Дитя темных дел

Его слова, простые и искренние, растопили тревожный лед в моей груди. Я почувствовала, как в глазах проступили слезы, хотя сама не понимала почему.

Мы дошли до моего вагончика. Он открыл дверь, и я шагнула внутрь. Анджело задержался на пороге, его глаза скользнули по моему лицу, а затем он наклонился и быстро поцеловал меня в щеку. Его губы были теплыми, и я почувствовала легкое покалывание от его легкой щетины. Он не уходил, стоял, вдыхая запах моих волос, моих духов, которые я так редко использовала.

— Ты лучшее, что есть у меня в жизни, Анджело, — прошептала я, притягивая его в объятия. Мои руки обхватили его шею, и я уткнулась лицом ему в плечо.

Брат слегка смутился, я почувствовала это по тому, как напряглись его мышцы, но он быстро взял себя в руки.

— Ну-ну, не надо тут слезы лить. А то еще подумают, что я тебя обидел. Рита с меня три шкуры сдерет. Иди спать, мышка. Завтра день будет длинный.

Он пожелал мне спокойной ночи и, наконец, отстранился, исчезая в темноте.

Я до последнего стояла у двери, прислонившись к ней спиной, пока провожала его взглядом, и тут услышала чье-то покашливание.

Из-за угла моего вагончика, словно призрак, выплыл Пип, с неизменной трубкой в зубах. От него пахло табаком и ликером.

— Приветик, мышка, — пробасил он, выпуская колечко дыма. — Ночные похождения с братцем? А что на это скажет мадам Серафина, когда узнает?

Я выпрямилась, стараясь выглядеть невозмутимой.

— А что тут такого? — я скрестила руки на груди. — Мы просто тренировались.

Пип усмехнулся, его лысина блеснула в свете фонаря.

— Ничего такого не было бы, конечно, — он покачал головой, — если бы мадам не дышала неровно к нашему Анджело. Уж больно она на него глаз положила за это лето, это вся цирковая труппа знает. Думаю, она и не посмотрит на то, что вы родственники. Уж больно у мадам нрав скверный.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули негодованием.

— И что ты хочешь за свое молчание, Пип? — спросила я, догадываясь куда он клонит. Цирковая жизнь была моей жизнью, я знала вдоль и поперек все её каноны и хитросплетения. Шантаж был одной из них.

Карлик почесал лысину, задумчиво попыхивая трубкой.

— Килограмм шоколада. Завтра на рынке. Но чур, самого лучшего, швейцарского. Договорились?

Я вздохнула, подавляя улыбку, что была не к месту. Пип не любил, когда я умилялась его пристрастию к сладкому.

— Договорились, Пип. Только смотри, чтобы ни слова мадам.

Он подмигнул и растворился в ночной темноте, оставив за собой лишь легкий шлейф табачного дыма.

Я заперла фургончик и легла в кровать, но сон никак не шел. Слова Анджело, его прикосновения, шантаж Пипа… Все смешалось в голове.

Когда я наконец задремала, меня настиг очередной кошмар. Я снова оказалась там, на полях под Римом. Мы были маленькими, Анджело и я, а вагончик наших родителей горел. Огонь пожирал дерево, и я слышала крики и ругательства, смешанные с треском пламени. Это были крики тех, кто поджег наш вагончик, чтобы выселить нас с земли. Я видела тени, бегущие прочь, и чувствовала жар, обжигающий кожу. Все вертелось вокруг, как пылающее колесо.

Я проснулась от собственного крика, вся в слезах, дрожащая, вцепившись в одеяло. Ночь все еще властвовала над землей, густая и бархатная. Где-то вдали, в лесу, протяжно и тоскливо выл волк, а вокруг вагончика стрекотали неугомонные сверчки, их монотонный хор лишь подчеркивал тишину.

Я зажгла свечу, и ее слабое, дрожащее пламя осветило маленькое пространство. Я смотрела на огонек, и он, живой, извивающийся, напоминал мне о том кошмаре, который настиг меня этой ночью. О сгоревшем таборе. И самое ужасное в этом было то, что это был не просто кошмар. Это было реальное прошлое, которое преследовало меня, как тень, куда бы я ни шла. Прошлое, из-за которого мы с Анджело остались одни, без родных, без корней. И даже не знали, родные ли мы друг другу по крови. Но глаза… наши зеленые глаза. Они выдавали слишком многое. То, чего бы я не захотела признать никогда в жизни. Я бы все отдала, чтобы мои глаза были другого цвета, лишь бы не как у него, чтобы схожесть в нас была лишь в том, что мы дорожим друг другом больше всего на свете. Чтобы наша связь была выбором, а не прихотью судьбы.

Я долго смотрела на пламя свечи, пока веки снова не стали тяжелыми. Сон наконец-то забрал меня, унося в мир детских воспоминаний.

Я видела во сне Париж, залитый золотым светом заходящего солнца. Мы сидели на набережной Сены, свесив ноги над водой, и делили на двоих еще теплый, хрустящий багет, купленный у старой пекарши. Анджело, смеясь, пытался жонглировать яблоками, которые он выпросил у уличного торговца, и они разлетались по мостовой, заставляя нас обоих заливаться смехом. Потом мы бродили по узким улочкам, заглядывая в крошечные лавочки, где пахло кофе и старыми книгами. Мы купили у уличного торговца кульки с жареной рыбой и ели ее, сидя на ступеньках старинного собора. А потом, когда Анджело уговорил меня на поход в Лувр, он вдруг начал петь арии, которые слышал в оперном театре, фальшивя так безбожно, что прохожие улыбались.

Я проснулась ещё до рассвета, когда небо только начинало светлеть на востоке, обещая новый день. Холодный воздух пробирался сквозь щели в вагончике. Я быстро оделась: натянула плотную шерстяную юбку темно-синего цвета, простую белую блузку и поверх нее – теплый вязаный жилет. На плечи накинула толстую шаль, а ноги обула в крепкие кожаные ботинки, которые не боялись ни грязи, ни долгих прогулок. Взяв небольшую плетеную корзинку, я тихонько выскользнула из вагончика.

Цирковой городок все еще спал, окутанный предрассветной дымкой. Только изредка доносился храп лошадей из конюшни или тихий шорох, когда кто-то из зверей ворочался в клетке. Я шла по протоптанной тропинке, обходя спящие фургоны, и вскоре вышла на дорогу, ведущую в город Тревизо.

Улицы города были еще пустынны, лишь редкие фонари бросали желтые пятна на брусчатку. Но по мере приближения к центру, воздух начал наполняться звуками и запахами. Первыми меня встретили запахи свежеиспеченного хлеба и крепкого кофе, доносившиеся из пекарен, которые уже открывали свои двери. Затем — легкий аромат навоза и свежескошенного сена от телег, которые везли товары на рынок.

Центральный рынок Тревизо, еще до восхода солнца, уже кипел жизнью. Это был настоящий калейдоскоп звуков, запахов и красок. Фермеры, их лица были обветрены и загорелы, выгружали из своих повозок свежие овощи и фрукты. Горы ярко-красных помидоров, блестящих баклажанов, пучки душистой зелени — все это создавало невероятную палитру. Женщины в простых, но чистых фартуках, уже толпились у прилавков, выбирая самые свежие продукты. Их голоса сливались в гулкий хор, перемежающийся с выкриками торговцев, нахваливающих свой товар.

Я прошла мимо прилавка с сырами, где воздух был пропитан запахом выдержанного пармезана и нежной моцареллы. Рядом торговали свежим мясом, а чуть дальше — рыбой, которая еще пахла морем. Цветочные ряды благоухали, предлагая букеты полевых цветов и нежные садовые розы. Я видела крестьян, продающих яйца из своих курятников, и женщин, предлагающих домашнюю пасту и оливковое масло.

Здесь были люди всех сословий: рано вставшие хозяйки, спешащие купить лучшее, слуги, выполняющие поручения своих господ, и просто любопытные, которые приходили посмотреть на утреннюю суету. Дети, проворные и шустрые, сновали между ног взрослых, гоняя голубей, которые уже слетались в надежде на крошки. Все это было так живо, так по-настоящему, так далеко от мира цирковых будней, что на мгновение я почувствовала себя обычной девушкой из Тревизо, пришедшей за покупками.

Я нашла лавку, где продавали сладости. Небольшое помещение было наполнено ароматом ванили, корицы и, конечно же, шоколада. Я выбрала самый большой, самый темный брусок, завернутый в фольгу, и расплатилась монетами, которые Анджело дал мне на прошлой неделе. С тяжелым, но приятным грузом в корзинке, я повернула обратно, к цирковому городку, где меня ждал новый рабочий день.

Я шла обратно, погруженная в свои мысли, словно в теплый кокон. Воспоминания об Анджело, о его вчерашних словах насчет нашего родства, — все это кружилось в голове, смешиваясь с запахами рынка и предвкушением нового дня. Я почти не замечала окружающего мира, пока мой взгляд не зацепился за кое-что…

Это был дом. Не просто дом, а настоящий дворец, утопающий в зелени пышного сада, огороженного кованой решеткой. Фасад из светлого камня, украшенный лепниной, широкие окна, за которыми, казалось, скрывается целая история, на которую хотелось взглянуть хоть краем глаза. Балконы с цветами, увитые плющом стены, и даже легкий, едва уловимый аромат роз, доносившийся из сада с журчащим фонтаном. Дом был таким величественным и одновременно уютным, что я замерла посреди улицы, пораженная.

«Вот бы… мы с Анджело жили в таком доме», — пронеслось у меня в голове. Я представила, как мы сидим на одном из этих балконов, пьем утренний кофе, а вечером, после представления, возвращаемся сюда, в наш собственный уголок спокойствия и красоты. Мои мечты уносили меня далеко за пределы циркового вагончика и рынка, в мир, где не нужно было постоянно отрабатывать свою крошку хлеба, где можно было просто наслаждаться легкостью жизни.

Я настолько увлеклась этими несбыточными грезами, что не услышала нарастающего звука. Внезапно раздался резкий окрик и ржание лошадей. Я очнулась, но было уже поздно. Прямо на меня неслась карета, запряженная парой вороных коней, их копыта стучали по брусчатке, словно молоты.

В последний момент я отпрянула, но колесо проехало так близко, что я почувствовала вихрь воздуха и брызги грязи на своем лице.

— Эй! Ты что, слепая?! — прокричал кучер, натягивая поводья. Лошади встали на дыбы, едва не опрокинув карету.

— Слепой здесь ты! — огрызнулась я, отряхивая юбку. — Куда несешься, будто сам дьявол за тобой гонится?!

Дверца кареты распахнулась, и из нее показался мужчина.

Высокий, стройный, с длинными, до плеч, прямыми волосами цвета спелой пшеницы. Его глаза, пронзительно-голубые, смотрели с такой надменностью, что я невольно сжалась под его взором. Светлая кожа, тонкие черты лица — он был невероятно красив, даже ослепителен. Я никогда не видела таких мужчин, даже в Париже, где, казалось бы, собраны все красоты мира. Ну, конечно, после Анджело. Анджело был другим, с ним никто никогда не сравнится. Он был как солнце для всех, а этот… этот был словно из льда высечен.

Блондин быстро скользнул по мне взглядом, полным нескрываемого недовольства, словно я была не более чем бродячей кошкой под колесами.

— Убери это недоразумение с дороги, — властно произнес он, обращаясь к своему кучеру.

Кучер, не говоря ни слова, поднял плеть. Я даже не успела понять, что происходит, как тонкий, хлесткий удар пришелся мне по ноге.

Боль пронзила, и я потеряла равновесие, рухнув прямо в пыль. Корзинка выскользнула из рук, и шоколад для Пипа вывалился на мостовую.

Карета тронулась, проезжая мимо меня, лежащей на земле. Блондин, не удостоив меня даже взглядом, бросил что-то под мои ноги. Монета. Она звякнула о брусчатку, отскочив от меня, словно от попрошайки.

Я поднялась, чувствуя, как ярость закипает внутри. Подняла монету — золотой флорин, сияющий в лучах восходящего солнца. Сжала его в кулаке так сильно, что ногти больно впились в ладонь.

— Нет, — прошептала я, глядя вслед удаляющейся карете. — Богатый мир, он точно не для нас, братик. Только посмотри на них… Среди таких нет человечности. Одно зверье.

Глава 3

Я шла по брусчатке Тревизо, и золотой флорин, зажатый в кулаке, жег мне ладонь, словно раскаленный уголь. Ярость, вызванная утренним инцидентом, не утихала. Я не была попрошайкой, чтобы мне бросали милостыню! Я, Муна, воздушная гимнастка, чья жизнь висела на волоске каждый вечер, не заслуживала такого презрения.

Я зашла в небольшую лавку, где пахло крахмалом и новыми тканями. Выбор был огромен, но мой взгляд остановился на рулоне плотного, тяжелого бархата глубокого изумрудного цвета. Он был дорог, но я знала, что этот цвет идеально подойдет к моему новому номеру, и, что уж греха таить, к моим глазам. Я купила достаточно, чтобы сшить себе платье, которое, возможно, заставит Анджело взглянуть на меня по-новому.

С тяжелой корзинкой и рулоном бархата под мышкой я продолжила путь. Мое внимание привлек бутик, который стоял особняком, словно драгоценность в оправе. На золоченой вывеске витиеватыми буквами было выведено: «Тэн Берфи».

Витрина бутика была произведением искусства. В центре, под мягким светом газового рожка, стоял манекен, одетый в платье. О, это было не просто платье. Это был пожар, застывший в шелке. Длинное, струящееся, цвета самого густого, самого спелого красного вина, с глубоким декольте и тонкой черной кружевной отделкой, оно кричало о страсти, о роскоши, о жизни, которую я могла видеть только во снах.

Я остановилась, прижавшись к холодному стеклу, и на мгновение забыла, кто я и куда иду. В этом платье я не была бы Мышкой. Я была бы Муной, роковой женщиной, ради которой мужчины совершают безумства. Я представила, как Анджело смотрит на меня в этом наряде, и мое сердце сжалось от сладкой, невозможной тоски.

В этот момент дверь бутика распахнулась. Резко. Настолько резко, что тяжелая дубовая створка ударила меня в плечо.

Я отшатнулась, едва удержав рулон бархата. Из-за двери вышел он. Тот самый. Блондин из кареты.

Он был еще более ослепителен вблизи. Одетый в безупречный серый костюм, с золотой цепочкой на жилете, он выглядел так, словно только что сошел с обложки модного журнала Парижа. От него пахло дорогим одеколоном и, казалось, даже деньгами.

Он не взглянул на меня, делая шаг, чтобы поправить перчатку.

— Смотри, куда идешь, — вырвалось у меня, и в моем голосе прозвенела вся накопленная за утро злость.

Блондин резко остановился. Его пронзительно-голубые глаза, которые я запомнила, наконец удостоили меня вниманием. В них читалось лишь легкое, мимолетное раздражение, словно я была какой-то назойливой мухой.

— Ах, это вы, — произнес он. Его голос был мягким и чистым, но совершенно лишенным тепла. — Я полагаю, вы пришли забрать свою плату за утреннее недоразумение? Учтите, я не плачу дважды.

Его высокомерие стало последней каплей. Я бросила рулон бархата на мостовую.

— Недоразумение?! Ты чуть не сбил меня! А потом кинул мне под ноги монету, как собаке! Ты думаешь, что если ты одет в шелка и пахнешь как цветочный магазин, ты можешь плевать на людей?

Мужчина поднял тонкую бровь, и в его глазах появилась скука.

— Я думаю, что люди, которые стоят посреди улицы, пялясь на витрины, заслуживают, чтобы их сбивали. Это называется естественный отбор, милая. И, судя по вашей одежде, вы явно не из тех, кто привык к цивилизованному общению.

— Цивилизованному? — я рассмеялась, горько и громко. — Твое цивилизованное общение — это плеть и золотой флорин! Знаешь, что я сделаю с твоим флорином?

Я вытащила монету из кармана и швырнула ее ему в грудь. Она отскочила и упала прямо в грязную лужу, оставшуюся после утреннего дождя.

— Вы невежественны, — он вытер место, куда попала монета, с брезгливым выражением лица. — Вы — квинтэссенция той черни, которая является врагом прогресса и цивильного общества. Вы, бродяги, живете по своим грязным законам, не зная ни манер, ни уважения.

Его слова, хлесткие и точные, ударили меня больнее, чем плеть. Он видел меня насквозь: бродяга, попрошайка, чернь.

— А ты, — прошипела я, наклоняясь к нему, — ты — пустое место. Красивая обертка, а внутри — лед. Ты не знаешь, что такое жизнь, пока не пройдешь по канату без страховки, пока не почувствуешь огонь под ногами!

Ярость дала мне силы на безумный поступок. Я резко обернулась и, приложив ладони ко рту рупором, издала пронзительный, дикий крик, который мы, циркачи, использовали, чтобы успокаивать или, наоборот, возбуждать животных.

Лошади, запряженные в его карету, стоявшие чуть поодаль, вздрогнули. Они заржали, испуганные внезапным звуком, и дернулись с места. Кучер, который дремал на козлах, проснулся и попытался натянуть поводья.

В этот момент я подскочила к краю тротуара и, схватив горсть грязной, липкой жижи из канавы, швырнула ее в сторону кареты.

Лошади дернулись еще сильнее, и их копыта, ударив по мостовой, подняли фонтан грязи и воды.

Фонтан этот обрушился прямо на безупречный серый костюм блондина. Грязь забрызгала его лицо, его светлые волосы, его золотую цепочку.

Он замер, его голубые глаза расширились от шока. Он был похож на статую, оскверненную грязью.

Я не смогла сдержаться. Расхохоталась. Громко, истерично, с наслаждением. Это был самый чистый, самый искренний смех за все утро.

— Вот тебе твой цивилизованный мир! — крикнула я, хватая свой бархат и корзинку. — Оревуар!

Я побежала. Бежала, не оглядываясь, пока не выскочила из города на знакомую дорогу. Адреналин, смешанный с чувством победы, заставлял меня лететь.

***

Когда я вернулась в лагерь, солнце уже стояло высоко, и воздух был наполнен запахом готовящейся еды. Я едва успела спрятать бархат и шоколад, как меня окликнула Рита.

— Муна! Где ты пропадала? Все уже собрались, обед стынет!

Я поспешила к большому шатру, который служил нам общей столовой и местом для собраний. Это было самое уютное место в нашем временном доме.

Внутри царила атмосфера, которую можно было назвать только «цирковым уютом». Брезент, пропускавший мягкий, рассеянный свет, создавал золотистый полумрак. В центре стоял длинный стол, сколоченный из досок, покрытый старой, но чистой скатертью в клетку. Воздух был густ от запаха наваристого мясного рагу, свежего хлеба и крепкого, дешевого вина.

Вся наша странная семья была в сборе.

Молчаливый Гигант сидел, занимая половину лавки, и сосредоточенно жевал, его огромные руки держали крошечную ложку. Змеиная Дева, Амелия, сидела напротив, ее длинные, черные волосы, словно живые, лежали на плечах, пока она изящно ела салат. Аня, наша пышнотелая жонглерша, громко рассказывала Пипу какую-то историю, размахивая при этом куском хлеба.

Пип, как всегда, сидел во главе стола, его лысина блестела, а глаза хитро щурились.

— А, Мышка! Вот и ты! — пробасил он, заметив меня. — Я уж думал, ты заблудилась в своих мечтах.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули. Он всегда знал слишком много обо мне.

— Я купила тебе шоколад, Пип, — сказала я, стараясь сменить тему. — Швейцарский.

Глаза карлика загорелись, и он тут же забыл о моем опоздании.

— Вот это дело! Садись, садись, Мышка. Рагу сегодня отменное.

Я села рядом с Анджело. Он уже ел, но, заметив меня, тут же отодвинул свою тарелку.

— Ты вся в пыли, — прошептал он, наклоняясь. — Что случилось?

— Долгая история, — отмахнулась я, накладывая себе рагу. Я не хотела рассказывать о своем безумном утреннем приключении.

Мы ели в привычном шуме и гаме. Аня продолжала свою историю, Пип, довольный, разворачивал свой шоколад, а Молчаливый Гигант крякал в ответ на замечания Риты о том, что он ест слишком быстро.

Я почувствовала, как Анджело легонько толкнул меня локтем. Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его изумрудных глазах плясали смешинки.

Он медленно, почти незаметно для остальных, подмигнул мне. Это было наше тайное приветствие, наш способ общения посреди хаоса.

Затем он начал свое привычное представление. Он взял кусок хлеба, подбросил его в воздух и сделал вид, что ловит его ртом, но промахнулся. Хлеб упал ему на голову, и он сделал самое несчастное и удивленное лицо, которое только мог.

Вся труппа взорвалась смехом.

— Анджело! Опять ты с едой играешься? — крикнула Аня, вытирая слезы.

— Это же не я, это хлеб! Он не хочет, чтобы его ели! — театрально воскликнул Анджело.

Но этот маленький, глупый трюк был предназначен только для меня. Он знал, что я была напряжена, и он делал все, чтобы вернуть мне улыбку.

Я рассмеялась. Смех был теплым, и он смыл остатки утреннего происшествия. Я почувствовала, как моя рука невольно потянулась к его руке, лежащей на столе, и нежно сжала ее.

«Ты лучшее, что есть у меня в жизни», — подумала я, глядя на его смеющееся лицо. И в этот момент, в этом шумном, пропахшем опилками и рагу шатре, я была самой счастливой девушкой на свете. Мне не нужно было красное платье из бутика «Тэн Берфи», пока у меня был Анджело.

Но когда наши взгляды снова встретились, и он улыбнулся мне своей самой искренней улыбкой, в моей голове, словно холодный шепот, прозвучала мысль: «А что, если мадам Серафина тоже умеет его смешить?».

И уютная атмосфера циркового обеда тут же померкла.

Глава 4

Подготовка к вечернему представлению всегда была похожа на священный ритуал. В воздухе витал запах грима, пота и разогретого брезента. Я стояла на узкой платформе, проверяя крепления каната, когда Анджело подошел сзади.

— Дай-ка я, — прошептал он, и его пальцы, сильные и ловкие, скользнули по моим.

Я отступила, позволяя ему проверить карабины. На мне был наш новый костюм: черный бархат, расшитый серебряными блестками, открывающий плечи и ноги. Я чувствовала себя в нем обнаженной и уязвимой.

Анджело закончил проверку и повернулся. Его глаза, обычно игривые, сейчас были серьезны. Он медленно обвел меня взглядом, и я почувствовала, как ещё немного, и я превращусь в красный помидор.

— Что? — спросила я, стараясь говорить равнодушно.

Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг ко мне, и его руки легли мне на талию.

— Просто… захотелось полюбоваться, — его голос был низким, бархатным, и от него по телу пробежала дрожь. — Ты сегодня... как уголек, Муна. Горячая и опасная.

Мое сердце радостно забилось. Я подняла голову, чтобы ответить, но в этот момент услышала легкий, но резкий стук каблуков по деревянному настилу.

Мадам Серафина. Она стояла в тени, ее янтарные глаза, казалось, пронзали нас насквозь. На ее губах играла та самая холодная, отстраненная улыбка, но в глазах... в них горел огонь, который я слишком хорошо знала. Ревность.

— Анджело, — произнесла она, вздернув подбородок. — Не отвлекайтесь. Через десять минут ваш выход. И, Муна, — она перевела ледяной взгляд на меня, — ваш костюм... слишком вульгарен. С завтрашнего дня мы внесем коррективы.

Анджело отпустил меня, его лицо мгновенно стало непроницаемым.

— Да, мадам, — ответил он, и в его голосе не было и тени того тепла, которое он только что дарил мне.

***

Премьера в Венецианских землях была триумфом.

Когда зазвучала музыка — страстный, драматичный вальс — мы взлетели. Под куполом, залитым светом газовых ламп, мы были не просто гимнастами; мы были единым целым. Мы — это доверие, это риск, это красота, рожденная на грани падения.

Анджело был великолепен. Его сила, его грация, то, как он ловил меня в воздухе, словно я была пушинкой, — все это заставляло толпу замирать. Я чувствовала его руки, его взгляд, и в эти минуты не существовало ни Мадам Серафины, ни снобов из Тревизо, ни нашего темного прошлого. Были только мы и тонкая стальная нить, соединяющая нас с небесами.

Когда мы выполнили наш финальный трюк — двойное сальто, которое всегда заставляло зрителей затаить дыхание, — зал взорвался. Аплодисменты были оглушительными, крики восторга заглушали музыку. Мы поклонились, и я увидела, как сияют глаза Анджело. Он был счастлив. И я была счастлива.

***

После представления, когда последние зрители разошлись, мы собрались в шатре для подсчета денег. Стол был завален монетами и купюрами.

— Отлично, детки! — Пип, сияя, пересчитывал золотые. — Венеция нас любит!

Пока Мадам Серафина, скрестив руки на груди, следила за подсчетом, Пип и Анджело отошли в угол. Это была старая цыганская традиция, которую они соблюдали всегда.

Анджело достал небольшой кусочек мела. Он наклонился и, сосредоточенно прикусив губу, нарисовал на подошве своего сапога маленький символ — перекрещенные линии в круге.

— От сглаза, братец, — пояснил Пип, рисуя похожий знак на своих ботинках. — Чтобы деньги водились, а злые глаза не завидовали нашему успеху.

Анджело кивнул, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся, и я почувствовала, что опять начинаю думать о том, чтобы бросить здесь все и просто сбежать с ним.

Тут в разговор вмешалась Мадам Серафина.

— Муна, — ее голос был резок, — вы получили свою долю. Но я должна быть откровенна. Вы... пресны.

Я вздрогнула от такого странного комментария.

— Что вы имеете в виду, мадам? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает обида.

— Вы — воздушная гимнастка, — она пожала плечами, словно это было нечто постыдное. — Но наша публика, особенно мужская, хочет большего. Они хотят страсти, огня, зрелища.