Хозяйка пряничной лавки

Но я не понимала ни одной.

– Что там написано? – спросила я.

Тетка оглянулась.

– Булочная это, не видишь, что ли?

– Я не могу прочитать, – вырвалось у меня.

– Чего выдумываешь? – фыркнула тетка. – Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.

От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.

– То есть как это незачем?

– А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими – сплошная суета, только разум смущать.

– Жития святых, – буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.

Как это незачем уметь читать???

– Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.

И про людей с песьими головами.

– Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?

– А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?

Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.

– Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…

…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.

– Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.

– А прочитать?!

– Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать – его дело, я за тебя отметилась.

Я застонала.

– А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?

– Чего? Нахваталась словечек барских!

– Ничего, – буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис – ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис – это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

– Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

– Нос не вороти, барыня нашлась, – проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

– Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, – заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. – Пару фунтов в ясли плеснешь – и солому есть станет. Хотя… – Он оглядел мой полушубок. – Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

– Что за варево такое? – буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

– Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила – взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше – но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

– Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка – так называлась здесь местная монета – была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама – я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова – вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.

– Держи, держи вора! – донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.

– Ищи ветра в поле, – фыркнула тетка. – А мужик – дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.

Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.

– Красную даму ищи! Угадай – полтина твоя! Подходи, не робей!

– Пойдем, – сказала я тетке. – Жулье – оно и есть жулье.

Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.

– Погоди.

Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.

– Угадал, глазастый!

– А ты говоришь, жулье! – сказала тетка.

Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.

– Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.

Развод старый как мир – либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.

– Или я одна домой пойду.

– Ключи-то у меня.

Все же она двинулась за мной, ворча:

– Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.

Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание – золото.

Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.

Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины – те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие – в добротных – шли неспешно и с достоинством.

Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все – и я не стала, хоть тетка и фыркнула.

Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.

– Зайдем. Постояльцу сдобы купим.

Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.

– Вот этих полдюжины.

– Да ты никак кутить собралась, Анисья? – улыбнулся булочник.

– Постояльцу. Не абы кто – дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит – так внутри все смерзается.

А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.

Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.

– Ладно уж, сластена, – проворчала тетка. Обернулась к булочнику. – Положи вон тот, ржаной, с птицей.

Я благодарно улыбнулась ей.

Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.

– Где же он… тут же был…

Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.

– Украли! – наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. – Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!

Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.

– Сколько там было? – сдержанно поинтересовалась я.

– Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!

А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.

Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.

– Парамон, сделай милость, запиши в долг! – залебезила тетка. – Отдам, непременно отдам!

– В долг не дам, Анисья, – ответил тот, не глядя на нас. – Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?

Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.

– Кошкин, купец первой гильдии? – говорил булочник. – Привыкла у зятя на всем готовом…

Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.

Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.

– Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!

– Когда ты на жуликов пялилась, – не удержалась я.

– А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!

Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…

– А сколько у нас всего? – прервала я поток причитаний и ругани.

– Чего?

– Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?

– Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! – возмутилась она.

– Сколько? – переспросила я.

– Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!

– Ясно. – Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. – Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…

– Чаво?

Тьфу ты!

– Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.

– Дашка, что ты несешь?

– Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…

– Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.

Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.

– Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.

– А чего ты мне приказываешь? – снова взвилась тетка.

Я опять опустила корзины и обернулась к ней.

– А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…

– Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!

– Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…

– Чё это «без»? Кой-чё есть.

– Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.

– На все воля Божия.

– Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.

Она заворчала, но все же подхватила корзину.

– Хотя погоди, – опомнилась я. – Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?

– А на что они? Кто писать-то будет? Кто?

Я не выдержала – застонала вслух.

– Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?

– Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете. А тебе зачем?

Да сколько можно!

– Бумага и письменные принадлежности в доме остались? – повторила я, чтобы не завязнуть в бесконечном обсуждении «зачем» и «ума у тебя не хватит».

– Батюшкины бумаги все исправник забрал.

– Я не про батюшкины документы. Чистая бумага и руч… перья с чернилами? Тоже изъяли?

– Дома, в батюшкиной комнате. Где постоялец теперь живет.

Отлично, просто отлично. Я представила, как стучу в двери: «Петр Алексеевич, не выделите ли от щедрот своих бумагу и чернила? Они вообще-то были наши, но теперь ваши…» Ответный взгляд как у солдата на вошь и снисходительное сообщение, что наличие письменных принадлежностей входило в условия аренды, а мои желания – мои проблемы.

И в чем-то он прав. Я не доверяю собственной памяти – мне и думать, как выкрутиться.

– Где купить можно? – спросила я, не особо надеясь на ответ.

– Купить? – фыркнула тетка. – А у тебя деньги-то есть, кулёма, чтобы решать, купить али нет?

Пока я подбирала ответ повежливей, Анисья продолжала меня распекать:

– Батюшка твой все жаловался, что на банку чернил можно хорошего гуся купить. Будто эти чернила не на саже, а на золоте мешают. А бумага? Вот такая стопочка, – она скрючила пальцы в щепоть, – по тридцать змеек за каждую твой батюшка платил! А она, ишь, покупать собралась! Безделку!

Вряд ли стопка бумаги на самом деле была «вот такая» – миллиметра в три толщиной – но порядок цен становился понятен. Похоже, на ближайшее время о письме и чтении придется забыть. А опись имущества и бюджет придется вести исключительно в голове.

Хотя почему это? Тысячелетиями человечество как-то обходилось без чернил и бумаги. Взять тех же египтян или шумеров…

Я представила, как вырубаю на стене кухни иероглифы, и почти развеселилась.

В конце концов, уголь из печи бесплатный, с поверхностью тоже что-нибудь придумаю. Было бы что считать, а как – соображу. Потренирую память, если совсем ничего не придумаю. Но сперва обед для постояльца.

Глава 6

Пока мы разбирали продукты, я про себя корректировала план обеда. Взвесила на руке тушку курицы. Небольшая, плотная – не чета современным бройлерам-переросткам. Бульон получится отличный, а вот мясо наверняка жесткое, какое обычно и бывает у кур, бегающих на свободе. Значит, пока ощипать, выпотрошить и в печь. Потом отберу часть бульона на суп, остальное пусть томится себе дальше, глядишь, и мясо дойдет до мягкости. А не дойдет – порублю и сделаю зразы с кашей, завтра постояльца тоже надо чем-то кормить.

Тетка, экономя, покупала не мясо, а субпродукты, но мне это будет только на руку. Говяжьи хвосты порубить, сунуть ненадолго в печь вместе с цельными морковью и луком, чтобы обжарились. Красный костный бульон будет томиться долго, но аромат и вкус… Его можно будет подать просто с гренками или даже сухарями, а часть пущу на соус. Но это завтра. Печенка. Обжарю пока всю. К части добавлю жаренный на масле лук. Лука надо сразу заготовить много: в печенку, в кашу, в начинку для пресных пирожков, в заправку для супа – у меня заранее заслезились глаза.

Значит, печенка. Обжарю с луком и потом часть подтушу в молоке. Главное, не передержать, чтобы не превратилась в подошву. Будет хорошо с гречневой кашей с грибами, которые размокали с вечера. Другую часть пока отложу на холод, как появится время – порублю сечкой и смешаю с оставшимся картофельным пюре. Вечером поставлю тесто, уже дрожжевое, а завтра будут пирожки. Кстати, как раз с бульоном и подам. Почки – промыть, замочить, пару раз довести до кипения, сливая воду – и в рассольник. Как раз когда со всем этим возиться закончу, и куриный бульон подойдет, и заправку сделаю. А вместо перловки в рассольник положу утреннюю овсянку, сваренную на воде. Не совсем аутентично, но тоже вкусно.

Десерт… Вот когда бы пригодились те булочки или пряники. Однако у меня с утра остался компот из сухофруктов, загустить толокном, добавить немного корицы и гвоздики – крохи пряностей на кухне были – и меда, и получится кисель. Пусть непрозрачный, но полезный и вполне вкусный.

Занятая своими мыслями, я не обратила внимания, что тетка замолчала. Не до того было. Когда я налила в ведро горячей воды, чтобы ошпарить тушку, тетка выхватила курицу у меня из рук.

– Давай уж сюда. Я быстрее сделаю.

Я не стала спорить – получалось у тетки в самом деле быстро и ловко. Вернув мне готовую – опаленную и потрошеную – тушку, она села на лавку у окна.

– Шла бы ты отдохнуть, тетушка Анисья, – сказала я.

Нет, она мне не мешала и не смущала пристальным взглядом. Но и помогать больше не рвалась – так смысл ей сидеть на кухне? Можно и полежать.

– Чудно готовишь, – сказала вдруг она. – Курицу сразу в горшок сунула. Повар ее всегда сперва жарил, а только потом в горшок клал, так жирнее.

И как, спрашивается, объяснить человеку, привыкшему, что «еда колом в животе встает», что я так питаться не собираюсь, и постоялец наверняка тоже.

– Ты же сама говорила – заморский повар не так готовил. Если постоялец наш из самого Ильин-града.

Не знаю, что это за град, но, судя по тону тетки и реакции булочника, как бы не сама столица.

– Привык, поди, не по-купечески, а по-барски есть. Вот я и делаю по-барски.

– Больно ты знаешь, как по-барски. Где научиться успела?

Я с улыбкой обернулась к ней. Ответ был готов заранее.

– У мужа в доме.

– Ой, насмешила! – Тетка с размаху хлопнула себя по коленям. – Чтобы барыня готовить училась! Там, поди, и слуг в три раза больше было!

– Было, – согласилась я. – Да только тебе ли не знать, тетушка: если сама за всем не проследишь, все кое-как сделают. Вот и пришлось самой учиться, да как следует.

– «Как следует», – передразнила она. – Батюшка твой тоже так говорил – кругом одни бестолочи, все самому делать приходится.

– Батюшка знал, что говорил.

Она замолчала, нахохлившись. Я продолжала работать – выяснять, что в этот раз сказала не так, было некогда. Да и незачем.

– Учиться она стала, – буркнула тетка себе под нос. – Муж ее из дома выставил, а она хвастается, чему там научилась. Лучше бы не на кухне толклась, а училась с мужем поласковей быть. Не пришлось бы сейчас чужого человека в дом пускать.

Она подошла к бочке с водой, зачерпнула кружку.

– А деньги считать нечего. Нету их.

Я обернулась к ней. Тетка, увидев мой взгляд, ехидно повторила:

– Нету. Все вышли. А какие не вышли, те украли, из-за тебя, кулёмы. Еще и простыню вон испортила, один расход от тебя. – Она со стуком поставила кружку на скамью. – Не мешай мне, пойду прилягу. Мельтешишь, мельтешишь, ажно голова разболелась.

Я аккуратно пристроила на печь горячий чугунок. Отставив ухват, сжала и разжала дрожащие пальцы.

Можно было не гадать о причине внезапной перемены. Тетка убедилась, что я справляюсь. Прекрасно справляюсь без нее. И если она отдаст мне еще и контроль над деньгами – то снова станет никому не нужной приживалкой в доме родни.

Значит, по доброй воле она их мне не отдаст. Будет чахнуть над златом – если оно есть, то злато – аки Кащей.

И что же мне теперь делать?

Подумаю об этом чуть позже. Выяснять, кто царь горы, лучше на сытый живот и спокойную голову.

Тяжелый деревянный поднос с едой выглядел в столовой неуместно и грубо. Стол с резными ножками, буфет с финтифлюшками, красивые, хоть и не серебряные приборы в верхнем ящике буфета – вся обстановка требовала нормальной сервировки. Я выдвинула еще один ящик. Так и есть. Льняные скатерти и мягкое сукно под них – чтобы приборы и посуда не стучали о стол. Вышитые саше, лежащие между слоями ткани, до сих пор пахли лавандой и апельсином.

Этот дом знавал лучшие времена. Смогу ли я сохранить его или лучше продать этого белого слона и купить небольшой домик на окраине, а то и вовсе квартирку?

Не буду пока торопиться с решениями. Слишком мало я еще знаю.

Уже расстелив белоснежное полотно на столе, я опомнилась. Стирать-то это великолепие придется мне. Ручками. Но убрать скатерть обратно в шкаф не позволило какое-то извращенное представление о гордости. Пусть будет. Красиво.

В буфете обнаружилось несколько супниц, от малюсенькой – на литр – до почти ведерной. Конечно, здесь посуду не засунешь в посудомойку, но это не повод есть поварешкой прямо из кастрюли. Так что супница встала на стол, вокруг почетным караулом выстроились тарелочки с соленьями – послужат закуской. Рядом накрытая салфеткой корзинка с пирожками. Поколебавшись немного, я выставила на стол посуду и разложила приборы по современным правилам. Если здесь принято не так – спишется на «глупость и необразованность» купеческой дочки. Остальные блюда отправились на буфет. Пусть постоялец сам берет, не переломится.

Запах в столовой повис такой, что у меня живот подвело. Я в последний раз оглядела дело рук своих. Так и подмывало художественно размазать по тарелке соус, украсить печенку веточкой свежей петрушки и капнуть свекольным соком для цветового акцента.

Чтобы постоялец решил, будто хозяйка окончательно свихнулась. Да и где взять петрушку посреди зимы?

Кстати, надо бы посадить. На подоконник. Хотя бы лук поставить проращиваться, и укроп, а потом потихоньку можно и мяту и – если попадется – базилик.

Как раз когда я закончила накрывать на стол, с улицы донесся колокольный звон. Сигнал к обеду, как я уже знала из утренней болтовни тетки. Я накрыла тарелки фарфоровыми клошами – явно наследство «заморского повара» – и постучала в дверь постояльцу.

– Кушать подано, – сообщила я, едва сдерживая смешок.

На языке вертелось классическое «садитесь жрать, пожалуйста».

За дверью послышались шаги, я поспешила убраться. Мало радости лицезреть этого надменного типа.

Тетки на кухне по-прежнему не было. Я не стала гадать, ждет ли она, чтобы ее позвали к обеду. Проголодается – придет. Хоть никто не будет мне самой аппетит портить.

Еда и короткая передышка вернули мне силы. Расслабляться некогда: гора грязной посуды укоризненно смотрела на меня из лохани со щелоком. Сейчас еще постоялец добавит. Значит, нужна горячая вода, а для этого придется снова натаскать холодной.

Винтовая лестница из кухни вниз была узкой и крутой. Неудивительно, что тетка вчера предпочла носить воду по парадной. Но мне не нужно было много места, тем более что пользоваться коромыслом я не умею, и посреди зимы тренировать это умение явно не стоит. Если летом себя нечаянно обольешь, по крайней мере высохнешь быстро.

С первой ходкой я управилась относительно легко, второй раз пришлось потяжелее: усталость дала о себе знать. Отдуваясь, как паровоз, я почти уронила ведра на лавку, обернулась – и нос к носу столкнулась с постояльцем.

«В служебные помещения клиентам вход воспрещен», – едва не брякнула я. К счастью, постоялец первым открыл рот.

– Я предупреждал госпожу Григорьеву, чтобы не сластила мне пищу. Я не могу есть мед. Сахар у меня свой.

Я охнула. Хорошо, что пряностей в киселе было недостаточно, чтобы перебить аромат меда. Аллергия – не шутка, и все могло бы закончиться очень печально – даже в наше время. А уж здесь…