Изумруд времени

– Того, кого не убьют лианы при первом взгляде, – сказал он тихо, но отчётливо. – Того, кого не срежут стражи у самого порога. Того, чья кровь заставит арку не защищаться, а открыться. – Он шагнул ближе, и Анна разглядела детали: заплатки на его плаще из странной, пузырящейся кожи, стёршиеся засечки на рукояти ножа, глубокие морщины у глаз, прорезанные не возрастом, а постоянной настороженностью. – Все, кто приходил сюда до вас, лежат там, у её подножия. Люди, не люди… неважно. Арка – это шлюз. Она пропускает только носителя живого Ключа. Но одного Ключа мало. Нужен носитель, который сможет его активировать и не умереть на месте. Вы… – его взгляд скользнул по лицу Анны, – вы первая, кого камень не сжёг изнутри за первые же сутки. Вы – не просто беглецы. Вы – единственный шанс, который у меня есть.

– Ваш шанс на что? – спросила Анна. Ей не понравился этот новый, лихорадочный блеск в его глазах. Он пугал больше, чем прежнее равнодушие.

– На проход! – слово вырвалось у него с силой, и он тут же взял себя в руки, понизив голос до сдавленного, но оттого ещё более страстного шёпота. – Я не могу активировать её сам. Я не носитель. Я… смотритель. Пленник. Я изучил каждый камень этой чёртовой арки, каждую лиану, каждый цикл стражей за эти бесконечные месяцы. Знаю, как отвлечь, как обмануть, как просунуть клин в щель на три секунды. Я могу подвести вас к самому порогу. Но чтобы раскрыть его настежь, чтобы пройти вместе – нужны вы. Ваша кровь и резонанс вашего камня. Без этого я обречён кружить здесь, пока не решусь присоединиться к тем костям, или пока меня не найдут те, кто хуже стражей.

Он кивнул в сторону леса, и Анна почувствовала, как по спине пробежал холод, не от его слов, а от той пустоты, что сквозила за ними.

– Так просто проводите нас, и всё, – с вызовом сказал Сергей, но в его тоне уже не было прежней, московской уверенности. Она раскололась, обнажив понимание: они в ловушке, а этот человек – часть её механизма, такая же заложенная, как и они.

– Нет, – холодно, снова обретая контроль, отрезал незнакомец. – Не «и всё». Вы – билет. Я – проводник, механик и единственный, кто знает танец, чтобы не быть убитым этим местом. Без меня вы не знаете шагов. Подойдёте не так – лианы пронзят вас раньше, чем вы поймёте, что ошиблись. Взглянете не туда – стражи материализуются из самого камня. Проявите страх не в тот момент – и арка призовёт того, кто хуже стражей. И тогда вы умрёте не быстро. А я… я останусь здесь ждать следующего носителя. Который, возможно, не придёт никогда.

Он выдержал паузу, дав им ощутить не просто угрозу, а правду его слов, выстраданную и проверенную временем.

– Поэтому сделка. Я веду вас к арке, отвлекаю защиту, показываю, как и куда лить вашу кровь, чтобы это было похоже на ритуал, а не на вандализм, которое разбудит всё разом. Вы открываете проход. Мы проходим вместе. А по ту сторону… – он замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не лес, а что-то далёкое, желанное и недоступное. – По ту сторону я беру своё. Не ваши вещи, не ваш камень. Первую вещь, которую мы найдём после перехода. Ту, что не имеет к вам прямого отношения. Артефакт места, обломок, безделушку – неважно. Она будет моей платой за свободу и моим… пропуском дальше. Туда, куда я не могу попасть отсюда.

– Пропуском? Куда? – не унималась Анна, цепляясь за хоть какую-то ясность в этом водовороте безумия.

– Это уже не ваша забота, – резко оборвал он. – Ваша забота – выжить и пройти. Моя – получить плату за свои знания и риск. Мы нужны друг другу ровно на время перехода через арку. После – наши пути могут разойтись. Или нет, если вы решите, что в том мире без меня будет так же опасно. Решайте сейчас. Или оставайтесь и становитесь частью пейзажа.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, растворяясь в темноте между деревьями. Его фигура стала расплываться уже через десять шагов, будто лес спешил поглотить его обратно.

Анна сделала первый шаг, потом второй. Ноги были ватными, не слушались, но страх, оставшийся позади в виде шипящего пятна, и холодная, расчётливая ясность в словах незнакомца были сильнее. Сергей, всё ещё держа её за локоть, зашагал рядом.

– Мы не можем ему доверять, – прошептал он, наклоняясь к её уху.

– У нас нет выбора, – так же тихо ответила она. – Он пришёл на сигнал камня. И он знает правила этой ловушки. Другие… – она не договорила, но Сергей понял. Другие, кто мог прийти на этот сигнал, были, скорее всего, похожи на ту шипящую тень.

Она не сказала, что чувствует: настойчивое, почти физическое давление со стороны леса, откуда они прибежали. Ощущение взгляда, множества взглядов, уставленных в их спины. И камень на груди, который теперь не просто светился, а будто напрягся, как орган чувств, улавливающий каждое движение враждебного мира и… отклик на присутствие того, кто шёл впереди. Словно они были двумя полюсами одной аномалии.

Они пошли следом, и лес сразу же стал другим. Проводник – Анна мысленно утвердила за ним это имя – двигался не по тропе, а будто по невидимой, извилистой нити, сплетённой из запахов, звуков и теней. Он обходил участки, где земля под ногами становилась слишком мягкой, почти зыбкой, где воздух стыл резким, неприятным холодом, выхолащивающим лёгкие. Он не оборачивался, не проверял, идут ли они. Просто шёл, и его спина, прямая и негнущаяся, была единственным ориентиром в качающемся море мрака, но теперь Анна видела в этой прямоте не просто уверенность, а долгую, изматывающую привычку к выживанию.

Сергей попытался заговорить через десять минут. Его голос, громкий после долгого молчания, прозвучал как выстрел, заставив Анну вздрогнуть.

– Куда мы идём? Что это за арка? Конкретнее.

Проводник не замедлил шага. Он лишь слегка повернул голову, и его слова донеслись приглушённо, будто сквозь толщу воды:

– В место, где миры истончаются до плёнки. Арка – это шов, скрепляющий края. Его можно аккуратно распороть по нитке, если знать, где она гнилая. Или грубо разорвать. Первое даёт шанс пройти незамеченным. Второе… – он не закончил.

Где-то далеко, в стороне от их маршрута, что-то тяжко, с мокрым хлюпанием рухнуло на землю. Лес содрогнулся, прошитый низким, скрежещущим звуком, будто ломались огромные рёбра. Анна невольно прижалась к Сергею. Проводник лишь на секунду замер, его плечи стали каменными. Он не выглянул, не проявил любопытства. Только глубже втянул голову в плечи, словно от холода, и снова зашагал, но теперь темп его был чуть быстрее, а движения – ещё более экономными и точными.

Ещё через полчаса хода Анна почувствовала, как пот, холодный и липкий, стекает по позвоночнику ледяными ручейками. Каждый вдох давался с трудом, воздух был густым, насыщенным запахом гниющих корней и той самой странной, обжигающей лёгкие пустоты, что встретила их после прыжка из номера. Камень на груди отяжелел, будто налился ртутью, и его тепло стало постоянным, нудным, пульсирующим в такт усталому сердцу. Она поймала себя на том, что идёт, слегка сгорбившись, левой рукой инстинктивно прикрывая зелёный огонёк, будто стараясь спрятать его от спёртого мрака леса и от того, кто вёл их вперёд.

– Почему вы не спрашиваете, как нас зовут? – спросила она наконец, не столько из любопытства, сколько чтобы заглушить нарастающий в ушах высокий, тонкий звон, похожий на крик невидимой птицы.

Проводник на сей раз ответил, не замедляясь, но его голос прозвучал устало, почти автоматически:

– Имена здесь – лишний груз. Они привязывают к старому миру, к тому, что было и чего уже нет. Мешают слушать то, что есть здесь и сейчас. Вы – носитель Ключа. Он – ваш спутник. Пока этого достаточно. Остальное… остальное – детали. А за детали здесь платят не словами. Кровью. Вниманием. Кусочками себя. Я предпочитаю не тратить своё и не собирать ваше.

Сергей сжал кулак свободной руки. Анна чувствовала, как по его руке, всё ещё держащей её локоть, пробегает мелкая, частая дрожь – не страха, а сдавленной, беспомощной ярости, оттого что он не может ничего контролировать, кроме как идти вперёд за этим призраком в лохмотьях.

Лес начал меняться. Деревья стали реже, их стволы, покрытые густым, седым мхом, свисающим клочьями, похожими на погребальные саваны, стояли словно древние, забытые часовые. Между корней, толстыми и извилистыми, как тела спящих змей, появились камни. Сначала мелкие, потом крупные, обломки чего-то правильной, геометрической формы, поросшие чёрным, бархатистым лишайником, который, казалось, впитывал в себя последние проблески света. Воздух стал другим: не просто холодным, а наэлектризованным, колючим. Волоски на руках у Анны встали дыбом, а на языке появился стойкий металлический привкус, как от лизнувшей батарейки.

Проводник остановился так резко, что Анна едва не наткнулась на него.

– Пришли, – сказал он просто, без интонации, и отступил на шаг в сторону, открывая вид.

Перед ними, в разрыве между двумя древними, полуразрушенными исполинами-деревьями, стояла арка.

Она не была построена. Казалось, два огромных, почерневших от времени и влаги камня сами выросли из земли, тянулись друг к другу и, наконец, сомкнулись навесом, образуя небрежный, но неотвратимый портал. Камень был не просто тёмным – он поглощал свет, оставляя вокруг себя зону густой, неестественной тени, в которой даже воздух казался плотнее. Но на его поверхности, будто сквозь тонкую, полупрозрачную кожу, проступали руны. Они не были вырезаны или высечены. Они жили внутри, светясь тусклым, болотным сиянием, которое пульсировало медленно, лениво, в такт какому-то нечеловеческому, глубоко запрятанному сердцебиению.

У основания арки лежали кости. Не несколько, а десятки, сотни. Целые скелеты, еще сохранившие позы последней агонии, и разрозненные части, перемешанные в чудовищном хаосе с обломками доспехов, оружия, странных, неопознаваемых предметов. Металл был не ржавый, а словно выжженный изнутри, истончённый до состояния чёрного, хрупкого кружева, которое готово было рассыпаться в прах при малейшем дуновении. Запах стоял тяжёлый, давящий, но не гнилостный. Это был запах абсолютной, тотальной стерильности, как в заброшенном склепе, где даже бактерии давно умерли, оставив после себя лишь пустоту и холодный прах.

И лианы. Они не просто обвивали арку – они были её частью, продолжением, живой кровеносной системой. Толстые, серо-зелёные, в палец толщиной, они медленно, почти незаметно ползли по камню, и их неспешное, волнообразное движение было похоже на дыхание спящего, но чуткого зверя. Усики на их концах, тонкие и цепкие, похрустывали, ощупывая пространство с методичной жадностью, и когда один из них резко дёрнулся в сторону Анны, она невольно отпрянула, почувствовав, как по спине пробежала ледяная мурашка.

Проводник не дал им времени на разглядывание, на то, чтобы страх успел пустить глубокие корни. Он замер на месте, превратившись в статую из напряжения. Его глаза, узкие щелочки, быстро, выверенно бегали по арке, сканируя лианы, оценивая расположение костей, замеряя пульсацию рун. В ладони у него что-то шуршало – он пересыпал порошок из одного потертого мешочка в другой, и этот бытовой, незначительный звук странно и тревожно контрастировал с мёртвой, подавляющей торжественностью места.

– Не подходи резко, – бросил он Анне, не глядя. Голос его был приглушён, сдавлен, будто он боялся разбудить не только лианы, но и само пространство вокруг. – Двигайся медленно. Плавно. Как будто ты здесь мимоходом. Как будто тебе нечего брать, нечего терять и ты никуда не спешишь. Любая спешка – это агрессия. Агрессия – это сигнал к уничтожению.

Анна сделала шаг. Земля под ногами, усыпанная мелкими, поблёскивающими в зелёном свете костями, хрустела с сухим, печальным, бесконечно одиноким звуком. Изумруд на груди отозвался не теплом, а короткой, колющей вибрацией, будто по нему ударили молоточком, и этот удар отдался в самой грудине. Она замерла, затаив дыхание. Сергей шагнул вперёд, по старой, непреодолимой привычке прикрывая её собой, и его плечо, твёрдое и знакомое, коснулось её плеча – последний, хрупкий островок родного в этом море чужого, враждебного.

В этот момент лианы у основания дёрнулись.

Не все. Только три, самые прямые и толстые, будто чувствительные щупальца. Они сорвались с камня с резким, сухим шелестом, быстрые и неумолимые, как кнуты, и ударили по земле прямо перед носками её ботинок, вонзившись в почву с глухим, влажным звуком. Комья холодной, слипшейся земли взметнулись в воздух, обдав низ брюк ледяной грязью. Анна отпрыгнула назад, инстинктивно, пятка её наступила на что-то круглое, твёрдое и скользкое – череп – и она, потеряв равновесие, едва не упала, ухватившись за Сергея. Тот рванул её к себе, его пальцы впились ей в руку с такой силой, что боль пронзила предплечье.

– Спокойно, – произнёс Проводник, и в его голосе, всегда ровном, впервые прозвучало живое, острое напряжение, как натянутая тетива. – Они не атакуют. Они сверяют. Твоё физическое присутствие – с эхом Ключа, что исходит от камня. Они ищут несоответствие. Резкость, паника, попытка бежать – это несоответствие. Угроза. А угрозу здесь устраняют на месте. Дыши ровно. Не двигайся.

Он подошёл ближе, и Анна разглядела его лицо в мерцающем зелёном отсвете рун – оно было жёстким, как высеченное из гранита, сосредоточенным до боли, с тонкими, бескровными губами, сжатыми в одну линию. В уголках глаз, прищуренных от постоянного внимания, таилась усталость, которая казалась старше этих древних камней. Он достал из-под плаща маленький, потрёпанный мешочек, разорвал его зубами (Анна увидела, как напряглись и побелели его скулы) и резким, до автоматизма отточенным движением запястья швырнул содержимое в клубок лиан у самого основания арки.

Порошок, жёлтый, как яд лютика, шипя влетел в полумрак. Звук, последовавший за этим, был ужасающим – не просто шипение, а нечто среднее между воплем живого существа и кипением кислоты, когда плоть встречается с абсолютным, всеразъедающим небытием. Лианы дёрнулись, как в агонии, отпрянули, их кончики почернели, свернулись и обуглились, как обгоревшая бумага. В воздух ударил запах – едкий, кислотный, невыносимо резкий, такой плотный, что Анна на секунду забыла про давящую стерильную пустоту этого мира, её затошнило от этой новой, грубой химической реальности.

– Кислотный катализатор, – отплевался Проводник, и в его голосе сквозь напряжение прозвучало глухое отвращение. Не к лианам, а к самой необходимости этого жестокого, примитивного действа. – Действует меньше минуты. Потом они адаптируются, и следующий раз будет бесполезен. Ваше окно – сейчас. Решайте. Или мы все остаёмся здесь навсегда.

Руны на арке вспыхнули ярче, отозвавшись на агрессию. Теперь они светились не изнутри, а будто горели на самой поверхности, отбрасывая на землю и костяной ковёр прыгающие, беспокойные зелёные тени. Анна почувствовала, как изумруд ответил – не светом, а новой, острой, жгучей волной боли, которая прошла от грудины вниз, к самому животу, заставив её согнуться, схватиться за сердце и подавить стон.

Из-за арки, из самого густого, почти непроницаемого зелёного сияния, вышли трое.

Они появились не шагом, а будто проявились из самого света, как изображение на фотобумаге в проявителе. Высокие, слишком высокие и тонкие для человека, фигуры в доспехах цвета воронёной, поглощающей блики стали. Броня была гладкой, бесшовной, без украшений и видимых стыков, словно отлитой за один раз вокруг невидимого сердца. На лицах – маски. Не металлические, а каменные, белые, как мел, идеально гладкие, без намёка на глаза, нос, рот – лишь овальные плоскости, отражающие зелёный свет пустыми, слепыми пятнами. В руках – копья из чёрного, матового металла, острия которых казались не заточенными, а истончёнными до молекулярной, неестественной остроты, искривляющей вокруг себя сам воздух.

Они остановились в один момент, абсолютно синхронно. Их головы повернулись – не всем телом, а только масками – и эти слепые белые плоскости уставились на Анну. Голос, когда он раздался, не имел источника. Он возник в воздухе вокруг них, плоский, механический, лишённый всего человеческого, даже тембра, будто его издавала вибрирующая струна:

– Несанкционированный носитель Ключа. Обнаружено нарушение периметра. Ликвидация.

И в тот же миг лианы на арке взорвались движением. Они сорвались с камня и с земли, десятки щупалец, от тонких, как проволока, до толстых, как рука, стремительных, смертоносных, живых и неумолимых. Одна, толще других, обвила лодыжку Сергея с хлёстким звуком. Шипы, острые, как иглы дикобраза и чёрные, как яд, впились в кожу и плоть, прорвали ткань джинсов. Он вскрикнул не от боли – она пришла позже, – а от ужаса и внезапности, и дёрнулся, пытаясь вырвать ногу. Другая лиана, тонкая и быстрая, как змея, метнулась к горлу Анны, но Проводник успел швырнуть в неё горсть песка из другого мешочка. Песок взметнулся невесть откуда взявшимся вихрем, слепящим, режущим кожу микроабразивом, и лиана, словно споткнувшись о невидимую, колючую стену, отпрянула, извиваясь.

– К центральному камню! – рявкнул Проводник, отбиваясь коротким, похожим на стилет, чёрным клинком от другой лианы, целящейся ему в горло. – В самом основании! Видишь впадину, темнее остальных?

Анна, отпрыгнув от очередного щупальца, едва не наступив на скользкий череп, увидела: в самом низу арки, почти у самой земли, был один камень, отличающийся от других – более тёмный, почти чёрный, матовый, с небольшим, но глубоким углублением, похожим на чашу или отпечаток. Вокруг него руны образовывали сложную, закручивающуюся спираль, сходившуюся к этому месту, как водоворот.

Хаос поглотил всё, смешав в кровавом вихре звуки, движения, боль и страх. Первый страж, не обращая внимания на лианы, которые так же атаковали и его, шагнул вперёд. Его движение было плавным, неспешным и оттого ещё более ужасающим. Копьё пронзило воздух с коротким, высоким свистом, целясь в грудь Сергея, всё ещё опутанного у лодыжки. Сергей, рыча от боли и ярости, пересиливая инстинкт вырваться, успел отклониться всем телом, и остриё, холодное как космос, скользнуло по его плечу, разрезав ткань куртки, кожу и плоть. Тёплая, алая кровь брызнула на поблёскивающие кости. Он застонал, наклонился, с трудом удерживая равновесие на одной ноге, схватил с земли первую попавшуюся под руку кость – длинную, тяжёлую бедренную, скользкую от времени, – и со всей накопленной яростью ударил ею по лиане. Кость треснула с глухим, влажным звуком, но лиана, получив удар, ослабла хватку на мгновение. Сергей вырвался, пошатнулся и увидел, как вторая лиана, будто в отместку за вмешательство, хлестнула стража по шлему-маске. Каменная белизна не треснула, но страж пошатнулся, его безупречная координация на миг нарушилась. Защитная система атаковала всех подряд без разбора.

– Прекрасно, – прохрипел Сергей, хватаясь за окровавленное, горящее болью плечо. – Просто идиллический вечерок. Прямо как в том ресторане, помнишь?

Анна, не отвечая, рванулась к арке, но под ногой поле костей внезапно сомкнулось, будто живой, костяной капкан, на миг зажав её ступню в холодном, неподвижном тиске. Она вскрикнула, не от боли, а от ужасающего ощущения, выдернула ногу, почувствовав под подошвой отвратительный, многослойный хруст. Второй страж, обойдя дымящийся песчаный вихрь, занес копьё для удара. Остриё, чёрное и безликое, блеснуло в зелёном свете, как зрачок гигантской рептилии. Анна отпрыгнула, спина её ударилась о холодный, живой камень арки, и в этот момент изумруд на её груди вспыхнул сам – короткий, ударный, плотный зелёный импульс, похожий на разряд статического электричества, но несущий в себе ощущение воли, приказа. Страж дёрнулся, застыл на месте, его слепая маска медленно, с механическим скрежетом повернулась к источнику света. Он сделал шаг назад. Не от страха – стражи, казалось, были его лишены, – а от замешательства, будто получил противоречивую, нераспознанную команду.

– К арке, чёрт возьми, сейчас же! – закричал Проводник, отбрасывая обугленные, ещё дёргающиеся остатки лианы, которую ему наконец удалось отсечь. – Пока порошок держит и они в ступоре! Секунды, а не минуты!

Анна снова попыталась прорваться через кости, но перед ней, словно из воздуха, сплелась живая, шевелящаяся стена из лиан, тонких, быстрых и невероятно проворных, как стая хлыстов. Проводник, не раздумывая, с ненавистью глядя на эту преграду, швырнул последний, самый маленький мешочек с жёлтым порошком прямо в её центр. Лианы зашипели, задымились едким чёрным дымом, поползли в стороны, обнажая проход на две, от силы три секунды. Запах горелой плоти и серной кислоты ударил в нос, едкий и победный.

– Чем открыть? – хрипло, надсадно крикнул Сергей, прижимая ладонь к сочащейся кровью ране на плече. Алая жидкость просачивалась между его пальцами, тёмными каплями падая на бледные кости.

Проводник, отбиваясь уже не от лиан, а от третьего стража, который шёл на него с неумолимой, прямолинейной настойчивостью робота, бросил на Анну взгляд, полный холодной, кристальной ясности, в которой не было места ни сомнениям, ни состраданию.

– Кровью носителя. Только так. Ключ должен признать владельца. Или сжечь его за самозванство. Прижми ладонь к углублению. Всю. Сильно. И не отдергивай, пока не поймёшь, что пора.

Анна застыла. Внутри всё, каждая мысль, каждый нерв, сжались в один ледяной, тяжёлый ком, упавший в пустоту желудка. Это был уже не абстрактный «ритуал», не магическое действие из книг. Это был приговор, вынесенный её собственной плоти, её крови, её жизни. Это было жертвоприношение, где жрецом и жертвой была она сама.

Сергей выругался долго, грязно, с надрывом, одной рукой вытащил из кармана маленький складной нож, лезвие которого блеснуло тусклым, стальным отсветом в зелёном аду.

– Дай руку, – сказал он, и в его голосе не было просьбы, не было даже команды. Была только голая, неотвратимая необходимость, последнее, что он мог для неё сделать.

– Я сама, – выдохнула Анна, забирая у него нож. Металл рукояти был тёплым, почти горячим от его сжатой ладони, от его тела, от жизни, которую они пытались сохранить. Она щёлкнула, разжала лезвие большим пальцем. Оно было коротким, острым, совершенно обычным, бытовым, таким, каким резали колбасу в их московской квартире. Она посмотрела на свою левую ладонь – бледную, с тонкими синими прожилками, с линиями судьбы, которые вот-вот должны были пересечься по-новому. Потом перевела взгляд на Сергея, на его перекошенное от боли, грязи и предельного напряжения лицо, на Проводника, который, отступая шаг за шагом, создавал последний, отчаянный вихрь из песка и какого-то серебристого порошка, чтобы задержать, запутать, отсрочить неумолимое движение всех троих стражей сразу.

Она глубоко, со свистом вдохнула. Воздух пах кровью, гарью, кислотой и всепроникающей, леденящей пустотой. Она приставила холодное лезвие к мягкой коже ладони у основания большого пальца, туда, где пульс бился чаще всего. Закрыла глаза. И резко, одним движением, не давая страху остановить себя, провела.

Боль пришла не сразу. Сначала была лишь яркая, белая, холодная полоска – сознание отметило факт повреждения. Потом полоска разверзлась, и боль хлынула наружу, в мозг, в сердце, в каждую клетку – острая, жгучая, невероятно живая, яростно утверждающая, что она ещё жива. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая, почти чёрная в этом зелёном, болотном свете, и потекла по линиям руки, тёплыми, липкими струйками, окрашивая кожу.

Анна, не давая себе передумать, закричать или заплакать, рванулась вперёд, к чёрному камню. Она спотыкалась о кости, которые теперь казались не просто останками, а активными, злорадными препятствиями, отталкивала обугленные, но ещё шевелящиеся щупальца лиан, чувствуя, как её кровь капает на них, и они вздрагивают, будто от удара током. Она упала на колени перед аркой, холодная сырость мгновенно промочила ткань брюк, и, не глядя, прижала окровавленную, пылающую болью ладонь к углублению в чёрном камне.

И камень ожил.

Сначала он был просто холодным и мокрым, как могильная плита. Потом холод сменился странным, пульсирующим теплом, а тепло – ощущением жадного, ненасытного всасывания. Кровь не текла из раны – её тянуло вглубь камня, в самые прожилки рун, которые начинали светиться изнутри уже не зелёным, а её собственной, алой, живой жизнью. Анна вскрикнула, попыталась инстинктивно отдернуть руку, но ладонь будто приросла, прилипла, стала частью камня. Из груди, от изумруда, в ответ ударила волна такого же жгучего, всепоглощающего тепла, встретившись и сплетясь с силой камня прямо у её руки. В этот миг она поняла – не умом, не мыслью, а каждой дрожащей клеткой, каждой каплей крови, – что это не просто ритуал, не техническое действие. Это договор. Заключаемый здесь и сейчас. И счёт за него уже открыт. И цена будет высока.