Изумруд времени

Арка загудела. Не звуком, не шумом – глубокой, всепроникающей вибрацией, которая пошла от камня в землю, от земли в кости под коленями Анны, от костей прямо в зубы, заставляя их стучать, в рёбра, сжимая лёгкие. Руны вспыхнули ослепительно, невыносимо, заливая всё вокруг – кости, лианы, стражи, их лица – слепящим, багрово-зелёным, инфернальным светом. Лианы, даже те, что ещё пытались шевелиться, отпрянули прочь, съёживаясь, скручиваясь в тугие шары, будто испытывая священный, первобытный ужас перед тем, что они помогли разбудить. Стражи замерли в полной, абсолютной неподвижности. Их маски повернулись к арке, и в этой внезапной застылости было что-то задумчивое, почти растерянное, будто их простая программа не могла обработать происходящее.

Внутри арки, где секунду назад был лишь массивный, тёмный камень и зелёное свечение, открылась глубина. Зеленоватый, плотный туман рассеялся, как завеса, и показал вид. Не просто проход в темноту, а именно вид на другую землю: пологий, мягкий склон, поросший чем-то низким и жухлым, похожим на высохшую траву; тёмную, неподвижную, как зеркало, линию воды где-то внизу; и в смутной дали, под бледным, беззвёздным небом – бледные, размытые, куполообразные силуэты, напоминающие призрачный, забытый город. Воздух оттуда, ворвавшись сквозь портал, пахнул… ничем. Той же абсолютной, всепоглощающей, леденящей душу пустотой, что была здесь, но теперь смешанной с запахом сухой, мёртвой пыли.

– Давай! Теперь! – прохрипел Сергей, появляясь рядом как из небытия, хватая её за здоровую руку выше локтя. Он тянул её к зияющему проёму, его лицо было искажено болью, страхом и яростной решимостью.

В этот момент арка треснула.

Звук был сухим, коротким, громким, как выстрел крупнокалиберного ружья прямо над ухом. Но шёл он не с поверхности, а изнутри, из самого сердца, из глубины камня. От центрального чёрного камня, куда Анна влила свою кровь, по тёмной поверхности побежали тонкие, чёрные, как смоль, линии. Они расползались с пугающей, живой скоростью, ветвясь, как молнии, сопровождаемые низким, нарастающим, скрежещущим гулом, в котором слышался скрежет ломающегося гранита и что-то ещё, металлическое, органическое. Гул усилился, стал плотным, угрожающим, осмысленным, будто сама арка застонала от нестерпимой боли. Земля под ногами задрожала, заходила волнами. Кости на земле запрыгали, подскакивая и сталкиваясь друг с другом с сухими щелчками, как кукурузные зёрна на раскалённой сковороде.

Проводник, увидев эти чёрные трещины, резко, почти неестественно дёрнув головой, обернулся от последнего стража. На его всегда бесстрастном, как маска, лице мелькнуло нечто большее, чем раздражение или усталость. Мелькнул ужас. Чистый, животный, первобытный, узнаваемый ужас человека, который знает, что именно только что проснулось от векового сна. Ужас, перед которым меркли страх перед лианами и стражами.

– Нет… – прошептал он, и его шёпот, тихий и отчётливый, каким-то чудом перекрыл весь нарастающий грохот. – Нет, нет, нет… Идиоты. Слепые щенки. Вы не открыли проход. Вы взломали печать. Вы рванули дверь с петель!

Он посмотрел на них, и в его взгляде, всегда полном холодной расчётливости, теперь бушевала отчаянная, торопливая, почти безумная ярость, направленная не столько на них, сколько на всю ситуацию, на мир, на себя самого.

– Баланс нарушен! Нарушен до основания! Вы разбудили не этих кукол! – он отмахнулся от застывших стражей, которые уже начали медленно, как тающий лёд, рассыпаться в чёрный, мелкий, невесомый песок. – Вы разбудили Стража узла! Охотника за теми, кто ломает двери! Хозяина этого места! Бегите! Сейчас же! Пока он только потягивается, просыпается после долгого, долгого сна! Бегите, если жизнь вам дорога!

Он не стал ждать подтверждения, не стал строить планов. Сделав последний, отчаянный бросок, он прыгнул в зияющий, нестабильный зелёный проём арки и исчез в его мерцающем сиянии, как камень, брошенный в воду. Сергей, не раздумывая, видя, как трещины множатся, а гул переходит в рёв, рванул за собой Анну. Та, почти в забытьи, позволила ему тащить себя, но на миг, перед самым шагом в неизвестность, обернулась.

Она увидела: стражей уже не было, лишь небольшие кучки тёмного, движущегося песка, который медленно расползался. Лианы полностью ссохлись, почернели, превратились в ломкие, безжизненные плети, обвисшие с камня, как мёртвые змеи. Кости на земле перестали прыгать, застыв в последней, хаотичной, неестественной пляске, будто застигнутые врасплох.

И на самом краю поляны, в густой, непроглядной тени самого древнего, искривлённого дерева, сидела серая кошка. Та самая. Та, что смотрела на них с террасы. Она сидела неподвижно, вытянувшись в струнку, как изваяние сфинкса, и её зелёные, бездонные, светящиеся изнутри глаза были прикованы не к ним, а к треснувшей, умирающей арке. Потом, медленно, неспеша, словно у неё была вся вечность, она перевела этот спокойный, безразличный, всевидящий взгляд на Анну. В нём не было ни злорадства, ни любопытства, ни участия. Было лишь холодное, абсолютное, безэмоциональное знание, как у существа, наблюдающего за неизбежным течением процессов, слишком больших для понимания смертных. Кошка медленно, торжественно моргнула. И исчезла. Не убежала в кусты, не отпрыгнула. Просто растворилась в воздухе, будто её там и не было, оставив после себя лишь ощущение присутствия и леденящую тайну.

Портал захлопнулся у неё за спиной с тихим, но абсолютно финальным, не оставляющим надежд щелчком, похожим на звук захоранивающегося мавзолея. Он отрезал гул, скрежет, вид разрушающегося камня и немых костей. Оставил только тишину, холод иной земли и едкое, тошное, всепроникающее понимание в самой глубине души, прозрачное и неотвратимое, как стекло: они не нашли спасения. Они не прошли испытание. Они взломали дверь в чужой, спящий дом. И теперь хозяин, разбуженный грубым, бездумным стуком, поднялся с кресла в глубине тёмных залов. Потянулся. И взял в руки оружие.

И он уже шёл по их следам.

Глава 3. Песчаный сын

Рис 5.Верхолин Юрий (с использованием OpenAI ChatGPT, коммерческая лицензия)

Часть 1. Переход

Первым чувством была тишина. Не та, что бывает в лесу, а абсолютная, глухая, будто мир накрыли стеклянным колпаком. Потом она лопнула, разорвавшись гулом в ушах, свистом ветра и собственным криком, которого Анна не слышала.

Мир перевернулся. Зелёный свет арки сменился слепящей вспышкой, затем – темнотой, и снова светом, уже другим: призрачным, лунным.

Она упала. Не на землю – на что-то сыпучее, холодное и в то же время упругое, будто попала в сугроб из ледяной пыли. Воздух вырвался из лёгких, оставив во рту вкус пепла и метала. Она лежала, не двигаясь, чувствуя, как тысяча мелких, острых зёрен ползёт под одежду, забивается в волосы, скрипит на зубах.

Это был песок. Но не пляжный. Он пах озоном, как после грозы, и чем-то сладковато-кислым, будто в нём растворили ржавое железо.

– Анна! – голос Сергея прозвучал хрипло, неестественно близко.

Она с трудом повернула голову. Он лежал в двух метрах, поднявшись на локти. Его лицо было бледным, испачкано странной серебристой пылью. За ним, спотыкаясь, поднимался Расул. Проводник отряхивался с какой-то исступлённой, механической яростью, словно песок был ему личным врагом. Его глаза, дикие и быстрые, сканировали горизонт, и в них не было ни облегчения, ни победы – только привычная, заострённая до предела настороженность.

Анна попыталась вдохнуть глубже и закашлялась. Воздух был тонким, разрежённым, жег лёгкие своей сухостью. Она подняла взгляд.

Над ними висело небо – не тёмное, а густо-синее, бархатное, и оносветилось изнутри, как экран. И в нём, нарушая все законы, горели две луны. Одна – большая, холодная, испещрённая чёткими тенями кратеров. Вторая – меньше, тусклая, с красноватым, нездоровым отсветом, похожая на воспалённый шрам.

Изумруд остыл мгновенно. Тепло исчезло так резко, что Анна инстинктивно сжала пальцы, будто боялась уронить камень. Он стал просто холодным куском стекла. Сердце у неё упало. Но через три мучительные секунды камень вздрогнул. Одна слабая, аритмичная пульсация. Потом ещё. Он загорелся вновь, но свет его был теперь нервным, рваным, словно больное сердце. И от него шла не тяга, а тупая, ноющая боль, отдающая в ключицы, в рёбра, глубоко в кости.

Рядом что-то шипело.

Анна перевела взгляд. За их спинами, в пустом воздухе, на секунду проступил искажённый, дрожащий силуэт арки – тот самый портал. Но он был весь в чёрных, паутинистых трещинах. Контур дёрнулся – и схлопнулся. Не с хлопком, а с низким, сокрушительным ХРУСТОМ, будто ломали хребет гиганта. Свет погас, не разлетевшись, а будто втянутый в чёрную дыру.

На его месте осталась воронка.

Кошка приземлилась бесшумным, сбитым комком. Не мяукнула, не зашипела – она распласталась на песке, выгнув спину дугой. Вся её шерсть стояла дыбом, хвост дёргался короткими, нервными рывками. Из её горла вырвалось не кошачье, а какое-то древнее, низкое предупреждение: «Гррр-ххх…» Её зелёные глаза были прикованы не к людям, а к тому месту, где только что была дверь.

Сергей, наконец, поднялся, пошатываясь. Руки дрожали. Он отряхнулся, и его ладонь инстинктивно потянулась к поясному ремню – к пустой кобуре. Нож остался там, в разорванном пространстве. Выругавшись сквозь зубы, он шагнул к дымящейся воронке.

Там, где был портал, зияла яма метра три в диаметре. В центре лежала груда оплавленных камней. Они были стекловидными, цвета тёмного аметиста и чёрного обсидиана, будто их выплавили в адском горне и бросили остывать. От них струился фиолетовый дым – едкий, тяжёлый. Он не поднимался вверх, а стелился по земле, как жидкий туман, заполняя трещины в почве.

Сергей нашёл валявшуюся палку. Подошёл к краю. Ткнул ею в груду камней. Раздался сухой, негромкий треск. Ни вспышек, ни энергии. Он пнул небольшой осколок носком ботинка. Тот откатился, оставив на серебристом песке чёрный, обугленный след.

– Всё? – спросил он глухо, не оборачиваясь. Слово прозвучало крошечным, потерянным.

Расул, тем временем, закончив осматриваться, подошёл к краю воронки. Он не смотрел на камни. Он смотрел на стелющийся фиолетовый дым, и его лицо стало жёстче, если это было возможно.

– Не «всё», – процедил он. Его голос прозвучал хрипло, будто он давно не говорил громко. – Это сирена. Разрушение узла – это не тихий звонок. Это вой на всю округу. Добро пожаловать в Предел. Теперь бежать нужно вдесятеро быстрее.

Анна поднялась на ноги. Ноги дрожали. Песок под ботинками вёл себя иначе – там, где он должен был рассыпаться, он уплотнялся. Движение становилось легче в одну сторону и вязким – в другую. Она сделала шаг и почувствовала разницу телом, не глазами. Словно сама поверхность подсказывала, куда идти. И в такт этому подсказывающему толчку неровно пульсировал изумруд, указывая в ту же сторону – вглубь серебристой равнины, к смутным очертаниям вдалеке.

Это не было выбором. Это была настройка среды.

Лишь спустя несколько секунд она поняла, что эта разница складывается в коридор. Не обозначенный, не видимый – ощущаемый. Как русло под толщей воды.

Расул поднялся последним. Он не отряхивался, не осматривал сбитые колени. Он просто встал, и его взгляд, словно намагниченный, сразу устремился вперёд, за горизонт. Он подошёл к краю воронки, посмотрел на оплавленные камни без тени удивления. Как на ожидаемый, неизбежный результат.

– Схлопнулся, – сказал он ровно. – Якоря не выдержали. Такое бывает.

Он помолчал, глядя на оплавленные камни.

– Значит, назад – не сейчас. И, возможно, не отсюда. Он поднял руку и указал вперёд, в долину, туда, куда смотрел с самого начала.

Сергей бросил палку прямо в центр груды. Та глухо звякнула и пропала в фиолетовом мареве.

– Закрыто, – проскрипел он. – Намертво.

Анна сглотнула. Ком в горле. Она чувствовала каждый вдох – сухой, режущий. И тишину. Такую абсолютную, что в ушах начинал звенеть собственный кровоток.

– А он… тянет, – повторила она, уже тише, словно боясь спугнуть это ощущение – единственный ориентир в полной потере.

Расул кивнул, наконец отводя взгляд от горизонта к ним.

– Там город. Его зовут по-разному. Майяпури. Антардала. Пратирупа. Чаще – Смарана-Дхама, Обитель Памяти. Но это лишь имя врат. В его сердце есть святилище – истинный Зал Памяти, Хранилище. Там есть ответы. Или смерть. Другого не дано.

Молчание повисло тяжелее камня. Они обернулись, впервые по-настоящему оглядев мир, в котором оказались.

Сзади – лишь скалы, неестественно острые, будто гигантские осколки стекла, торчащие из земли. По бокам – до самого горизонта простиралось море дюн. Песок здесь был не жёлтым, а с холодным серебристым отливом, словно присыпанный алмазной пылью. Он был прохладным на поверхности, но из глубины шёл слабый, тревожный жар. Воздух обжигал лёгкие своей сухостью, пах пылью, озоном и той самой сладковато-металлической нотой, от которой сводило скулы.

И впереди, на самом стыке песка и бирюзового неба, в мареве, мерцало. Не отражение, не мираж – а скопление геометрических силуэтов и бледных, фосфоресцирующих огоньков. Башни? Стены? Слишком далеко, чтобы разобрать. Но это была не природа. Это была архитектура. Анна поймала себя на странной мысли: куда бы она ни отвела взгляд – песок оставался песком. Только там, впереди, пространство имело структуру. Глубину. Возможность быть чем-то большим, чем пустота.

Город.

Сергей оценивающим взглядом солдата обвёл горизонт.

– Открытое поле. Ни деревца, ни камня покрупнее. Укрытий – ноль. Если нас уже видят… – он не договорил. Не нужно было.

Кошка, тем временем, перестала шипеть. Она обошла их всех по кругу, нервно обнюхивая песок, тыкаясь носом в ботинки. Потом вдруг замерла, присела и с неестественной, почти ритуальной старательностью начала закапывать что-то, быстро работая передними лапами. Закончив, тщательно разровняла место. Её инстинкты в этом мире уже диктовали новые правила: скрывать следы.

Расул, не говоря ни слова, достал из складок своего поношенного плаща маленький кожаный мешочек. Развязал, высыпал на ладонь щепотку песка. Но не местного серебристого – золотистого, тёплого, словно пойманного в другом солнце. И случилось необъяснимое: песчинки не упали. Они потянулись из его ладони тонкой, упругой струйкой, прямо к горизонту, к тому мерцающему силуэту, как железные опилки к мощному магниту.

– Он подтверждает, – просто сказал Расул, стряхнув песок обратно в мешочек. – Двигаться надо туда.

И в этот миг на них накатило осознание. Не волной, а медленно, как поднимающаяся в ледяной воде тяжесть. Это не «оказаться в новом месте». Это – финальная точка отсчёта. Двери за спиной нет. Её взорвали. Остались только они, серебристая пустыня под двумя лунами, едкий дым и далёкий, молчаливый город.

Анна посмотрела на Сергея. Весь её взгляд был одним большим, немым вопросом, полным детского страха и взрослой решимости. Сергей встретил её глаза. Никаких слов. Его большая, сильная рука тяжело легла ей на плечо и сжала – крепко, почти до боли, пальцы впились в ткань куртки. В его сжатых челюстях, в напряжённых скулах читалось то же самое: ярость, шок, пустота. И принятие. Бесповоротное. Других вариантов не существовало в природе.

Расул наблюдал за этим молчаливым диалогом. Потом сказал, и в его голосе впервые прозвучала не отстранённость, а усталая солидарность того, кто уже прошёл эту точку давно:

– Каждая секунда здесь – риск. Город даст укрытие. Или станет нашей общей могилой. Но движение – это хоть какой-то шанс. А стоять на месте в этой пустоте… Он сделал паузу, и ветер, усиливаясь, донёс до них новый звук – не шелест, а тихий, звенящий шёпот, будто дюны переговариваются на забытом языке. – …значит сойти с ума до того, как придёт смерть.

Он развернулся и сделал первый шаг вниз, по сыпучему склону, к долине. Его фигура отбрасывала на песок две тени – одну бледную от белой луны, другую, короче и красноватую, от второй.

Анна глубоко, со свистом втянула в лёгкие чужой воздух. Кивнула Сергею. Тот отпустил её плечо, его рука сползла вниз, нашёл её ладонь и стиснул её. Сухо, крепко. Они пошли следом за Расулом.

Кошка, закончив свои таинственные дела, бесшумно метнулась вперёд, обогнала Расула, села на песок и обернулась, словно проверяя, идут ли они. Её глаза в сгущающихся сумерках светились двумя неподвижными зелёными точками.

В последний раз, уже отойдя на несколько десятков шагов, Анна обернулась. Дымящаяся воронка была теперь далёким тёмным пятном на серебре склона, как струп на коже мира.

Они шли. И по мере их движения тени от двух лун – длинная бледная и короткая алая – странным, невозможным образом вытягивались назад и сходились, словно стрелки проклятого компаса, точно в ту точку, где лежали руины портала. Будто призрачная арка всё ещё стояла незримо и отбрасывала свой последний, цепкий, абсолютно чёрный свет, навсегда пригвоздив их к этой координате небытия.

Песок шуршал под ногами, предательски громко.Обитель вдалеке молчала и мерцала холодными огнями.

Путь начался. Теперь – только вперёд.

Ночь опустилась на пустыню резко и бесповоротно. Холод, пронизывающий до костей, заставлял зубы стучать, а кожу покрываться мурашками. Они шли молча, утопая в серебристом песке, который набивался в ботинки, холодный и живой. Сергей шёл первым, широко ставя ноги, его плечи были скованы не готовностью, а напряжением ожидания удара. Каждые десять шагов он машинально оглядывался, взгляд скользил по безжизненному горизонту. Челюсть работала – тихий скрежет зубов сливался с ветром.

Анна шла следом, правая рука прижата к изумруду на груди. Камень не болел – он вибрировал, мелко и непрерывно, словно перегруженный мотор, мешая дышать. Она пыталась подстроить шаг под этот ритм, спотыкаясь о невидимые неровности. Жажда склеила язык с нёбом.

Расул замыкал шествие. Но шёл он иначе – легко, почти неслышно, стопа ставилась на песок всей поверхностью, не оставляя глубоких следов. Словно человек в знакомом дворе ночью – без страха, но с осторожностью, ставшей рефлексом. Его взгляд был прикован к спине Сергея, а иногда опускался на собственные ладони, будто он проверял, не изменилось ли в них что-то.

Когда Сергей, подвернув ногу, хрипло выдохнул «чёрт» и согнулся, уперевшись руками в колени, решение пришло само.

«Привал», – сказал он, не поднимая головы.

Место Расул выбрал быстро – небольшую впадину с подветренной стороны. «Здесь можно. Ненадолго. Пока не замёрзнем. Ночь здесь долгая. И холодная. Надо согреться».

Сергей, выпрямившись, окинул взглядом безжизненную равнину. «Дров нет. Ничего нет».

«Не нужны дрова», – ответил Расул, скинув с плеча потрёпанную кожаную сумку.

Он прошёл несколько шагов, собрал охапку серых, ломких стеблей, хрустящих как стекло, сложил их аккуратно в центре впадины. Затем опустился на колени, разровнял перед собой песок ладонью и указательным пальцем, с нажимом, вывел почти идеальный круг. Внутри круга провёл несколько пересекающихся линий, создав беспокойную абстрактную сетку.

Анна и Сергей переглянулись. «Что он делает?» – прошептала она.

«Колдует. Пусть колдует. Лишь бы грело», – ответил Сергей, и в его голосе была только усталость.

Расул достал из сумки небольшой кожаный мешочек, потёртый до блеска. Развязал шнурок и высыпал в центр круга горсть песка. Но это был не местный серебристый песок. Зёрна были крупнее, цвета тёплого янтаря, будто в каждом застыл кусочек заката. Песок лёг кучкой. Ничего не произошло.

Тогда Расул сложил ладони лодочкой, поднёс ко рту и выдохнул в круг. Длинно и ровно. И замер, склонив голову, будто прислушиваясь.

Изумруд на груди Анны ответил резким учащением вибрации. И в круге что-то изменилось.

Золотистый песок начал светиться. Тёплым, медовым светом тлеющего уголка. Свет дышал – то усиливался, то затихал. Песок пошевелился сам по себе, зёрна подпрыгнули, покатились по начерченным линиям. Свет лизал снизу лицо Расула, отбрасывая на его скулы резкие, танцующие тени. В его обычно тусклых глазах вспыхнули две золотые точки.

Сергей замер, рука инстинктивно потянулась к пустой кобуре. Кошка, сидевшая рядом, подняла голову, её зрачки расширились до чёрных пуговиц.

«Что это?» – хрипло спросила Анна, не в силах оторвать взгляд от притягательного, «нужного» света.

Расул не ответил сразу. Он смотрел на круг, лицо его было непроницаемым.

«Это память, – сказал он наконец. – Моя».

Он поднял глаза, свет снизу делал его лицо старше, изрезаннее.

«Вы хотели знать, кто я. Почему веду».

И, не дожидаясь ответа, наклонился к кругу и дунул на светящийся песок.

Песок взметнулся вверх, но не рассыпался – собрался в плотное, переливающееся облако размером с человеческую голову. Свет усилился вдесятеро, заливая впадину медовым сиянием. В облаке замерцали изображения.

Яркие, болезненно-реальные после монохромности пустыни. Жёлтый песок. Голубое, земное небо с одним солнцем. И звук – не через уши, а прямо в голове. Вой густого ветра, несущего запах раскалённых камней. Скрип, шорох, глухие удары – звуки работы с глиной.

В центре видения – мастерская. За гончарным кругом сидит мужчина с лицом Расула, но моложе, без глубоких морщин и шрамов. Его сильные, покрытые серой пылью руки лепят сосуд. Движения точные, выверенные. Он смотрит не на глину, а в окно, на пустыню. В его глазах – та же изучающая тишина.

Входит мальчик, смуглый, черноволосый, с огромными тёмными глазами. Расул-в-видении улыбается, гладит его по голове. Потом они вместе идут по бархану, расставляя изготовленные сосуды горлом навстречу ветру. Каждый начинает звучать по-своему: низко гудеть, высоко свистеть, щёлкать, будто перекатывая камешки. Мужчина ходит между ними, слушает, словно читает.

Он останавливается, смотрит вдаль, где пустыня сливается с маревом, и говорит мальчику всего одну фразу. Голос глухой, обрезанный, но слова ясны: «У пустыни есть второе дыхание».

Затем мужчина поворачивается и идёт. Вперёд. В пустыню. Не оглядываясь. Мальчик кричит ему вслед, бежит несколько шагов, замирает. Стоит и смотрит, как фигура отца становится меньше, расплывается в жаре и исчезает.

Видение дрожит, переключается. Теперь Расул в той же мастерской, но взрослый. Рядом женщина с умными глазами и заплетённой косой, на полу играют двое детей. Тёплые, домашние звуки смеха и стука глины режут слух после тишины.

Потом ночь. Расул сидит у окна в темноте, приложив к уху сосуд. Его лицо напряжено. Он слышит в нём что-то далёкое, зовущее. Он выходит в холодную ночную пустыню с несколькими сосудами, приходит к кольцу старых, почти стёршихся камней и расставляет свои сосуды вокруг них.

И начинается. Сначала запел один сосуд, тонко и пронзительно. За ним – другой, третий. Полифония странных, но гармоничных голосов заполнила ночь. Камни в центре ответили – засветились тусклым зеленоватым светом. Песок под ногами Расула заколебался, как вода, поплыл изнутри.

Лицо Расула-в-видении отразило острое, болезненное понимание. Он разворачивается, чтобы бежать, кричит. Но песок вздымается спиралью, обвивает его ноги, тянет вниз, к светящимся камням. В последний миг он изо всех сил швыряет один из сосудов прочь из круга. Песок смыкается над его головой.

Видение гаснет. Облако тускнеет, зёрна песка сыплются обратно в бесформенную кучку. Тишина, наступившая после симфонии звуков, оглушает.

Анна не заметила, как заплакала. Сергей сидел бледный, сжимая и разжимая пальцы на рукаве.

Расул, сгорбившись, сидел перед потухшим кругом.

«Меня проглотило, – сказал он сорванным шёпотом. – Выплюнуло сюда. Отец… наверное, там же. Где-то в этом междумирье. Я искал его. Годы. Не нашёл».

Он поднял на них глаза, взгляд упал на изумруд Анны.

«Я не могу вернуться один. Портал реагирует на резонанс. На песню. У меня нет нужного голоса. У вас есть».

«Твой отец, – грубо начал Сергей. – Он знал? Куда идёт?»

«Думаю, да. Он искал второе дыхание. Нашёл».