Дребезжание банок вырвало меня из сна. «Я убью Лёху», —пронеслось в голове. Я перевернулся на другой бок и зажмурился. Снова. Ониснова забренчали.
Скинув одеяло, я поднялся с дивана. Рядом сидел Честер,нервно уставившись в окно. Тише, дружище, это всего лишь ветер, —попытался я успокоить четырёхлапого. Или не ветер…
Я быстро окинул комнату взглядом. Лёха спал на кровати, аМакс в кресле, в обнимку с топором. Я приоткрыл дверь и вышел на улицу.
Солнце уже всходило, утренний туман рассеивался в его лучах.Машинально закурив, я двинулся к Лёхиной сигнализации — леске с банками,протянутой по периметру остатков забора. Леска была порвана как раз в тойстороне, откуда слышался шум. Честер заскулил и нервно сел рядом, глядя наменя. Мне это тоже не нравится, — прошептал я то ли ему, то лисебе. Пойдём в дом, надо ребят разбудить. Скрип входной двери и пола, местами прогибающегося под моим весом явно не оказали никакого влияния на сон ребят.
Я ткнул Макса в плечо — и в тот же миг его голова скатиласьи с глухим, чавкающим звуком упала на пол. Я отпрянул от тела в ужасе, запнулсяи рухнул на Лёху, который даже не пошевелился. Сорвав с него одеяло, я неповерил своим глазам. Живот его был распорот, а вместо внутренностей булькалачёрная жижа, которая в миг превратилась в маленького, орущего человечка,пытающегося выбраться из этого болота.
— Герман! Гермаан! Проснись!
Я резко открыл глаза, весь в холодном поту, с тяжелымдыханием, и сел на диван. Лёха стоял рядом и испуганно смотрел на меня.
— Где Макс? — чуть ли не крикнул я.— Да он Честера выгуливает и малину на чай рвёт. Ты чего орал-то во сне?
Я вскочил и выбежал на улицу. Худшие опасенияподтвердились — леска была порвана именно в том месте из сна.
— Собираем вещи и валим отсюда! Медлить нельзя! — влетевобратно в дом, выпалил я Лёхе и начал сгребать свои пожитки в рюкзак.— Да объясни, что происходит! — вскинул брови Лёха.
В эту же секунду в дом вошли Макс и Честер.— Ты чего носишься как угорелый с утра пораньше? — спросил Макс, застыв вдверном проёме.— Потом объясню! Сейчас просто собирайте всё и уходим, как можно быстрее! — яткнул пустым рюкзаком в грудь Макса, отчего тот отшатнулся.— Ладно, ладно, остынь! Чего орать-то.
Через час мы уже шли в сторону города через густо засеянноеполе. Покидать этот дом, который мы уже успели обжить и обустроить было грустно, но оставаться там больше было нельзя. Трава была по пояс и громко шелестела при каждом шаге. На удивление, деньвыдался знойный и безветренный.
— Он из меня прям как «Чужой» вылезал, что ли? — нарушилтишину Лёха.— Да, — ответил я, пытаясь прогнать из головы всплывший образ.— Жесть…— Герман, а ты не думаешь, что это ты вчера леску порвал, когда мы пришли? —жуя соломинку травы, спросил Макс.— Нет. Я в другом месте запутался. Да и потом всё повесил, как было.— Странно всё это… План тот же — движемся к городским стокам?— Да. Если быть точнее, к главным коллекторам. Оттуда можно попасть в лабиринтканализаций.— Насчёт лабиринта верно подмечено, — встрял Лёха. — Как бы нам там незаплутать навеки.— Что-нибудь придумаем. Там же не просто трубы — должен быть какой-то пунктконтроля. Может, найдём что-то полезное.— Умно, — с лёгкой ухмылкой отметил Макс.
Ещё через полчаса пути мы устроили небольшой привал — попитьчаю с малиновыми листьями и перекусить. Да и Честера не мешало покормить — вутренней суматохе все позабыли и о себе, и о нём. Тушёнка в банке аппетитношкворчала рядом с котелком, в котором парились листья малины. Пока мызавтракали, паника внутри меня понемногу отступила, и в разговорах началипроскакивать редкие, скупые улыбки. Решили не засиживаться — уже через часснова шли в сторону города. Поля с высокой травой сменялись сырыми сосновыми перелесками,за ними тянулись болотистые низины, и так по кругу.
До городских стоков мы добрались уже в густеющих сумерках.Макс оказался прав: рядом с этими бетонными исполинами стояло небольшоеодноэтажное кирпичное здание, похожее на насосную или диспетчерскую.
Сломав замок на одной из дверей, мы проникли внутрь. Насвстретил лес труб, блестящих воротцев задвижек и плотный, специфический запахсырости, ржавчины и чего-то химического.
Мы были смертельно уставшими. Мысли путались, ногиподкашивались. Разведка, планы — всё это могло подождать до утра. Главным былосейчас — безопасно закрыть глаза. Мы кое-как постелили на бетонный пол то, чтоуспели прихватить с собой — куртки, старый плед. Завалили дверь массивнымшкафом, который стоял в углу. И почти в ту же секунду провалились в тяжёлый,беспробудный сон, где не было ни кошмаров, ни страха — только глубокая,животная усталость, пожирающая последние силы.
Глава 11
Монотонный звук капель, разбивающихся о гладь лужицы на полу, – первое,что я услышал, открыв глаза. Здание старого коллектора словно азбукойМорзе желало мне доброго утра. А может, я просто медленно сходил с ума – впоследнее время это было бы не самым странным.
Парни ещё спали. Лёха укутался в старое одеяло, стащенное из «Тихой», ипоходил на огромный кокон. Макс пускал слюну, прислонившись к шкафу, которым мыперегородили входную дверь. Рядом, свернувшись калачиком, лежал Честер. Онмелко вздрагивал во сне, видимо, догонял какую-то кошку.
Помещение было небольшим, примерно четыре на пять метров, сырое,холодное, но не заброшенное. На столе рядом с кучей документов стояла грязнаякружка. Под столом валялись кроссовки, на батарее сушились носки – здесь явнокто-то жил или работал по сменам. Я машинально заглянул в ящик стола и нашелзаварочный чайник с остатками холодного кофе и чистую кружку. Повезло.
Часы показывали пять утра. Что подняло меня в такую рань – не понимал, нобыл рад: долго тут оставаться нельзя. Через пару часов придут работники.Встречаться с ними не хотелось: мы не знали, кто из них нормальный человек, акто – марионетка Андрея.
Я смотрел на спящих парней и вдруг поймал себя на мысли: а что, еслиАндрей уже знает, где мы? Что, если работники – его люди, и мы идём прямо вловушку? Но выбора не было. Обратно – к «Тихой» – значит, вернуться к голоду ихолоду, к постоянному ожиданию, когда нас найдут. Вперёд – неизвестность, нохотя бы шанс. Я достал из кармана помятую пачку и закурил. Горький дым обжёглёгкие. «Пора», – сказал я сам себе.
На стене слева от дверного проёма я заметил небольшую ключницу. Ночьюиз-за усталости и кромешной темноты я её проглядел. Тело ныло после сна наголом полу: ломило поясницу, шея затекла, а больное колено предательски ныло. Янеуверенно поднялся и подошёл к коробочке с ключами. «Подземелье» – гласиланадпись над одним из ключей. Интересный у них юмор, подумал я.
– Чего лыбишься? – спросил полусонный Макс, вытирая слюну рукавом.– В подземелье пойдём, – усмехнулся я.– Круто! Нам ещё подземелий не хватало, – включился в разговор Лёха,приподнимаясь на локте.– Да они так канализацию называют, не ворчи.– А сам-то? – Лёха сел, потирая затекшую шею. – Ты вообще уверен, что нам туданадо? Может, лучше через город?– Через город – это через Андрея. Через канализацию – рискованно, но у нас естьшанс, что нас не заметят. Выбирай.Лёха вздохнул, но спорить не стал.
Мы по очереди пили холодный кофе, разбавляя его водой из найденнойбутылки. Кипятка не было, но горький, крепкий напиток всё равно придал сил.Последний раз я пил такой в то утро, когда мы с парнями сидели у меня иобсуждали, что делать с Андреем. Тогда всё казалось проще. В «Тихой» кофе ненашлось, а в магазин выбираться было слишком рискованно. Я смаковал каждыйглоток, глядя в открытую дверь.
За порогом брезжило серое утро. По небу гуляли тучи, ветер трепал листвуна деревьях, расходясь её шелестом по округе. Спокойное, беззаботное утро – какбудто не было всего того кошмара. Сигарета закончилась одновременно с кофе,напоминая, что пора собираться.
Карты канализации мы так и не нашли. Это напрягало. Подземный лабиринтпростирался под всем городом на километры тоннелей с кучей перекрёстков итупиков. Откуда я знаю? Да просто – я там уже был. Как-то пару лет назаднаткнулся на статью о катакомбах под Парижем. Город под городом, куча останков,легенды о жертвоприношениях. Заинтересовался, прочитал десятки статей и,конечно, полез в наши местные «катакомбы». Та вылазка была буквально на час.Пройдя пару перекрёстков и не найдя ничего интересного, я вернулся. Вдобавок кспецифическому запаху появилось неясное чувство тревоги. Никто не знал, куда яполез. Случись что – я бы там и остался. Получить премию Дарвина за смерть вканализации мне не хотелось. Так я и забросил тему, толком не углубившись – вовсех смыслах этого слова.
Через десять минут мы были собраны. То ли паранойя, то ли разумноепредостережение – мы вернули всё на свои места. Макс даже окурки собрал. Мы небыли уверены, что работники – не марионетки Андрея, и не хотели оставлятьследов.
Дверь в коллектор представляла собой решётку из арматуры. Сквозь неётонким ручейком стекала вода с примесями мусора, фекалий и прочей дряни. Потомэта бурда бежала в фильтры, очищалась и попадала в реку. На удивление, дверь нескрипнула – открылась почти бесшумно. Макс закрыл замок, просунув руку междупрутьев, и выкинул ключ в сторону фильтров. Тот со звонким бульканьем началплавно опускаться на дно резервуара.
– Нахрена ты ключ выкинул? – возмутился Лёха. – Мы как теперь отсюдавыбираться будем?– Не ссы, – Макс поднял фонарь. – К какому-нибудь люку выйдем. Так хоть будемуверены, что за нами никто не пойдёт. Спина прикрыта.– И то верно, – кивнул я.– Пошли уже, – Макс шагнул в темноту. Честер, поскуливая и косясь на меня,начал медленно перебирать лапками, но пошёл следом.
В полный рост идти было невозможно: потолки не превышали полутора метров,ширина – около метра. Специфический запах мы старались перебивать табаком, невыпуская сигарет изо рта. Смесь хлорки, гниющих водорослей и чего-тосладковато-тошнотворного – как в больничной уборной – забивалась в ноздри. Гулводы в трубах, эхо наших шагов, иногда скрежет металла, заставлявшийвздрагивать.
Мы не имели ни ориентиров, ни карты. Компас, который валялся в моёмрюкзаке несколько лет, Лёха выронил в лесу ещё неделю назад, когда пошёл загрибами. Грибов он, конечно, не нашёл, а про компас умолчал. Узнали мы об этомтолько сейчас. Спасибо, Лёха, удружил.
На каждом перекрёстке мы останавливались. Я доставал нож и делал на стенеметку – стрелку в ту сторону, откуда пришли. Иногда Макс складывал в углупирамидку из мелких камней, которые попадались под ногами. Лёха чертыхался,предлагал идти наугад. Между ним и Максом вспыхнула перепалка.
– Да куда мы премся? – Лёха остановился, уперев руки в бока. – Уже часатри плетёмся, хоть бы один чёртов люк!– А ты предлагаешь назад? – огрызнулся Макс. – Ключа-то нет.– Может, надо было не геройствовать, а оставить запасной выход!– Хватит! – рявкнул я. – Ссоры нам тут не хватало. Идём дальше. Будет люк –увидим.
Честер прижал уши и тихо зарычал на стену. Я прислушался. Вдалекепослышались шаги – кто-то шёл по параллельному тоннелю. Мы замерли, погасилифонари. Простояли мы так около пяти минут, пока шаги не стихли. Может,показалось, может, это просто вода. Но страх, что мы здесь не одни остался.
Спустя примерно ещё три часа блужданий наши молитвы были услышаны.
Впереди, в слабом свете фонаря, проступили очертания вертикальнойлестницы. Ржавые ступени, приваренные к стене, вели вверх, к металлическомудиску люка. Лёха рванул первым, не обращая внимания на шаткость конструкции.Ступени жалобно заскрипели под его весом, с них посыпались хлопья ржавчины имелкий мусор. Лёха вцепился в перекладину, повис на руках, оттолкнулся ногами –лестница прогнулась, но выдержала.
Он добрался до люка, упёрся спиной в стену и попытался поднять диск.Тяжёлый металл поддался лишь на пару миллиметров, затем с глухим стономопустился обратно. В щель пробился тонкий луч вечернего света – серый, но такойродной.
– Не могу… слишком тяжёлый! – прокряхтел Лёха, спускаясь. Его ладони былив чёрной смазке. – Макс, попробуй ты.– Как бы эта хреновина не рухнула подо мной… – Макс полез наверх.
Я стоял внизу, сжимая поводок Честера. Пёс послушно стоял рядом. В моейголове вспышками мелькнули воспоминания о брате. Такая же лестница. Та жесырость и безлюдное помещение. Та же непонятная тревога, выползающая откуда-тоизнутри и овладевающая всем телом. Брат тогда не вернулся. Я мотнул головой,отгоняя воспоминание.
Макс упёрся в люк плечом, напряг ноги – металлический диск со скрежетомсдвинулся, поднялся на полметра. Сверху хлынул поток свежего, холодноговоздуха. Макс замер, выглядывая наружу. Потом, поднажав, отодвинул люк всторону и высунул голову.
– Мы на Мира, – констатировал он, не отпуская железяку. – До моего домапримерно полтора километра по соседней улице. Только я не помню, есть ли тамещё люки… В обычной жизни как-то не обращаешь внимания.– Постараемся подобраться как можно ближе, – сказал я, закуривая очереднуюсигарету. Руки дрожали – от усталости и от облегчения.
Макс ловко спрыгнул, аккуратно опустив люк – мы решили не светитьсяраньше времени. И двинулись дальше по тоннелю, стараясь держать направление нарайон Макса.
Понимание близости цели прибавило мотивации и небольшой заряд бодрости.Честер повеселел, перестал скулить. Мы шли ещё около часа, иногда проверяяверхние люки – большинство не поддавались или были заварены. Наконец, один изних подался легко. Макс поднял крышку.
На улице было свежо и тихо. Чистый, прохладный воздух ударил в лицо. Мыловили его ртами, как рыбы на берегу – никогда бы не подумал, что буду так радобычному ветру. В тот момент хотелось стоять и дышать, дышать без остановки.
Путь до дома Макса занял три минуты – мы вылезли в соседнем дворе. Районбыл негустонаселённый, мы никого не встретили. Писк домофона, поворот ключа,щелчок замка – и вот мы дома. В тепле, сухости и относительной безопасности.
Честер сразу лёг на коврик и закрыл глаза. Макс молча пошёл в душ. Лёха,скинув грязную одежду, плюхнулся на диван и уставился на стенку с книгами. Ябыстро нарезал хлеб, сыр, остатки колбасы – мы перекусили почти неразговаривая.
После душа я лёг на продавленный диван. В мыслях крутилось одно: как намзабрать дневник из гаража? И что вообще делать дальше? Андрей не успокоится. Оннайдёт нас не в этом городе, дак в другом – вопрос времени. Дневник –единственное, что может помочь. Или погубить окончательно.
Глава 12
Меня разбудили крики. Резкие, хриплые, они врывались сквозьсон и хватали за горло раньше, чем я успел открыть глаза.
Я поднялся с дивана, нашарил босыми ногами холодный пол ибесшумно подошёл к окну. Аккуратно, одним пальцем, отодвинул край шторы.Снаружи брезжило серое, неласковое утро. Макс уже стоял у кухонного окна — явидел его напряжённый силуэт в проёме двери. Лёха, ещё полусонный, сидел надиване и хлопал глазами, переводя взгляд с меня на Макса и обратно.
— Отпустите, больно же, остолопы! — голос принадлежалпожилому мужчине. Деда вели под руки двое амбалов в чёрных куртках. Тростьвыпала и осталась лежать на тротуаре рядом с пакетами из продуктового. Ногистарика едва касались земли — его почти несли, вернее, волокли к приоткрытойдвери микроавтобуса.
Сердце сжалось. Пульс ударил в виски. Я вцепился пальцами вподоконник так, что побелели костяшки. Челюсти сжались до скрипа — во ртупоявился привкус металла. Злость поднялась из груди комом, перекрывая дыхание.
— Суки, — прошипел я сквозь зубы.
И в тот же миг входная дверь в квартиру грохнула — Максвылетел в подъезд. Я услышал, как прогрохотали его ботинки по лестнице, потом пискнулзамок подъездной двери. Через несколько секунд — выстрелы. Короткая очередь,сухая и жёсткая, разорвала утреннюю тишину, заставив замолчать даже воробьёв.
Два тела рухнули на асфальт. Одно — прямо у ног деда. Старикпошатнулся, но не упал. Второй амбал замер на мгновение, потом медленно осел наколени и завалился набок.
— Идиот! — вырвалось у меня, но ноги уже несли к двери. —Лёха, за мной!
Мы выбежали на улицу почти одновременно. Я подхватил дедапод руку — он был лёгким, как высохшая ветка, и дрожал крупной, старческойдрожью. Лёха, ругаясь сквозь зубы, собрал рассыпавшиеся продукты, подобралтрость. Макс стоял у автобуса, передёргивая затвор, и сканировал глазами пустыеокна соседних домов.
— Быстрее в дом! — скомандовал он.
Мы затащили старика в подъезд, потом в квартиру. Усадили натабуретку. Дед тяжело дышал, но глаза у него были ясные, злые, не по-старческицепкие.
— Глупцы, — выдохнул он, качая головой. — Они же сюда сейчасполчища набегут. Бросить меня надо было. Я своё уже отжил.
— Отец, — я наклонился к нему, стараясь говорить жёстко, ноне сорваться на крик, — у нас минуты, может, меньше. Рассказывай: что в городепроисходит? Кто эти люди? И почему они забирают стариков?
Дед усмехнулся, поправил съехавшие очки.
— Люди? Да какие они люди, сынок. Неделю назад я заметил —соседи как подменили. Ходят одним и тем же маршрутом. Останавливаются на однихи тех же местах. Здороваются одинаково. Будто куклы.
Я обернулся к парням.
— Макс — оружие, патроны, всё, что есть. Живо. Лёха — соберинам в дорогу еды. Всё, что найдёшь. Мы уходим в гараж за дневником.
— А если не прорвёмся? — спросил Лёха, уже открывая шкаф.
— Прорвёмся, — отрезал я. — Теперь у нас выбора нет. Спасиботебе, — кинул я взгляд на Макса, который уже ссыпал в сумку коробки с патронами7,62, — теперь нас точно ищут.
— Мне его бросить надо было, да? — огрызнулся Макс, даже необернувшись.
— Не знаю. — Я провёл рукой по лицу. — Всё, работаем.
Дед тем временем продолжил, будто и не заметил нашей суеты:
— Ирка на втором этаже жила. Хорошая девка была, продуктымне носила. Так они её неделю назад забрали. А вечером она вернулась. — Онпомолчал, сглотнул. — Только это уже не она была. Мимо окна моего прошла — дажене глянула. А раньше каждое утро кивала мне. Каждое утро, сынок.
Он посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде былостолько невысказанной тоски, что у меня защемило под ложечкой.
— Так что вы бегите, — тихо сказал дед. — А я тут… я ужесвоё.
— Нет, отец, — я положил руку ему на плечо. — Теперь мы всебежим. Или все не бежим. Так что собирайся, времени у нас — пока они неочухались.
За окном послышался далёкий, нарастающий гул моторов.Несколько машин. Или много. Макс выглянул в щель между шторами и выругался таксочно, что даже дед крякнул.
— Три чёрных джипа. Едут сюда. У нас минуты две, — бросил ончерез плечо.
Лёха уже набивал рюкзак хлебом и консервами. Честер, доэтого тихо лежавший в углу, встал, насторожил уши и глухо зарычал.
— Пора, — сказал я.
Мы вылетели из подъезда, даже не оглядываясь. Пара секунд —и уже неслись по двору, сжимая в потных ладонях оружие и сумки. Дед, лёгкий какперо, почти не мешал, только тяжело дышал и что-то бормотал себе под нос.
Машины уже заворачивали во двор. Три чёрных джипа, лобовыестёкла блеснули в сером утреннем свете.
— К люку! Бегом! — рявкнул Макс, и его голос резанул по ушамгромче любого выстрела.
— Опять?! — прохрипел Лёха, на ходу перехватывая рюкзак. —Опять в эту вонючую дыру?
— Есть другие предложения? — бросил я, поддерживая деда подлокоть. Тот не жаловался, только стиснул челюсти и засеменил быстрее.
— У нас же стволы! — не унимался Лёха. — Давайте отстреляемих — и всё! Чего мы прячемся, как крысы?
В этот же миг двор разорвал сухой, трескучий звук. ПМ, неАК. Пули защёлкали по асфальту, выбивая крошку у самых ног. Из окна первогоджипа высунулась марионетка — бледное лицо, пустые глаза — и палила, не целясь,просто в нашу сторону.
— Хочешь проверить, у кого меткость лучше? — зло бросил яЛёхе, пригибаясь.
Макс уже стрелял в ответ. Короткие, выверенные очереди — онне палил в пустоту. Первые же пули разбили лобовое стекло головного джипа. Онотреснуло паутиной, и машину резко повело вбок — водитель-марионетка либопотерял управление, либо погиб. Джип влетел в старый тополь у подъезда. Капотсмялся гармошкой, из-под него повалил пар.
Оставшиеся две машины резко затормозили. Из них, как горохиз стручка, посыпались люди — восемь мужиков в одинаковых чёрных спортивныхкостюмах. У каждого — пистолет Макарова. Пальба не прекращалась ни на секунду.Пули визжали над головой, выбивали щепки из деревьев, разбивали стёкла вприпаркованной рядом «Газели».
Макс прикрывал нас, как мог. Стрелял, перезаряжался, сновастрелял — и всё это, пятясь к люку, не давая тем подойти ближе.
Я рванул к железному диску. Ржавая крышка, которую мызакрыли всего несколько часов назад, не поддавалась. Пальцы скользили похолодному металлу, сердце колотилось где-то в горле.
— Помоги! — крикнул я Лёхе.
Мы вдвоём подняли люк. Тяжёлая, проклятая железяка с глухимстуком откинулась в сторону. Из тёмного провала пахнуло сыростью и канализацией— и в тот момент этот запах показался слаще любого парфюма.
— Дед, быстро! — я подхватил старика под мышки и началспускать. Он не сопротивлялся, только охнул, когда ноги повисли в пустоте. Лёхаподхватил снизу, помог найти ступени.
Макс тем временем метнулся к нам, на ходу скинул с плечасумку с патронами и бросил её мне. Сумка шлёпнулась об асфальт у самых ног.
Я распахнул её, выхватил первый попавшийся пистолет — ТТ,старенький, но надёжный. Щёлкнул предохранителем, передёрнул затвор. Встал наколено у кузова «Газели» и открыл огонь.
Макс укрылся у кабины. Мы стреляли с двух сторон, как встаром кино про войну. Тела трёх марионеток уже лежали на асфальте. Чёрная жижарастекалась лужами, смешиваясь с пылью и битым стеклом. Осталось пять. Они неотступали. Они вообще не знали страха. Шли вперёд, стреляли, падали,поднимались, снова стреляли.
Я перезарядил ТТ. Высунулся из-за кузова, чтобы положитьследующего, — и в ту же секунду получил удар. Не пуля — приклад или рукоятьпистолета, не знаю. Мощный, смачный удар в лицо. В нос, в переносицу, в самуюкость. Мир взорвался белой вспышкой, затем потемнел. Я пошатнулся, выпустилпистолет, упал на спину. Горячая кровь хлынула из носа, залила губы,подбородок, куртку.
Надо мной стоял один из них. Бледное, безжизненное лицо.Глаза — чёрные дыры. Направил ствол ПМ мне прямо в лоб.
Время остановилось.
Я слышал только собственное дыхание — хриплое, прерывистое.Видел, как шевелится его палец на спусковом крючке. Где-то далеко, будто сквозьвату, доносились крики Лёхи, выстрелы Макса, лай Честера.
«Всё», — подумал я. — «Вот она, точка».
И закрыл глаза.
Вместо выстрела — рык. Яростный, низкий, полный такойзвериной ярости, что я невольно дёрнулся.
Честер.
Он взлетел в воздух, как пружина. Вцепился марионетке вгорло — точно, мёртво, с таким хрустом, от которого у меня самого заныли зубы.Чёрная жижа брызнула фонтаном, попала мне на лицо, смешалась с кровью. Пёс неотпускал. Он мотал головой, рвал глотку, рычал так, что вибрировал воздух. Теломарионетки дёрнулось, выстрелило вверх — пуля ушла в небо, — и рухнуло наколени, а затем и на землю.
Честер отпрянул, пошатываясь. В его боку — тёмное, мокроепятно. Пуля. Та самая, последняя, которую успел выпустить этот урод, ужеумирая.
Пёс посмотрел на меня. В его глазах не было боли — тольковина. Как будто он просил прощения за то, что не смог увернуться.
Я вскочил, схватил Честера на руки — он показался мненевесомым, почти игрушечным. Кровь с его бока заливала мою куртку, тёплая,липкая, живая.
— Держись, брат, — прошептал я. — Держись, слышишь?
Пули всё ещё свистели над головой. Я нёс пса к люку, непригибаясь, не обращая внимания. Мне было всё равно.
Макс, увидев, что случилось, как будто слетел с катушек. Онперестал экономить патроны. Перестал стрелять одиночными. Включил автомат наполную очередь и поливал их свинцом, не жалея, не целясь, просто стирая впорошок всё, что двигалось. Его лицо перекосило — не от страха, от бешенства.Такого я у него ещё не видел.
Лёха принял пса у люка. Я передал Честера вниз, в темноту, иувидел, как у Лёхи на глазах выступили слёзы. Он не плакал даже когда Андрейпревратился в монстра. А тут — скупая, яростная слеза, которую он тут жесмахнул рукавом.
— Дай гранаты! — крикнул я, не оборачиваясь.
— Герман…
— Живо дал сюда грёбаные Ф-1! — заорал я так, что сорвалголос.
Лёха молча сунул мне в руку две «лимонки», тяжёлые,холодные, с уже вставленными запалами.
Я выдернул чеку из первой. Из второй. Дёрнул кольца, пальцыне слушались — дрожали, скользили по металлу.
— Ложись! — гаркнул я своим и швырнул гранаты в сторонуоставшихся марионеток.
Времяснова замедлилось, но теперь — по-другому. Не от страха, а от той странной,почти арифметической красоты, которая бывает только в момент уничтожения.
Перваяграната упала у подножия старой «Волги», подкатилась к луже мазута. Вторая ушладальше, прямо под ноги двум фигурам в чёрном, которые как раз перезаряжалиоружие.
