Хозяйка пряничной лавки

Но эта тетка «полжизни прожила у чужих из милости». Не на меня сейчас она кричала. На свой страх перед нищей старостью. Действительно нищей. Я могу надеяться на свою новую молодость и старый опыт, пусть он и не до конца применим в этом мире. Она – стара и немощна. Ей страшнее.

И значит, из нас двоих старшая – я. Пусть и не по возрасту и не по виду.

Я взяла ее руки – с проступившими венами, с узловатыми суставами. Сжала чуть сильнее, чем следовало, заставляя обратить на себя внимание.

– Тетушка Анисья… Бог не выдаст – свинья не съест.

– Хорошо тебе… – всхлипнула она. Но выцветшие от старости глаза смотрели на меня с надеждой.

Я заставила себя улыбнуться.

– Все мы в руках Его. Делай что велено. А я сейчас оденусь и помогу. Есть еще в доме дрова?

Она кивнула.

– Вот и подбавь ему в печь, чтобы не ворчал. Вода горячая есть.

– Котел надо растопить. Я собиралась, да Анатоль Василич мальчишку прислал, что заедет. Обо всем забыла, бросилась обед готовить. А он…

– Вот и растопи котел, а пока топится, подай обед постояльцу. Он, по крайней мере, за это заплатил.

– Не знаю я, как по-барски-то подавать…

– Значит, идешь к нему, кланяешься и просишь – научите, мол, некому было показать, как по-благородному заведено. Глядишь, и не будет ворчать, что долго ждать приходится. А я, как нагреется, воды ему натаскаю.

Если не свалюсь по дороге.

– Да куда тебе воду-то таскать, бледная, как покойница, – вздохнула она. – Лежи уж, выздоравливай.

– Иди, тетушка. – Я легонько подтолкнула ее к двери. – Прорвемся.

Ее лицо просветлело. Как немного надо некоторым людям. Просто чтобы кто-то рядом оказался сильным.

Достаточно сильным, чтобы тащить не только себя, но и других.

Я закрыла дверь и сползла по ней спиной, вцепившись зубами в ладонь, чтобы не завыть в голос.

Любящий муж, готовый собственноручно запихнуть меня в прорубь, чтобы решить все собственные проблемы.

Любящая тетушка, готовая подложить меня квартиранту за тарелку супа и вязанку дров.

Надменный постоялец, который смотрит на меня как на дохлого таракана.

Никто из них не должен видеть моих слез.

И не увидит.

Правда, слезы уже текли. Горячие, злые. Не слезы жалости к себе – а слезы обиды и возмущения.

– Назло вам всем не сдохну, – прошептала я, вытирая их ладонью.

Я заставила себя подняться с пола – ледяного, по правде говоря. Внизу был то ли подвал, то ли нежилое помещение. Зато моя комната была натоплена будто баня. Дрова не на что купить – похоже, тетка все же по-своему любила племянницу, если не жалела на нее, то есть меня, дров.

В глазах темнело, голова кружилась, но если я остановлюсь, если начну жалеть себя – сорвусь. Буду рыдать и рыдать, пока не обессилею окончательно. Иногда слезы действительно исцеляют, но сейчас был не тот случай.

Я не буду спать в провонявшей по́том постели. Не буду ходить с грязной головой и немытым телом. Не буду ждать, кому еще тетка соберется меня предложить.

И значит, рассиживаться некогда.

Я сунулась в тот же сундук, где копошилась тетка. Вытащила еще с пяток платьев, которые больше показывали, чем скрывали. Подошла к окну. В комнате уже стоял полумрак, впрочем, на улице было ненамного светлее – сумерки лишь немного смягчал снег, укрывавший землю и деревья.

Снег! Так вот почему в доме так холодно!

Стоп, Анатоль же говорил про прорубь, чего это я. Шок, наверное.

Я оглянулась на сброшенное на пол прозрачное недоразумение. Неужели у господ, в смысле дворян, сейчас действительно такая мода? Тут безо всякой проруби пневмонию заработаешь! И воспаление придатков заодно.

Не особо церемонясь, я выгребла содержимое сундука на пол. Вот это уже лучше. Кашемировая шаль, точнее, палантин, такой объемный, что при желании я могла бы задрапироваться в него, будто в тогу. Халат на вате. Длинный, до земли. Как бы в полах не запутаться. Я продолжала выбирать вещи. Плотные льняные сорочки и пара шерстяных платьев. Штаны бы какие…

Я хихикнула, опомнившись. Да, джинсы и пара просторных свитеров не помешали бы, конечно, но придется учиться носить юбки в пол. Может быть, это окажется не так трудно, как я ожидаю: тело-то наверняка помнит.

Я завернулась в халат, невыносимо жаркий. Надо сказать тетке, чтобы не топила мне так. Валенки, теплый халат, пуховая перина и пуховое же одеяло – есть возможность поэкономить дрова.

Мысль о дровах неизбежно потянула за собой другую. Растопить бы сейчас баню, попариться как следует, смывая с себя липкий болезненный пот. Несмотря на свою городскую жизнь, я любила баню: в ней усталое грязное тело превращается в легкое и чистое, и вдвойне хочется жить.

Но в темноте баню не топят, и дрова все же надо экономить. Котел еще не разошелся. Может, хоть чайник кипятка найдется? И мыло, хотя бы хозяйственное? Про шампунь, наверное, можно и не думать.

Я стащила с головы чепец, выдернула шпильки, позволяя косе развернуться. Ох, какая же красота! В первый раз вижу на живом человеке косу действительно толщиной с руку. Однако этакую красоту придется сушить весь остаток вечера, если не до утра. Но деваться некуда. Мне казалось, будто я вся пропиталась запахом болезни и слабости. Я снова запахнула халат, огляделась. Еще немного, и в комнате станет темно хоть глаз выколи. Где же свечи?

Я осторожно обошла комнату, но так и не нашла ни одной свечи. Зато обнаружила светец. Чугунную подставку с расщепом вверху, в который была вставлена лучина. Еще кучка таких же лежала рядом с подставкой.

Лучина! Господи, куда я попала?!

2.3

Ничего. Столетиями люди прекрасно обходились такими, с позволения сказать, светильниками. Разберусь, что здесь и как – придумаю, как заработать хотя бы на свечи, если керосиновых ламп еще нет. Об электричестве, похоже, не стоит и мечтать.

За окном вроде бы просветлело. Я выглянула – сквозь ветки дерева пробивалось пятно света. Уличные фонари. Уже неплохо, значит, не совсем уж в беспросветной глуши мне предстоит жить. «Городская управа велела снег убрать», – вспомнила я. Значит, здесь заботятся о внешнем виде города и каком-никаком благополучии горожан.

Я поджала озябшие пальцы ног, переступила с одной на другую. В который раз огляделась. Из-под кровати торчал валенок. Вот и отлично.

Обувшись, я открыла кочергой дверцу печки и запалила лучину. Пристроив ее в расщеп светца, посмотрела по сторонам.

И обнаружила, что в комнате целых три двери, а я не помню, в которую из них вышла тетка.

Чувствуя себя богатырем на распутье, я толкнула ту дверь, что была ближе всех к уличной стене.

Совмещенный санузел и гардеробная в одном флаконе. Ни одного окна. В углу – самый настоящий трон с сидушкой под крышкой и дырой, под которой обнаружилось ведро. Пока чистое. Я долго таращилась на него, пытаясь вспомнить, когда же в нашей стране появилась канализация, но так и не вспомнила. Впрочем, вряд ли бы мне это помогло узнать век. Во-первых, достижения цивилизации никогда не распространялись равномерно. Во-вторых, не факт, что здешняя история пересекается с известной мне. Если в мире есть магия, цивилизация может развиваться совершенно по другому пути и с совершенно непредсказуемой скоростью. В-третьих – я не историк, и с этого, пожалуй, и стоило начать.

Все в этой комнате словно сбежало из исторического фильма, однако назначение всех предметов было очевидно. У стены – стол с каменной столешницей, на которой стоял позеленевший медный таз и такой же потерявший вид кувшин. Ничего похожего на мыло, но на глиняной тарелке лежала губка. Округлая, видимо, натуральная. Воды, разумеется, не было. Надо будет принести.

На противоположной от стола стене виднелись крючки, на которых висели платья. Нормальные, шерстяные платья, цветастые шерстяные же платки – словом, наконец-то одежда по сезону, а не прозрачное безобразие. Будет во что одеться, когда я приведу себя в порядок.

Вернувшись в комнату, я толкнула еще одну дверь. Длинный темный коридор. Пахло пылью и той затхлостью, что иногда поселяется в домах стариков. Сколько же лет было отцу? Братьям? Как давно они в тюрьме? Надо будет осторожно порасспросить.

Задаваться вопросом, почему Даша, в которую я попала, не навела чистоту в доме, было глупо. Наверняка жила у мужа, а когда тот выставил… с пневмонией много не наубираешься. Кажется, тетка давно рассчитала всю прислугу и жила тут по своему разумению, пока не решилась сдать полдома постояльцу.

Но почему тот согласился поселиться в таких условиях? Я припомнила идеально выбритое лицо, темный сюртук, на котором любая пылинка выглядела бы чужеродной. Запах цитрусового одеколона с хвоей, оттененный легким ароматом полыни, которой он, похоже, перекладывал одежду от моли.

Не сочетался этот человек с пыльным затхлым домом. Неужели внешний лоск скрывает безденежье? Или есть другие причины?

Я потопталась на пороге коридора и отступила. Сперва загляну в третью дверь.

Еще одна комната. Спальня?

Здесь старостью пахло еще сильнее. На узкой кровати лежало лоскутное покрывало и горы подушек, подушечек и совсем маленьких думок – но ни одна не выглядела новой и чистой. Возможно, конечно, дело было в тусклом свете лучины, а может, и в моем воображении, но все в этой комнате – половик из тканевых полос, лоскутное же покрывало поверх сундука, темный платок, повешенный на вбитый в стену гвоздь, казалось раза в два старше самой тетки. Единственным светлым пятном в этой комнате была чайная пара на столике у окна и стоявшая там же миниатюра.

Я долго вглядывалась в выцветшее изображение на слоновой кости. Пышнотелая молодая женщина с щекастым ребенком на руках. Розовое кружевное платьице наводило на мысли о девочке, деревянная лошадка в руках больше подходила мальчику. Устав гадать, я вернула портрет на место и толкнула дверь в стене, противоположной той, откуда я вошла.

Ну и планировочка! Одна проходная комната за другой. Похоже, мне здорово повезло, что моя комната была торцевой. Пусть не такая просторная, как остальные, зато и не проходная.

Посреди комнаты царствовал – иначе и не скажешь – овальный стол из полированного дерева. У стены стояла «горка», заставленная фарфором. Если нет денег на дрова, почему бы не продать парадный сервиз и не перейти на что-то поскромнее? Тем более что какую-то мебель отсюда уже продали, судя по темному квадрату на обоях.

Здесь тоже одна дверь вела в коридор, вторая, судя по всему, в следующую комнату.

Ее я и толкнула – и обнаружила, что эта комната не пуста. В кресле у печи, закинув ногу на ногу, в халате, с газетой восседал постоялец.

Я хотела извиниться, но под тяжелым взглядом язык прилип к нёбу.

Мужчина молча поднялся. Так и не выпустив из руки газету, другой рукой жестко взял меня под локоть. Все в том же гробовом молчании – мои валенки ступали беззвучно, как и его войлочные тапки – подтащил меня к двери, не той, через которую я вошла, а другой, и, так и не сказав ни слова, выставил в коридор. Будто выволок за шкирку нашкодившего котенка.

Дверь захлопнулась.

Я осталась в полумраке коридора, не в силах пошевелиться. Тело одеревенело. Я видела только эту гладкую деревянную дверь перед собой, а в ушах стоял тонкий, навязчивый звон. Щеки и уши горели так, будто меня на самом деле ударили – наотмашь, перед толпой.

А потом меня затрясло. Мелкая, противная дрожь пробежала по рукам, по спине, заставила застучать зубами. И вместе с дрожью пришла слабость. Свинцовая, высасывающая все силы. Ноги стали ватными. Еще секунда – и я бы просто сползла по стене на грязный пол.

Не дождется!

С этой мыслью я развернулась и поплелась по коридору.

Глава 3

3.1

После всего, что случилось, мне расхотелось заглядывать в двери. Только отметила краем сознания узкую винтовую лестницу в конце коридора – рядом с дверью, из которой меня выставил постоялец. Похоже, именно она стала по крайней мере одной из причин, по которым он согласился поселиться у тетки – возможность в любое время беспрепятственно покинуть дом и вернуться, не дожидаясь, пока хозяева впустят. Наверняка и собственный ключ потребовал.

Что ж, тем лучше, меньше придется пересекаться с этим типом.

Я поплелась дальше. Там, где чужие пальцы вцепились в локоть, до сих пор чувствовалось тепло – наверное, от злости. Она придавала сил, даже в голове перестало звенеть. Съесть бы что-нибудь, глядишь, и вовсе в себя приду.

Огонек лучины вырвал из темноты кованое ограждение с полированными перилами. Я подошла ближе. Это была не лестница, а настоящее произведение искусства. Широкие пролеты, квадратом уходящие вниз, в непроглядную темноту. Ступени, похоже, мраморные. Перила из темного дерева – не удержавшись, я провела по ним ладонью.

Бессмысленная, вызывающая роскошь посреди запустения.

Что-то плеснуло. Снизу донеслись шаги и пыхтение. Я подпрыгнула, свесилась через перила с лучиной на вытянутой руке. В таком доме самое место призракам.

В темноте что-то задвигалось.

– Кто там? – окликнула я.

Голос дрогнул, и я разозлилась на себя. Уважающим себя привидениям положено выть и греметь цепями, а не пыхтеть и отдуваться.

– Дед Пихто, – донесся снизу дребезжащий голос.

Я фыркнула и поспешила вниз. Все же эти лучины – сущее издевательство, глаза сломаешь, прежде чем что-нибудь разглядишь. Наконец из полумрака проявилась тетка. На плечах у нее лежало коромысло, на котором висели два деревянных ведра. Снова плеснуло, вода разбрызгалась по мрамору.

– Что тут бродишь? – проскрипела тетка. Лицо ее побагровело, лоб блестел от пота. – Иди немедленно ложись, выздоравливай. Завтра уже набегаешься.

Вода. Для постояльца и для меня. Два полных ведра на одной старухе.

– Давай помогу, – шагнула я к ней, протягивая руки к одному из ведер.

– Изыди! – гаркнула тетка так, что я отшатнулась. – Еще не хватало, чтоб ты последние силенки растеряла! Он и так недоволен, а если ты свалишься да воду разольешь? Снова тащить, да еще и убирать за тобой придется. Марш в постель, кому говорю!

Не дав мне опомниться, она довольно бодро зашагала вверх, оставляя за собой дорожку из лужиц. Тоже, наверное, на адреналиновой тяге. Я устремилась за ней, поскользнулась на мокром мраморе и едва не сверзилась. А когда восстановила равновесие, тетка уже одолела половину пролета.

То ли завидовать такой бодрой немощи, то ли… Я ругнулась про себя на чужое упрямство, замешанное на странной, искалеченной заботе. Тетка прошаркала в сторону комнат постояльца. Мне пришлось остановиться на последней ступени, чтобы отдышаться.

И все-таки хотя бы о себе позаботиться нужно самой.

Развернувшись, я пошла в противоположную сторону – искать кухню. Если уж я встала на ноги, то сидеть без дела, пока старуха таскает ведра, я точно не собиралась.

Кухня обнаружилась напротив средней двери из моей комнаты – если бы я не замерла в нерешительности, глядя в темноту, а сразу пошла вперед, нашла бы ее быстро. И не опозорилась бы второй раз за вечер.

Однако все попытки самобичевания вылетели у меня из головы, едва я переступила порог. Свет лучины отразился в белом кафеле.

Белом! Кафеле!

Я подошла поближе. Изразцы. На огромной печи, по виду напоминающей русскую. Я медленно обошла помещение.

Это было не просто место для готовки. Это был настоящий кулинарный цех. Профессионально спланированный – даже с высоты современных знаний было почти не к чему придраться.

Вдоль одной стены – целый комплекс. В дальнем углу – массивная русская печь, ближе к другому – маленькая аккуратная печка с двумя чугунными дверцами, за которыми обнаружились духовки с чугунными же листами. Между ними устроился котел, вмурованный в кирпичное – и тоже облицованное образцами – основание. От котла отходил кран. Я протянула руку к чугуну и едва не завизжала от восторга. Горячая вода! У меня будет горячая вода!

Посреди комнаты стоял исполинский разделочный стол из цельных досок, рядом – стол поменьше, очевидно, для теста. Вдоль противоположной стены тянулись в три ряда полки, уставленные медными и керамическими кастрюлями, сотейниками, сковородками и котлами. Идеальный порядок: вся посуда была выстроена «в ранжир», от большой до маленькой, как солдаты на плацу. Сейчас этот армейский строй покрывал ровный слой пыли, медь не блестела, а зеленела в свете лучины. Ничего. Отчищу. Было бы что чистить.

Но вся эта почти современная роскошь перечеркивалась двумя огромными бочками с водой, стоявшими у входа. Я мысленно прикинула объем такой бочки, высоту этажа: потолки терялись в темноте. Да уж. Не натаскаешься.

Раз тетка с этим справлялась, значит, и я справлюсь. Я хотя бы молодая и здоровая. Почти.

Я еще раз огляделась, откинула полотенце с корзины на столе. Хлеб. Белый. Разом откусила половину ломтя. Надо бы поставить кипяток запить, а то мало ли что плавает в этих бочках.

За спиной зашаркали шаги. Я обернулась.

– Вода из реки?

– Из колодца, – удивленно проворчала тетка. – Во дворе же колодец, наш, собственный. Ты что, забыла?

Городской колодец… В голове тут же всплыла вся таблица Менделеева. Впрочем, нет. Едва ли здесь технологии дошли до такого уровня развития. Скорее всего, в воде исключительно натуральная кишечная палочка в комплекте с холерным вибрионом или еще чем-нибудь этаким. Словом, пить только кипяченую, да и мыться, пожалуй, с осторожностью.

– Забыла, – сказала я. Пожалуй, этой отговорки и стоит придерживаться. – После болезни все в голове путается. Кухню эту матушка обустраивала?

– Да где там! Батюшка это твой. Любил людям пыль в глаза пускать. Нанял, значит, арх…

– Архитектора, – подсказала я.

– Да. Чтобы дом выстроил не хуже, чем у самого князя, и кухню обустроил на манер лангедой… тьфу, язык сломаешь. Словом, заморской. И повара нанял заморского нам готовить, а кухарку – для людей. Только скажу я тебе, того заморского повара Захар Харитонович быстро прогнал. Не умел тот готовить, пыжился только. Надо ведь как – чтобы еда в живот камнем ложилась. Чтобы как поел – так в сон и клонило. А этот что? Наготовит какой-то травы, каких-то соусов, что покушал, что…

– Радио послушал, – хихикнула я и тут же прикусила язык.

Тетка подозрительно уставилась на меня.

– А ты чего хлеб пустой жуешь?

Она сняла с печи горшок, поставила передо мной. Пахнуло вареной капустой и кислотой.

– Щец вон поешь. Добрые щи, ложка стоит.

Ложка действительно стояла. Я вгляделась в мутное варево, принюхалась – теперь в нем различалась не только капуста, но и перекипевший жир.

– Чего нос кривишь? – обиделась тетка.

– Где тарелку взять? – вопросом на вопрос ответила я.

Тетка молча грохнула передо мной глиняной миской. Я положила себе немного, хотя желудок отчаянно требовал еды. Жир обволок язык. Я поморщилась.

– Да уж, куда нам до заморского повара! – Тетка демонстративно убрала со стола горшок.

Я не стала протестовать: все равно много съесть не получится. Вместо бархатистого бульона – жирная пленка. Капуста, которая должна была медленно томиться в печи, перекипела, развалилась на водянистые ошметки. Репа вместо картошки – полбеды, но недоварена и потому горчит. Горечи добавляет и лаврушка, которой сунули чересчур щедро, да еще и в самом начале варки. Так что даже кислота от недостаточно промытого крошева – заквашенных верхних капустных листьев – не перебивает этот привкус. На этом фоне избыток ржаной муки, превратившей бульон в жидкое тесто, выглядел сущей мелочью.

Я не винила тетку. С приготовлением еды так же, как с любым другим навыком – нужны правильные инструкции и регулярные тренировки. Но если кто-то скажет, что не умеет, допустим, плавать, его никто не осудит. А стоит женщине признаться, что она не умеет или не любит готовить, слыть ей плохой хозяйкой. Однако ведь и к хозяйству нужен талант.

Я кое-как впихнула в себя щи – чтобы были силы, нужна пища – и вспомнила.

– Постояльцу еду отнести?

Тетка сразу сдулась, лицо ее приняло привычное испуганно-услужливое выражение.

– Да я сама отнесла, куда тебе.

– Всем доволен?

Не удивлюсь, если он высказался.

– Вроде да, во всяком случае, не возмущался. Только просил передать… – Она выпрямилась, и на секунду в ее голосе прорезались ледяные, надменные нотки Петра Алексеевича: – «Я бы хотел побольше приватности».

3.2

– «Приватности», – фыркнула я. – Сам-то по чужим спальням шастает.

– Так на двери же не написано, где спальня. Он, говорит, хозяйку пошел искать.

– И вообще, запираться надо…

До меня вдруг дошло, что за все время в этом доме я не видела ни одной задвижки на двери. На сундуках висели замки, да. Но не на межкомнатных дверях – а ведь они проходные! Какая уж тут приватность!

Я вздохнула. Подумаю об этом позже.

– Тогда иди отдыхай, тетушка. Спасибо тебе за все.

Она кивнула, разворачиваясь к двери. Я вспомнила кое-что еще.

– Напомни, баня в доме или во дворе?

– Кто ж баню в доме ставит! – возмутилась она. – Конечно, во дворе.

Я глянула за окно, где уже совсем стемнело. Пожалуй, осматривать двор буду завтра.

Тетка зевнула, прикрыв рот ладонью. Коснулась ею груди, снова прикрыла рот, дотронулась до лба. Кажется, этот жест здесь что-то значит, но спрашивать вряд ли стоит.

– Пошла я спать. И ты иди.

– Да. Сейчас. Хотя погоди! Где мне мыло взять?

– Ишь чего надумала! Мужу твоему, может, мыло и по карману было, да мы не господа.

– А мыться как? – растерялась я.

– Золой! Чай, не барыня, – добавила она с особенным удовольствием.

– А голову? Тоже золой?

– А голову вообще лишний раз лучше не мыть. Батюшке твоему в молодости как-то доктор сказал, что от мытья головы волосы выпадают. И что ты думаешь, до своих лет дожил с такой шевелюрой, что девке впору позавидовать.

Она погрозила мне скрюченным пальцем, прежде чем исчезнуть за дверью.

– Да можно и вообще не мыться, грязь толще сантиметра сама отпадет, – проворчала я, глядя ей вслед.

Я осталась одна посреди пустой кухни. Стихло шарканье шагов, тишина давила на уши. Нужно помыться, пока адреналин не закончился. Пока снова не накрыла слабость.

Вот только в чем? Позеленевший медный таз в моей уборной не годился, как и тазы для варенья на кухне. Окислы меди – не витамины. Эти тазы надо как следует почистить солью, с любой доступной кислотой, или прокипятить с уксусом, или уксусным тестом…

Но в любом случае не сейчас. Вон под лавкой деревянная лохань. Я вытащила ее, потерла пальцем, понюхала. Похоже, она служила для мытья посуды, а посуду здесь мыли все тем же щелоком, поэтому дерево, хоть и разбухло, не было ни жирным, ни грязным. Сойдет. После себя ошпарю ее кипятком. Значит, вопрос «в чем» решен, остался вопрос «чем».

Я начала обыскивать кухню. Продуктов было немного, но отыскалась ржаная мука и уксус. Пойдет. Главное – не делать воду слишком горячей, чтобы мука не заварилась на волосах.

Я развела ее в кашицу, распустила волосы, чтобы намазать, и замерла.

За окном, на подоконнике, сидела белка.

В серой пушистой шубке. С задранным кверху хвостом, с черными глазками-бусинками, отражавшими свет лучины. С кисточками на ушах.

Настоящая. Живая.

Я замерла, боясь дышать. Сколько себя помню, я мечтала увидеть белку. Просто так. Не в клетке зоопарка, не на картинке или на экране, а на воле. Странная, глупая детская мечта. Вроде бы даже и выполнимая – мало ли в наших лесах белок! Но так уж вышло, что за всю свою жизнь ни в городских парках, ни в лесу, куда я выбиралась пару раз с приятелями, белки мне ни разу не попадались. Будто кто-то специально отводил глаза. Или они прятались от меня – именно от меня, потому что в чужих телефонах были кадры, снятые в этих же парках.

Белка сидела на подоконнике и смотрела прямо на меня. Не испуганно, а с каким-то деловитым любопытством. Я смотрела на нее. Вся тяжесть прошедшего дня – муж, тетка, постоялец, нищета, неизвестность – все это на мгновение отступило, съежилось до размеров этой самой белки.

Только бы не убежала!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я достала из шкафа мешочек с сушеными яблоками. Достала один сморщенный кружок. Медленно отворила форточку и протянула в нее яблоко на открытой ладони.

Мороз тут же потек по коже, в рукава, за шиворот. Ничего. Потерплю немного. Сердце колотилось так, что должен был слышать весь дом. Ну, возьми же. Пожалуйста.

Белка посмотрела на меня. На мою ладонь. В один прыжок оказалась на раме форточки. Помедлила секунду и крошечными лапками схватила яблоко с моей ладони. Уселась на раме, совсем рядом со мной, и начала грызть. Щеки смешно двигались, лапки деловито крутили яблоко, и, казалось, еда занимала зверька куда больше, чем я.

От этого внезапного доверия у меня защипало в носу. Я протянула ей еще один кусочек. Белка ловко подхватила его, сунула за щеку, метнула на меня последний благодарный взгляд и вернулась на подоконник. Сиганула на ветку березы и исчезла в темноте.