Мелодия свободы: Путь исцеления для жертв абьюза

***

А, еще ее душа болела за сына. Данил не собирался возвращаться: «Мама, я поживу пока у Наташи». В его словах она слышала не просто юношеский максимализм, а упрек. «Ты не смогла сохранить семью. Ты разрушила наш дом». И она все-таки ждала от него мужского плеча. Ей было невыносимо сложно справляться с бытом, с этим миром «взрослых» проблем. Раньше за все дверцы, краны и договоренности отвечал он. Теперь она осталась одна у разбитого корыта своей несамостоятельности.

Андрюша же учился хорошо, учителя его хвалили. Маленькое, промороженное насквозь сердечко потихоньку оттаивало. Но душевные раны не заживают вмиг. Нужно время. И он продолжал испытывать на прочность границы – мамы и бабушки. Ища хоть какую-то опору в этом рухнувшем мире. Но Яна была непреклонна, твердя как мантру себе и матери: «Больше в нашем доме нет места жестокости. Только любовь! Мы всё выправим. Мы справимся!»

Октябрь постучался в дом холодным ветром и вестью, от которой сжималось сердце, – проводы Данила в армию. Ее мальчика. Духовного, с чистыми помыслами, выросшего не в подворотне, а в музыкальной школе и на паркете бальных танцев. Каким оружием он будет сражаться с армейской муштрой? Она вспомнила, каким ожесточенным вернулся из армии ее брат. Яна до ужаса боялась жестокости, этой проказы, которая могла заразить ее доброго сына. Но разум, холодный и безжалостный, шептал: без этой доли жестокости ему там не выжить. Вопросы висели в воздухе, как лезвия, не находя ответов. Лишь одна Оксана, ее новая подруга, поддерживала эту идею. Дочь военного, выросшая в гарнизонах, она боготворила армейский уклад.

– Не дрейфь, подруга, – голос ее был спокоен и тверд. – Все будет в ажуре. Мужик должен отслужить. Это закалит его.

Они встретились в семь утра у призывного пункта. Осенний ветер рвал последние листья с деревьев. Данила – такой родной и такой чужой. Взрослый. Он силился казаться мужественным, пряча страх за напускной бравадой: «Мама, не переживай. Все будет хорошо!» В его глазах она читала то же смятение, что и у нее в сердце. «Даня, сынок, пиши, как только сможешь… Куда тебя определят? Мы обязательно приедем на присягу. Оксана обещала нас отвести». После переклички его посадили в автобус. Целая вереница из десяти серых автобусов, похожих на тюремные фургоны. Они тронулись. Она стояла, не в силах сдержать слез, впиваясь взглядом в хвост последнего автобуса, пока тот не растворился в утренней мгле.

«Материнское сердце – это глубокая пропасть,

на дне которой ты всегда найдешь прощение».

@Оноре де Бальзак

«Ну, почему всё так в моей жизни?» – прошептала она в пустоту, и эхо ее боли потерялось в городском шуме.

Через сутки пришла смс: «Мам, нас распределили. Московская область, Егорьевск».

"Оксана, Даня будет служить под Егорьевском!» – голос ее дрожал от смеси облегчения и новой тревоги.

"Ну, вот видишь! Совсем рядом. Съездим на присягу. Я же говорила. Год пролетит – не заметишь."

***

Ночи стали бесконечными. Она засыпала с одним вопросом, обращенным в темноту: «Как ты там, сынок?» До присяги телефоны им не выдавали. Связи не было. Только тишина, давящая, тяжелее любого груза.

И вот он настал, этот долгожданный и пугающий день. Они ехали всей семьей: Яна, мама и младший Андрей. Бабушка, для которой Данил был не просто внуком, а заменой сыну, сжимала в руках сверток с его любимыми пирожками с картошкой. В них была вся ее неуемная, тревожная любовь.

До Егорьевска добрались быстро. Оксана рулила своим джипом уверенно, как и подобает женщине, которую пускали на сугубо мужские «покатушки» – соревнования брутальных джиперов на бездорожье. Она была достойным оппонентом для любого мужика. И в этот момент Яна была бесконечно благодарна за эту ее силу, которая сейчас была ей так нужна. Они ехали к сыну. К началу его новой жизни. И к продолжению ее собственного пути к исцелению, полному страхов, надежд и неизбывной материнской любви.

Вот и показалась военная часть. У ворот, словно стая встревоженных птиц, столпились машины. Из их распахнутых дверей беспокойно выглядывали родители, глаза их выискивали в серой массе формы единственные, родные черты. Всех объединяла одна, выжигающая душу потребность – увидеть своего сына.

Пройдя шлагбаум и сверившись со списком, они ступили на закрытую территорию. Это был другой мир, пахнущий железом, мазутом и строгой, безликой дисциплиной.

Середина ноября в России – это не просто время года, это состояние души: промозглое, предзимнее, беспросветное. Их вывели на огромный плац, где, выстроившись в безупречные квадраты, замерло около тысячи мужчин в идентичных военных формах. Яна с Данилой еле выдержали всю процедуру присяги, длившуюся бесконечные полтора часа. Стоять и знать, что твое дитя – всего лишь винтик в этой гигантской, бездушной машине. Новобранцы были выстрижены под ноль, их лысые головы делали их беззащитными и похожими друг на друга, как капли воды.

***

ЛЮБОВЬ ЦВЕТА ТИФФАНИ

«Любовь – это нежность, спрессованная в броню.

И порой лишь детская рука способна поднять ее,

чтобы прикрыть тебя от ветра».

@Татьяна Влади

Ноябрьский ветер, не просто холодный, а до костей промозглый и острый, как лезвие, гулял по плацу, выжимая из воздуха последние капли тепла. Он пробирался даже сквозь барьер пушистого полушубка из шиншиллы – того самого, купленного в Турции. И сейчас, стоя неподвижной статуей, Яна ощущала не физический холод, а леденящую пустоту внутри. Мир вокруг плыл, как в дурном сне, размытый слезами, которые она не решалась выпустить. Но живучая память уже увлекла ее в прошлое, за восемь лет до этой тоски.

Тогда. Турецкое солнце, яркое и обжигающее. Воздух, густой от запахов кориандра, жареного мяса и соленого морского бриза. Они втроем – она, Сергей и Данил, ее пока что единственный, ее лучик. Андрюши тогда еще не было. Они зашли в прохладный, кондиционированный магазин с четким, почти военным планом: кожаные куртки мужчинам, а ей – тот самый полушубок, полосатый и невероятно пушистый. Он лег на плечи как облако, а его запах – дорогой, пыльный, меховой – казался, обещал другую, бархатную жизнь. Все было решено, оплачено, упаковано.

И тут случилось чудо.

Данил, с его детской, не замутненной условностями непосредственностью, заметил на манекене кожаную куртку короткого кроя, цвета Тиффани – того самого, нежного и дерзкого одновременно.

– Мама, купи себе эту! – его голос прозвучал не просьбой, а требованием сердца. – Она очень красивая! В ней мгновенно проснулась старая, привычная Яна. Яна, отодвигающая себя на второй, на третий план. Яна, чьи желания всегда были тише и менее значимы.

– Сынуля, у меня уже есть голубая, зачем мне ещё такая же? – отмахнулась она, стараясь звучать убедительно.

Но в этот раз сын не отступал. Его детская воля столкнулась с ее взрослой усталостью. Он был непреклонен, как маленький полководец, уверенный в своей правоте. Он знал – именно эта куртка нужна его маме.

– Сколько стоит? – перехватил инициативу Сергей, и цифра «сто двадцать долларов» повисла в воздухе.

– Нет, сынок, мы ее не возьмем. Это не входило в наши планы, – ее голос прозвучал фальшиво даже для нее самой. Это была не экономия, а глубокая, въевшаяся в кожу привычка – не обращать на себя внимание. Не быть обузой. Не хотеть.

Но не в этот раз. Ее маленький воин не сдавался.

– А за сколько ты бы взяла? – спросил он, глядя на нее своими чистыми, горящими глазами. И она, почти с вызовом, назвала заведомо смешную, невозможную цену, просто чтобы прекратить этот спор, эту пытку материнской любовью:

– За пятьдесят. Яна была уверена, что на этом все закончится. Но она недооценила сына. Данил развернулся к продавцу, и началось сражение. Пятнадцать минут он, этот хрупкий мальчик, сражался с умудренным опытом турком. Он не ныл, не капризничал – он торговался с упорством взрослого мужчины, защищающего свою святыню. И его святыней была мама.

И случилось невозможное. Даже каменное сердце торговца дрогнуло под натиском этой чистой, безоглядной детской любви. Продавец сдался. Сдался перед силой, против которой у него не было аргументов.

И вот она держала в руках ту самую куртку цвета Тифани. Куртку, которую она не выбирала, но которую ей подарило её же дитя. Данил возвращался в отель, сияя от гордости. Он сделал это. Он что-то сделал для своей мамы. Нечто настоящее, весомое.

«Он был счастлив, что смог одарить маму кусочком красоты, которую она в себе не видела и не признавала».

***

Сейчас. Ледяной ветер на плацу снова обжег щеки. И сейчас, сквозь эту ноябрьскую мглу, она снова ощутила тот турецкий зной, тот безмерный детский восторг. Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Они не просто потекли по щекам – они окутали ее изумрудные глаза горячим, соленым туманом, за которым на время исчез весь мир. Это были слезы не только о боли сегодняшнего дня, о сыне в этой серой массе. Это были слезы о той любви, что когда-то была нерушимым щитом. И о себе – о той женщине, которая не смогла этот щит удержать, позволив ему стать призрачным в тумане ее собственного отчаяния. Она знала, что сын любит ее, но ее душа, израненная и замёрзшая, не могла разглядеть эту любовь, не могла почувствовать ее тепло. Словно ее сердце одеревенело и онемело.

Оксана же кайфовала от происходящего. Для нее это была ностальгия по детству, запах гарнизонной жизни, сладкий и родной. Она смачно всплакнула в нужный момент, а потом ее карие, игристые глаза уже по-хозяйски флиртовали с офицерами в погонах.

Яна же искала в строю только одного человека – своего любимого мужчину, своего сына. Они стояли в ушанках, все на одно лицо. Но когда командир произнес фамилию «Москвин», ее сердце сжалось. Та самая фамилия, которую когда-то дал ему отчим. Чужая фамилия, клеймо прошлой жизни, от которой она сбежала. Ей больше не хотелось связывать это имя со своей семьей.

«И отче наш… Чей он? И кому он?»

@Марина Цветаева

«Вот он! Мой взрослый мальчик. Боже, как ты изменился, как повзрослел», – прошептала она, и в горле встал ком.

Когда церемония завершилась, Яна, забыв о приличиях, ринулась вперед, слегка расталкивая других родителей, которые так же жадно обступили командира. Она пробилась к нему, и слова вырвались у нее единым духом, с мольбой и отчаянной надеждой: «Запишите, пожалуйста, рядового Москвина Данила на увольнительную!» Командир поднял на нее взгляд. На мгновение его глаза, холодные и изучающие, остановились на ней. Казалось, он видел ее насквозь – всю ее боль, весь ее страх. «Знаете, как у нас в части вашего сына называют?» – его голос был ровным, без эмоций. «Нет», – ответила Яна, почувствовав, как по спине пробежал ледяной холодок. Она инстинктивно натянула самую обворожительную улыбку – свой новый, уже проверенный щит.

«Самый вежливый и культурный солдат в части», – уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Его взгляд смягчился, скользнув по ее лицу.

«А у вас… очень красивые глаза». Он заглянул в ее зеленые, полные тревоги озера. «Идите, забирайте своего сына. До семнадцати ноль-ноль». И снова уперся взглядом в бумаги, отрезав их короткое счастье от армейской рутины. Пока Яна договаривалась, Оксана с мамой и младшим Андреем отправились в казарму. Им, жителям иного, гражданского мира, было жутко интересно заглянуть в святая святых – туда, где теперь жил их мальчик.

И вот они, наконец, вместе. Яна кинулась в объятия сына, и слезы, с которыми она боролась все эти полтора часа, хлынули ручьем. «Данечка, родной мой! Как же я по тебе скучала!» – ее холодные щеки стали мокрыми от слез. «Не плачь, мам», – уткнулся он в ее плечо, и она с болью осознала, что теперь ему приходится наклоняться. Ее мальчик вырос, и в этом росте была не только гордость, но и щемящая боль от осознания упущенного времени.

***

Они уехали в город, в тот самый ритуал, который объединял всех родителей новобранцев – кормление в «Макдональдсе». Для Данила эта поездка была глотком свободы. А для Андрюши – увлекательным приключением. Быстро уничтожив свой фастфуд, он ринулся исследовать торговый центр, находя развлечения то на эскалаторе, то на уличных качелях. К Яне то и дело подходили охранники с просьбами «унять ее неугомонного ребенка». Но она, поглощенная драгоценными минутами со старшим сыном, лишь кивала. В 17:00, прощаясь, она снова плакала. Плакала и бабушка, прощаясь с внуком, который заменил ей сына.

Каждый возвращался домой с чувством выполненного долга и обретенного покоя. Яна нашла в этой поездке крупицу утешения – она увидела все своими глазами. Ее сын был жив, здоров, и его называли «культурным». В условиях армии это звучало как высшая похвала.

Раз в месяц они совершали этот паломнический путь. Поездки были дорогим удовольствием – нужно было закупиться и наготовить горы еды. Накормить предстояло не только Данилу, но и всю его «команду». Таковы были негласные законы этого братства. Машину приходилось искать каждый раз – Оксана, при всей своей дружбе, не могла быть их личным водителем.

Для Яны, привыкшей в прошлой жизни к личному автомобилю, путешествие на общественном транспорте стало тяжелым испытанием. Пересесть с комфортного кресла пассажира в душный, тряский автобус, пахнущий потом и дешевым парфюмом, – было унизительным напоминанием о том, с чего она начала и как шатка ее нынешняя свобода. «Нищета. Он говорил, что я ни на что не способна без него. И вот она, правда, воняющая перегаром и тлением».

Маму оставили дома – дорога была непосильной для пожилой женщины. Поехали вдвоем с Андреем. Увольнительные давали только на выходные – дни, которые для Яны были единственной возможностью заработать. Приходилось отменять группы, а значит, терять деньги. Ее скромная «копилка на побег», которую она собирала с таким трудом, таяла на глазах. Каждая поездка к сыну отдаляла ее финансовую безопасность, поселяя в душе червячка сомнения: «А что же будет дальше?» Но не поехать она не могла. Сын ждал. Ему это было нужно.

И в этот раз без приключений от младшего сына не обошлось. Андрей, вечный двигатель и генератор хаоса, быстро управился с едой и отпросился на улицу, к огромной ледяной горке во дворе торгового центра.

Через полтора часа он вернулся уставший, довольный и… совершенно мокрый. Яна, сунув руку ему в штаны, с ужасом обнаружила ледяную влагу. «Как же нам теперь ехать?» – в отчаянии прошептала она. Мороз за окном был до минус десяти, а путь домой предстоял долгий, с тремя пересадками. Запасной одежды не было. «Раздевайся!» – скомандовала Яна, включая режим выживания. «Нет! Как я буду в трусах тут ходить?» – возмущенно взбунтовался Андрей. «А чем ты думал, когда в сугробе валялся? Быстро раздевайся! Тебе еще нужно успеть высохнуть». Она сама стала стаскивать с него промерзшие штаны. «Трусы высохнут на тебе, а брюки высушим на батарее». «И как я теперь ходить буду?» – Возмущался сын. «Никак. Раньше надо было думать. Будешь сидеть здесь, пока не высохнут твои штаны». Сняв с себя теплую кофту, она ловко обвязала ее вокруг его талии, соорудив подобие юбки, и усадила рядом. Но удержать Андрея на месте было миссией невыполнимой. Уже через полчаса он гордо щеголял по торговому центру в вязаной «юбке» и с голыми ногами, абсолютно не стесняясь любопытных взглядов. «Мама, вот как он так может?» – удивлялся Данила, глядя на брата.

«Вот как-то так, – с горькой улыбкой резюмировала Яна. – Учимся у Андрея любить себя такими, какие есть. Не исправлять себя и не оглядываться на то, кто и что скажет». Она и правда многому училась у младшего сына. Они с Даней были его полной противоположностью – вечно оглядывались на чужое мнение, подставляли лицо для чужих пощечин. Андрей же был диким существом, который вырос в вольере жестокости, но каким-то чудом сохранил свою дикую, неукротимую свободу. Он не боялся быть смешным, мокрым, не таким, как все. И в этом был его главный урок для них, вечно зажатых в тисках своих травм.

Вот таким и был этот период – первый год после побега. Новая жизнь в свободе. Свободе, которая пахла не только долгожданным воздухом, но и слезами, дешевым фастфудом, промокшими штанами и вечным страхом перед завтрашним днем. Но это была их свобода. И они учились в ней жить.

***

Психологический анализ главы «ЧАША ИЗГНАНИЯ»

Эта глава представляет собой мощное и многослойное исследование психологии жертвы абьюза на этапе так называемого «освобождения», которое оказывается лишь первым, внешним шагом долгого пути к исцелению. Это не история о побеге, а история о внутренней тюрьме, которую жертва уносит с собой.

1. Интуитивная травма-информированность.

Отказ от имущества как акт самосохранения:

Ее отказ от раздела имущества – это не слабость, а глубоко выстраданная стратегия выживания. Она интуитивно понимает, что любое продолжение контакта (даже через судебные тяжбы) будет поддерживать психологическую связь с мучителем. Она покупает свою свободу ценой материальных благ, потому что на инстинктивном уровне чувствует: ее психика этого контакта не выдержит. Это акт примата психологического выживания над социальными и материальными нормами.

"Это психологический аналог аутотомии у ящерицы: добровольное отбрасывание хвоста (имущества), чтобы сохранить жизнь (психику) и уйти от хищника (мучителя)."

Человек может не знать терминов, но его психика и тело "знают" цену продолжения контакта. Это интуитивное понимание динамики травмы: что взаимодействие с источником травмы ретравматизирует и не позволяет начать процесс исцеления.

2. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и компульсивная гиперактивность.

«Движ» как форма избегания:

Гиперактивность Яны – «бешеный, оглушающий движ» – это классический симптом ПТСР, известный как «бей или беги», замороженный в режиме «беги».

Она не бежит к чему-то, она бежит от: – От тишины: В тишине проступают «черты бездны» – её непрожитая боль, панические атаки, воспоминания. – От самой себя: Она боится остаться наедине с той личностью, которая сформировалась в результате абьюза – с растоптанной, неуверенной, травмированной женщиной. – От интроверсии: Важная деталь – Яна по природе интроверт. Ее компульсивная экстраверсия – это насилие над собственной психикой, попытка заглушить внутренний голос внешним шумом.

Замена одной зависимости другой:

Глава показывает, как одна адреналиновая зависимость (от ссор и примирений в абьюзивных отношениях) замещается другой – зависимостью от суеты, новых проектов и внешнего одобрения.

Это не исцеление, это трансформация формы саморазрушения.

3. Внутренний критик и интроекция голоса абьюзера.

«Дура, без меня ты никто»:

Эта фраза, звучащая в ее голове, – ключевое проявление интроекции. Голос мужа стал ее внутренним голосом, ее жестоким критиком. Он разрушает ее изнутри, делая ненужным его физическое присутствие. Именно этот внутренний критик шепчет ей, что поездка на автобусе – это «нищета» и доказательство ее несостоятельности.

Проекция как защита:

Ее реакция на откровение Ольги («Мне интересно с собой») – это проекция. Яна приписывает Ольге свои собственные страхи и установки («У тебя просто нет мужа… Ты не знаешь, каково это – иметь семью»). Психика защищается, объявляя здоровое поведение «странным» или «ненормальным», чтобы не признавать свою собственную рану.

4. Комплекс вины и искаженные материнские роли.

Чувство вины перед сыном:

Яна проецирует на Данила собственное чувство вины за «разрушенную семью». Его решение пожить отдельно она интерпретирует как упрек, хотя с большой вероятностью это естественное для юноши стремление к сепарации.

Андрей как альтер-эго:

Младший сын, Андрей, является олицетворением той спонтанной, живой, неудобной части ее собственной личности, которую она годами подавляла. Его поведение («любить себя такими, какие есть») – это урок, который ей предстоит усвоить. Его «дикая свобода», сохраненная вопреки жестокости, – это символ надежды на исцеление.

5. Символические якоря и их психологическая нагрузка.

Куртка цвета Тиффани:

Это не просто вещь.

Это символ: – Любви, которую она не может принять. В прошлом ей было трудно позволить сыну себя одарить. В настоящем она не может прочувствовать тепло этой любви, ее душа «онемела». – Индивидуальности и права на красоту, в которых она себе отказывала. – Хрупкого щита детской любви, который оказался бессилен против систематического взрослого насилия.

Армия:

Восприятие армии – мощный проективный тест для всех персонажей. Для Яны – это институт жестокости, продолжение мужского, карающего мира, олицетворением которого был муж. Ее страх, что сын «заразится проказой жестокости», – это страх, что он станет похож на отчима. Для Оксаны – это порядок, ностальгия, сила. Это показывает, что одна и та же реальность кардинально по-разному преломляется в травмированном и в условно здоровом сознании.

Вывод:

Глава «ЧАША ИЗГНАНИЯ» – это описание второй стадии травмы, когда физическая опасность миновала, но начинается самая тяжелая работа – работа с внутренними демонами.

Яна выиграла битву за юридическую свободу, но война за свою личность, за право на тишину, на самоуважение и на способность принимать любовь только начинается.

Ее главный враг теперь не муж, а ее собственная психика, превратившаяся в тюрьму с его голосом в качестве надзирателя. Истинное освобождение наступит не тогда, когда закончится суд, а тогда, когда она сможет провести вечер наедине с собой, и ей не будет страшно.

Глава 12 "Эхо разбитых зеркал"

“Наш разум – это сад, а воля – садовник.

Можно посадить там добрые семена, а можно и сорняки. Выбор за нами.”

@Уильям Шекспир

В душе каждого, кто оказался под ледяным покровом абьюза, всегда зреет один-единственный, разъедающий вопрос:

«Что я, черт возьми, сделала не так?»

Этот вопрос – не просто мысль, это змея, обвивающая сердце жертвы абьюзера, и яд её – самобичевание. Яна, подобно раненому зверю, терзала себя этим проклятым вопросом, словно пытаясь найти в лабиринте собственной души ту самую ошибку, которая привела к краху.

"Какие трещины появились в фундаменте нашего брака, что он, как карточный домик, рухнул? – шептала она в подушку, чувствуя, как нарастает внутренняя буря. Неужели это я, своими неуклюжими руками, превратила Сергея – некогда крепкого, настоящего мужчину – в жалкую, паразитирующую тень, питающуюся моими силами?"

Её разум, подобный запутанному клубку ниток, метался между виной и отчаянием: "Может, я взвалила на свои плечи слишком много? Взяла на себя роль, которая по праву принадлежит мужчине, оставив его без возможности проявить свою силу?" Она представляла себе, как, подобно искусной ткачихе, сама сплела из некогда сильного мужчины жалкое подобие, лишив его почвы под ногами. "Жестока ли я? Не стала ли я той, кто приручил, а затем, испугавшись собственной силы, оставила его один на один с пустотой?"

Эти вопросы, словно острые осколки разбитого зеркала, рвали её сознание на части, каждый удар отзывался новой болью. Целый год Яна провела в этом адском котле самоанализа, пытаясь вытащить на свет истину, разобраться в паутине собственных заблуждений. Избавиться от своей детской программы. Её родительская семья – вот был единственный, искаженный до неузнаваемости, пример. Другого она не знала, и теперь ей предстояло самой, в полной изоляции, проложить свой путь сквозь этот густой туман. Кому верить? Куда идти? Чей тихий голос разума сумеет пробиться сквозь вой собственных страхов?

Когда решение уйти от своего тирана, от Сергея, созрело в её душе, словно первый росток после долгой зимы, Яна искала утешения и силы в стенах церкви. Она верила, что там, среди мерцающих свечей и древних молитв, найдётся тот, кто наставит её на путь истинный, кто разглядит в ней не жертву, а заблудшую душу, нуждающуюся в руководстве.

Она вспомнила тот диалог с батюшкой, долженствовавший стать её спасением, но который обернулся новым разочарованием, новым ударом по её хрупкой вере.

“Батюшка, мой муж стал пить без меры, а теперь и руки распускает, бьет меня и наших детей. Что мне делать?” – её голос дрожал, словно осенний лист на ветру.

“Вразумлять его, дочь моя, вести на путь истинный,” – спокойно ответил служитель, не отрывая взгляда от икон.

“Но он никого не слушает, он как глухой камень!” – отчаяние начало прорываться сквозь её мольбу.

“Ты выходила за него по любви, дитя моё?”