

В этот момент с арены громоподобно прозвучал натренированный, сладкий голос Мадам Серафины, выкрикивающий его имя, обрамляя его эпитетами вроде «непокорный Икар» и «властелин воздушных стихий». Фанфары взревели.

— Мне пора, — прошептал Анджело, и его пальцы на мгновение сжали мои. Потом он разжал их, повернулся и растворился в темном проходе, ведущем к лестнице под купол.

Я осталась стоять, прижав тыльную сторону ладони к губам, все еще чувствуя его жар. Я молилась всем богам, которых знала, и тем, о которых лишь слышала. Чтобы все прошло хорошо. Чтобы он вернулся ко мне. Чтобы этот поцелуй был не прощанием, а началом.

Я прильнула к узкой щели в кулисах вместе с остальными — Пипом, Ритой, Амелией, даже Молчаливый Гигант втиснул свою громадную голову в темный угол. Все мы, разношерстная цирковая семья, затаив дыхание, смотрели вверх.

Анджело уже был там, на своем месте. Он шел по тонкому стальному канату, натянутому под самым куполом. Но это был не просто канат. Он был обертан пропитанной горючим смесью паклей и горел. Две тонкие линии адского пламени, между которыми он балансировал. А в центре, на тяжелой цепочке, раскачивался стальной обруч, тоже охваченный огнем. Желто-красный, дьявольский портал.

И Анджело шел вперед. О, боги, как он двигался! Это не была человеческая походка. Это был полет духа, заключенного в плоть. Каждое движение было выверено, грациозно, невероятно. Он был не акробатом, а самим воплощением дерзости, брошенным вызов закону тяготения.

Зал замер. Тысяча людей перестала дышать. Тишина была абсолютной, ее нарушал лишь треск пламени и редкий, приглушенный скрип металла.

Анджело достиг центра. Остановился. Медленно, с невозмутимым спокойствием фокусника, он встал на руки, затем на одну руку. Его силуэт, черный на фоне пылающих линий, был подобен древнему иероглифу, значку неведомой, опасной магии.

Потом — разбег. Два быстрых, точных шага по пылающей нити.

И прыжок.

Тройное сальто-мортале. Тело, свернувшееся в тугой, вращающийся комок, помчавшееся сквозь воздух по сложнейшей траектории, прямо в центр огненного кольца.

Это была математическая поэзия. Физическое безумие. Чудо!

Я моргнула. Всего на миг. От напряжения, от страха, от слез, что снова застилали глаза.

«Не моргай! Не моргай сейчас!!», — кричал мой внутренний голос.

Но я моргнула.

Когда же я открыла глаза, Анджело на канате не было.

Канат все еще горел. Огненный обруч все еще раскачивался, разбрасывая искры. Но самого Анджело не было. Ни на канате. Ни внизу — страховочной сетки, по условию трюка, не было. Его не было нигде.

Сначала тишина стала еще глубже, перейдя в ошеломленный вакуум. Потом прошел шепоток недоумения по первому ряду. «Где он? Куда делся? Это часть шоу?»

На арену, сверкая шелками и фальшивой улыбкой, вылетела Мадам Серафина.

— Дамы и господа! — ее голос, усиленный мегафоном, громыхал под куполом. — Вы только что стали свидетелями величайшей иллюзии! Непостижимого исчезновения! Анджело, наш летающий ангел, растворился в пламени и воздухе! Аплодисменты!

Зал взорвался. Люди вскочили с мест, захлопали, закричали «Браво!» и «Бис!». Они были в полном восторге. Какой финал! Какая развязка! Исчезновение прямо во время прыжка! Гениально!

Но у меня во рту был привкус медной монеты. В ушах стоял оглушительный звон. Это не было частью номера… Мы не репетировали никакого исчезновения. Исчезновение страховки — да. Но не человека. Не самого Анджело.

Холод пополз по позвоночнику. Я оттолкнулась от стены и, не видя ничего перед собой, начала пробиваться сквозь толпу циркачей, столпившихся в проходе.

— Муна? Куда ты? — окликнул Пип, но я уже была далеко.

Я выскочила на примыкающую к арене галерею, залитую теперь светом, так как рабочие зажигали все газовые рожки для финального поклона труппы. Мой бешеный взгляд метнулся по первому ряду, скамьям, ложам.

И зацепился.

Там, в глубокой тени от колонны, поддерживавшей балкон, была пустая кожаная складная табуретка. Рядом с ней на барьере лежала темная перчатка. А в проходе, удаляясь к выходу, мелькнула высокая, прямая спина в темном сюртуке и цилиндре. Он не аплодировал. Не оглядывался. Он просто уходил.

Он. Тот самый! Он следил за нами!

Без мысли, на одном порыве, я рванула вперед. Споткнулась о трос, упала на колени, вскочила, сбивая с ног статиста в костюме паяца. Я должна была догнать его. Он видел. Он должен был видеть. Он сидел прямо напротив!

Я выбежала к тому месту у барьера. Запах дорогого табака и холодного, чуждого парфюма еще витал в воздухе. Я схватила перчатку — тончайшая кожа, замша внутри, едва уловимый, химический аромат.

И тут мой взгляд упал на пол, под сиденье.

На темных, запыленных досках лежал маленький, ослепительно-белый предмет. Я наклонилась, протянула дрожащую руку.

Это был окурок сигары. Дорогой, с золотым кольцом. И он был потушен не о край барьера, а… примятым в мягкую древесину пола, с такой силой, будто гасили не табак, а что-то другое.

Я подняла голову, вглядываясь в толпу, уходящую через главный выход. Его там не было. Он растворился, как и Анджело. Бесследно.

И только тогда до меня дошла вся чудовищная ясность.

Он не просто видел. Он знал. Он ждал.

Анджело не исчез.

Его забрали.

Глава 8

Переполох после исчезновения Анджело длился недолго. Совсем недолго.

Сначала была оглушительная тишина, разорванная истерическим ревом Мадам Серафин