Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

— Штаны, — Нора швырнула ему тёмные, перешитые. — Твои уже все знают в лицо.

— Мои штаны знают меня лучше, чем вы, — буркнул он, но переоделся. Пояс сел криво, пришлось затянуть ремень так, что тот впился под рёбра.

Он снова взялся за ботинки. Скребок работал упрямо, сдирая старую грязь вместе с кусками подошвы. На одной заплатке полез наружу гвоздик, он чертыхнулся, вдавил его обратно рукоятью ножа.

— Заплатка на заплатке, — пробормотал Лекс. — Как "Восток". Латаем до тех пор, пока всё не развалится под нами.

— Главное, чтобы не развалилось до смены, — заметил Гвоздь, натягивая себе такую же безымянную куртку и затягивая ремень на разгрузке. — А там — хоть трава не расти. В которую мы всё равно не верим.

Нора подошла ближе, прищурилась, глядя на ботинки Лекса.

— Скреби лучше, — сказала. — Если кто-то будет тебя вычислять по следам, не обязательно давать ему подсказки в виде "забор номер три-В прошёл здесь".

— Если кто-то умеет вычислять по следам, — фыркнул он, — ему вообще не нужны подсказки. Но ладно.

Он сдёрнул последние корки грязи, провёл пальцем по трещине на носке. Тот самый разрез, что появился после одной из вылазок с отцом. Тогда тот ещё жив был, смеялся, говорил: "Вот, будет тебе память". Теперь — только ботинок и пустота вместо нашивки.

— Жить будешь, — подытожил Кочерга, посмотрев на его обувь. — Ботинки тоже, пару смен ещё протянут.

— А мы? — спросил Лекс.

— Мы тоже заплатки, — старик пожал плечами. — Нас пока не оторвут, ходок держится. Как только оторвут — найдут других.

Лекс поднялся, почувствовав, как по нему даёт общий вес: чужая куртка, тёмные штаны, старые ботинки с новыми царапинами. В отражении в тусклом металле он был уже не "техник три-В", а просто очередной серый силуэт без имени. Именно так и нужно. Приманка без знаков отличия.

— Ну что, — сказал он, поправляя ворот. — Приманка готова. Осталось только увидеть, на какую именно зубастую пасть она сработает.

Время до встречи растянулось, как жвачка на подошве. "Восток" уже ушёл в ночной гул, верхние лампы потускнели, коридоры поредели. Лекс шёл по маршруту, который они гоняли по памяти до тошноты: вниз по служебной лестнице, через узкий переход с облезлым предупреждением "НЕ ЛЕЗЬ", мимо старой щитовой, где стекло давно выбили и так и не заменили. Он выглядел как обычный техник, плетущийся на дежурство, но каждый шаг был отмерен заранее.

Условленное место выбрали там, где ходок сам разговаривал громче всего — в узком техтуннеле над массивной опорой. Здесь металл стонал, когда "Восток" переносил вес, трубы гудели, а воздух дрожал, сбивая звук шагов. Лекс нырнул в этот "горлоход", фонарь не включал — хватало редких красных аварийных огоньков под потолком.

Его ладони вспотели так, будто он часами крутил ключ, а не просто шёл. Он вытер одну о шов куртки, но пальцы всё равно оставались влажными. Правая рука сама нашла рукоять пистолета под полой, большой палец лег на предохранитель. В голове отстукивалось: "не дёргай — пока, только пока…".

В глубине тоннеля уже замерцала знакомая тень — широкий выпуклый участок трубы, где можно было присесть, оставаясь невидимым с обоих входов. Там же, по задумке, прятались свои — где-то в темноте, за слоями шума. Он их не видел, но чувствовал: пару лишних вдохов, чуть иное эхо.

Лекс сел у трубы, спиной к холодному железу. Сердце билось в такт вибрации "Востока", но чуточку быстрее. Горло пересохло, язык прилип к небу. Он сглотнул, ничего не изменилось.

Где-то впереди, в самом узком месте прохода, раздался стук. Один, второй, третий — таким ритмом обычно звали техников на помощь к зависшей арматуре. Зловещий, чужой, слишком выверенный. Лекс чуть опустил голову, проводя взглядом по тёмному проёму.

Рука на оружии напряглась, пальцы свело от желания выхватить ствол сразу. Он заставил себя считать до трёх, до пяти, до семи. Их план держался на том, что он не сорвётся первым. Приманка должна ждать, пока к ней подойдут ближе.

"Давай, давай же, — гудело в голове. — Ты же хотел меня достать. Вот я. Приходи".

Стук повторился — ближе, громче. Вибрация стен смешалась с этим ритмом, делая его ещё более неестественным. Лекс почувствовал, как по спине ползёт холодок, несмотря на жар в тоннеле. Пот стекал по ладони, делая рукоять скользкой. Он ещё сильнее сжал пальцы, чтобы не уронить пистолет раньше, чем увидит чужое лицо.

Слева, в глубине тьмы, что-то шевельнулось — едва заметный сдвиг тени, не совпадающий с качкой, ходка. Лекс выдохнул через зубы, опуская подбородок, чтобы со стороны казалось, будто он просто устало клюёт носом.

— Ну давай, — прошептал он едва слышно в гул металла. — Посмотрим, кто именно решил, что мишень у меня на лбу, а не у тебя.

Запах крови в тоннеле быстро перебил всё — и мазут, и ржавчину, и озон. Лекс стоял, тяжело дыша, чувствуя, как каждый вдох царапает горло. Рука ныла — на ладони уже вздулась рваная полоска от лезвия, из-под куртки подрагивала свежая царапина на боку. "Восток" под ногами гудел так ровно, будто под ним не только людей, но и разговоров сегодня не умирало.

— Сядь, — рявкнул старший, хватая Лекса за плечо и усаживая на трубу. — Пока ещё сам на ноги не упал.

— Я нормально, — выдохнул Лекс, но спорить не стал.

Связной уже рыскал по тоннелю, проверяя углы. Двое из своих стояли чуть поодаль, глядя на тело. У мёртвого на рукаве проступал тот же символ, что и у койки Лекса: круг, точка, зубцы. Мишень. Свою ему, видимо, тоже кто-то нарисовал — или сам.

— Давай руку, герой, — один из подпольщиков, худой, с узкими пальцами, вытащил из подсумка грязноватый свёрток. — У нас, как всегда, стерильность на высоте.

Лекс протянул ладонь. Тот развернул тряпку — мутная, с засохшими пятнами то ли мази, то ли старой крови, пахнущая камфорой и спиртом одновременно. Плеснул на неё из маленького пузырька, и воздух сразу наполнился резким, аптечным запахом.

— Сожжёт, — предупредил.

— Уже горит, — хрипло ответил Лекс.

Тряпка легла на порез. Жидкость впиталась в кожу, обожгла так, что перед глазами вспыхнули белые круги. Лекс стиснул зубы, плечи напряглись, пальцы другой руки впились в край трубы.

— Хорош, — процедил он. — Ты там дырку дезинфицируешь или душу?

— Что больше гниёт, то и жгу, — невозмутимо отозвался тот, крепко перетягивая ладонь полоской бинта. — Бок покажи.

Лекс отдёрнул край куртки. На рёбрах — длинная, неглубокая царапина, кровь уже подсыхала, тёмной коркой прилипая к ткани. Тряпка прошлась и там, вырывая из него ещё один шипящий выдох.

— Живой, — заключил подпольщик. — Дальше всё сам зарастёт.

У тела тем временем собирался спор. Один из молодых, старший по оружию, мрачно смотрел вниз.

— По уму — сдать наверх, — сказал он. — Нож, мишень, всё красиво. Скажем: "нашли диверсанта, нейтрализовали". Может, хоть на время отстанут.

— Ага, — усмехнулся старший. — А потом они зададут следующий вопрос: "а кто с ним был?", "а почему именно вы его нашли?", "а почему он вообще решил ножом идти на техника?". И начнут тянуть цепочку дальше. До нас. До "гаража".

— Официально он — просто техник, — напомнил связной. — В их протоколах он чист, пока мы сами не начнём красиво рассказывать, чем он занимался ночами.

— То есть… — молодой по оружию пнул носком сапога край ботинка мёртвого, — просто так оставим?

— Просто так его тут как раз не оставишь, — глухо сказал Лекс, поднимаясь. — Через час по этому тоннелю пойдут свои, через два — могут и сверху заглянуть. Найдут труп с ножом и кровью — начнут вытряхивать всех по списку.

Связной кивнул.

— Утилизируем. По-тихому.

— В переработку? — поморщился один из молодых.

— В переработку мы сами рано или поздно пойдём, — буркнул старший. — Есть старый сброс у пятой опоры, куда списанные детали кидают, пока не оформят акты. Если его туда… никто быстро искать не станет. В отчётах он всё равно уже числится живым.

— Меня тошнит от того, как у нас "по-тихому" звучит, — сказал Лекс, но спорить не стал.

Они накинули на тело брезент, валявшийся у стены, — кто-то когда-то оставил здесь, чтобы утеплять трубу. Теперь по нему проступали тёмные пятна. Двое подхватили края, тело поднялось, как мешок с песком — тяжёлый, бесформенный. Кровь капнула на решётку, смешалась с уже имеющейся лужей.

— Следы смыть, — коротко бросил связной. — Кровь — по стоку, остальное — ногами разотри.

Подпольщик с тряпкой сплюнул, бросился к запачканному месту. Вода из фляги, остатки того же "спирта", грубые круги по полу — кровь растягивалась, тускнела, уходила в щели. Запах стал ещё хуже: железо, химия, грязь.

Лекс смотрел, как брезент с телом исчезает в глубине тоннеля, и в животе крутило. Не от вида крови — её он видел достаточно. От мысли, что ещё один из "своих" превратился в безымянный кусок "утилизированного ресурса". Без отчёта, без имени, без даже короткого "минус один".

— Вот и всё, — произнёс связной, когда следы стали похожи просто на старую грязь. — Официально этой ночи тут ничего не было. Не забывайте.

— А неофициально, — хрипло сказал Лекс, — я только что своими руками затолкал в яму ещё один кусок нашего доверия.

Старший хмыкнул:

— Доверие на "Востоке" давно в переработке. Мы сейчас хотя бы сами решаем, кого туда кидаем.

После тоннеля воздух в старом вентзакутке казался густым, будто его уже кто-то выдохнул до них. Трубы над головой шипели, сбрасывая пар, лампа под потолком дёргалась жёлтым, как нервный глаз. Лекс сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к переборке, чувствуя, как через металл всё ещё идёт отголосок драки: в ладони ныло от ножевого удара, бок тянуло, словно там живёт отдельный, злой нерв.

Софья стянула куртку, бросила на брезент, провела рукой по лицу, вытирая смешавшиеся пот и грязь. На пальцах остались чёрные разводы, она раздражённо стёрла их о штаны и посмотрела на него. В её взгляде было не облегчение от "пойманного предателя", а настороженность, как у человека, который увидел только верхушку провала.

— Ну что, — тихо сказала она. — Полегчало? Угроза "СКОРО" вроде бы решила сама себя.

— Ни хрена, — выдохнул Лекс. — Слишком легко он всплыл. Слишком вовремя. Вчера на меня мишень рисуют, сегодня ровно тот, кто громче всех орал про тебя, выскакивает с ножом в правильном тоннеле. Случайности у нас так красиво не ходят.

— Думаешь, его подставили?

— Думаю, кто-то подтолкнул, — сжал он кулак. — Дали ему идеальную картинку: "Крымов – крыса, элита – враг, стань героем, порежь его в темноте". А настоящие кукловоды в это время останутся чистыми. Один труп — и все вздохнули: "ах вот он, предатель". Удобно же.

— Тогда надо уходить, — твёрдо сказала Софья. — И тебе, и мне. Из подполья, из этих ночных вылазок, из "гаража". Пока тебя окончательно не сделали виноватым за всё — от щитов до их вечных потерь.

— И куда, по-твоему, уходить? — Лекс усмехнулся коротко, без радости. — В Пустошь? К "Северянину"? В карцер добровольцем записаться? "Восток" — это банка, Софья. Здесь можно только сменить угол, в котором тебя давит.

— Можно уйти в тень, — она присела напротив, упершись локтями в колени. — Перестать быть тем, кого все знают в лицо. Меньше светиться, меньше бегать наверх, порвать прямые связи с подпольем. Жить технарём. Просто технарём.

— Слишком поздно, — Лекс покачал головой. — Для элиты я уже "подозрительный ресурс", для подполья — "слишком много знает". Даже если уйду, меня всё равно будут считать чьей-то фигурой. А фигур на доске не отпускают — их либо двигают, либо снимают.

— Тогда что ты хочешь? — тихо спросила она. — Продолжать? Делать вид, что мы контролируем хоть что-то, пока нас не прижмут с двух сторон?

— Хочу хотя бы знать, откуда прилетит, — рявкнул он, потом сбавил голос. — Пока мы в игре, есть шанс видеть ходы. Если уйдём сейчас — останемся просто мишенями без оружия. А я уже устал умирать без пользы, даже если это пока только по кускам.

Она долго смотрела на него, потом медленно кивнула. В глазах мелькнуло что-то вроде понимания — или смирения.

— Ладно, ходок, — сказала она шёпотом, уже не к нему, а к металлу вокруг. — Раз уж мы остаёмся, держи нас ещё немного.

— Спать надо, — глухо произнёс Лекс. — Или хотя бы имитировать. Иначе завтра сами начнём видеть предателей в каждой трубе.

— По очереди, — кивнула Софья. — Ты первый. Я послушаю коридор. Потом сменимся.

— Не доверяешь?

— Доверяю настолько, что хочу, чтобы хотя бы один из нас был с открытыми глазами, — устало усмехнулась она. — Сейчас это максимум роскоши.

Лекс лег на брезент, не снимая куртки, подложил под голову свернутый рукав. Пистолет оставил у руки, прикрыв краем ткани. Металл под спиной гудел, словно дышал ему в рёбра. Глаза закрылись не сразу: он всё ещё слышал каждый шорох, каждый отзвук шагов за переборкой, каждый вдох Софьи напротив.

Сон пришёл рывками, неглубокий, тревожный. Когда он дернулся от очередного внутренних толчка, Софья уже сидела, привалившись к трубе, глаза полуприкрыты, но рука сжимала нож.

— Твоя очередь, — прошептала она.

Он поднялся, сменился с ней местами. Теперь Софья свернулась на брезенте, а он сидел, слушая ночь "Востока". Так, по очереди, они и дотянули до серого предутреннего гула — ни один из них не выспался, но оба к утру всё ещё были живы, упрямо цепляясь за право самим решать, кому верить и где именно их в этот раз не успели подставить.

Глава 13. Последствия. Перемирие

Утро на «Востоке» не началось — оно скрипнуло, как ржавый шарнир, и влезло в кости холодом. Лекс вынырнул из полусна от вибрации по палубе: где-то выше прошёл тяжёлый шаг гидроноги, и металл под матрасом отозвался глухим «гумм». Воняло солярной жижей, мокрой тряпкой и вчерашним дымом, который так и не выветрился из вентиляции после ночной беготни. Он лежал секунду, слушая, как по коридору спешат сапоги, и уже по ритму понял — это не обычная смена, это сбор.

За дверью проскрежетала защёлка, и в щель пролилась белая полоска света аварийных ламп. Кто-то стукнул кулаком по металлу, не стесняясь.

— Крымов! На выход! Живо!

Голос был не из их секции, слишком чистый, с командной сухостью. Лекс сел, пальцами нащупал под койкой ботинки, натянул их на босые ступни, чувствуя, как кожа трётся о шершавую стельку. Пальцы на автомате проверили ремешок на ножнах, пусто — ночью он оставил всё железо в мастерской, как и велели после «особого режима». Смешно: будто металл виноват, а не люди.

В коридоре стояли двое в серых плащах службы внутренней безопасности, маски на подбородке, фильтры висят, как клыки. Между ними — младший техник из соседнего отсека, глаза красные, лицо серое от страха. Его держали за локоть так, будто он уже пытался бежать.

— Что случилось? — Лекс сказал это ровно, но язык был сухой, как наждак.

Один из серых даже не посмотрел на него.

— Тело нашли. Утром. В техническом колодце у третьего теплообменника. — Он произнёс «тело» так, будто это деталь со склада. — Все на допрос. Ты — отдельно.

«Отдельно». Слово ударило сильнее, чем если бы назвали по имени. Лекс почувствовал, как внутри поднимается знакомое злое тепло — не паника, а упругая, опасная ярость, которую приходится держать зубами, чтобы не вырвалась. В голове вспыхнула картинка: ночь, мокрый металл, дыхание в маске, короткий шорох за спиной… и чьи-то пальцы, отцепляющие ремень. Он не видел лица тогда, только силуэт и белую полоску эмблемы.

Они повели его не к лифту, а по боковому коридору, где пахло свежим дезраствором — значит, уже терли кровь. На каждом перекрёстке стояли люди: элитные охранники в лёгкой броне, у каждого на груди блестит знак Совета, у каждого взгляд, как у прицела. Техников вытаскивали из секций, кто в рубахе, кто в комбинезоне нараспашку, кто с мокрыми волосами — не успел даже лицо обтереть.

В столовой, обычно шумной от ложек и ругани, сегодня стоял гул, как в котле перед взрывом. Длинные столы набили людьми так, что плечо к плечу, локти на локтях. На раздаче — пусто, ни каши, ни кипятка: будто вместе с телом нашли и повод перекрыть пищу. На возвышении у стены — трое из элиты, чистые, выбритые, в форменных куртках без пятен, рядом — главный дозорный, тот самый, что любил орать в трубу на смотровой.

— Молчать! — резанул голос, и по залу прокатилась волна, как по воде от камня. — С сегодняшнего утра на ходоке действует режим расследования. Внешние шлюзы закрыты. Доступ к мастерским — по спискам. Любая попытка скрыть информацию будет расценена как соучастие.

Где-то в толпе кто-то сипло выдохнул. Кто-то прошептал:

— Кого… кого нашли?

Ему ответили шёпотом же, злым, сдавленным:

— Говорят, один из серых. Или связной.

— Да ты заткнись…

Лекс видел это со стороны, пока его вели вдоль стены, отдельно от общей массы. Люди поворачивали головы, и в этих взглядах было всё сразу: страх, любопытство, надежда, что виноват будет кто-то другой, и осторожная, почти суеверная ненависть к тому, кого вывели «в серых руках». Он поймал взгляд Вити Шпрота — тот был бледный, губы дрожат, но глаза умные, цепкие. Витя едва заметно качнул головой: «Не дергайся».

Серый толкнул Лекса к боковой двери, где обычно таскали бочки с водой.

— Сюда.

За дверью было тесно, пахло металлом и сырой мешковиной. Стул, стол, лампа, что светит прямо в лицо, и ещё двое — один с планшетом, другой с кобурой на поясе. Лекс почувствовал, как по спине ползёт пот, холодный, липкий, несмотря на утренний мороз внутри корпуса. Он сел, не дожидаясь приказа, чтобы не дать им удовольствие командовать каждым движением.

Человек с планшетом поднял глаза, и в них не было злости — только скучная, опасная внимательность.

— Алексей Крымов. Техник третьего сектора. Ночь с… — он сверился, — с двадцать восьмого на двадцать девятое. Где был. С кем. Что видел.

Лекс сжал пальцы в кулак под столом, чтобы не дрожали, и заставил себя дышать ровно, слушая, как за стеной столовая гудит чужими страхами. Он понял, что на «Востоке» начался новый вид охоты — не на тварей снаружи, а на своих.

Лампа била в глаза так, будто хотела выжечь из него правду вместе с сетчаткой. Лекс держал взгляд на кромке стола — на царапине, похожей на молнию, — и слушал, как в вентиляции шуршит тёплый воздух, пахнущий хлоркой и старым железом. Допросчик что-то записывал, стилус тихо цокал по планшету, и этот цокот почему-то бесил сильнее угроз.

«Стыдно», — сказал себе Лекс и тут же скривился внутри: слово было слишком чистым для этой коморки. Стыд — это когда ты пролил суп на чужую куртку или не пришёл на смену вовремя. А тут… тут он сделал выбор. И выбор был грязный, как масло под ногтями, как вода из технического конденсата, которую пьёшь, потому что больше нечего.

Он вспомнил мать так резко, будто кто-то ударил под дых. Не лицо даже — запах: её руки всегда пахли горячим металлом и мылом, редким, «элитным», которое она приносила из верхних уровней, когда ещё заходила к ним. Потом перестала. Потом стала говорить иначе — не «мы», а «вы». Потом на ней появились чистые перчатки без пятен и взгляд, который скользил по нему, как по детали, которую можно списать.

«Ты должен понять, Лёша. Там порядок. Там будущее», — её голос в памяти звучал ровно, почти ласково, но под этой лаской была сталь. Она уходила наверх не потому, что предала его. Она уходила, потому что хотела жить. И он тогда ненавидел её за это — всем подростковым нутром, горько, до слёз, которые он никому не показывал.

Теперь он сидел под лампой и вдруг понял, что спорит с ней, хотя её здесь нет.

«Ты тоже выбрал жизнь. Ты стал как она».

«Заткнись», — ответил он сам себе, и в груди от этого «заткнись» стало чуть легче, как от плевка на рану: больно, но своё.

Допросчик поднял голову.

— Ты молчишь уже две минуты, Крымов.

Лекс медленно провёл языком по сухим губам.

— Думаю, как не соврать так, чтобы вы поверили, — сказал он, и это прозвучало почти честно.

Серый с кобурой хмыкнул, шагнул ближе, его тень легла на стол, как лезвие.

— Здесь не играют в остроумие.

Лекс кивнул, будто согласился, и снова ушёл в себя, потому что внутри было хуже любого удара. Стыд жёг не за то, что он сделал, а за то, как легко он перестал считать это чем-то невероятным. Он вспоминал лица ребят из сектора — Витю, который шутил, когда страшно; старика Романа, который учил его слушать двигатель, «как сердце». Вспоминал отца, ушедшего в вылазку и не вернувшегося, потому что кто-то наверху решил, что можно рискнуть ещё одной группой ради топлива.

И рядом с этими лицами вставала другая память — короткие, чужие фразы, шифры на обрывках бумаги, рискованные встречи, когда смерть дышала в затылок, и всё равно он шёл. Не ради славы. Ради того, чтобы иметь шанс однажды выбраться из этой мясорубки, где тебя перемалывают тихо, по сменам.

«Предатель», — прошипел внутренний голос.

«Живой», — ответил он.

Он почти увидел это, как надпись на стене: лучше быть живым предателем, чем мёртвым героем? Вопрос был мерзкий, потому что в нём уже сидел ответ. Он не жалел, что остался жив. Не жалел, что не лёг под чужой приказ, как под пресс. Но ему было противно, что ради этого он научился прятать правду в горле, как гвоздь под языком.

Он посмотрел на свои руки — грязь въелась в складки кожи, ногти чёрные, будто он копался в угле. Эти руки чинили насосы, закрывали течи, держали людей на ходу. И эти же руки передавали то, что нельзя передавать.

Допросчик снова наклонился вперёд.

— Последний раз. Где ты был ночью?

Лекс вдохнул, и воздух царапнул горло. Он почувствовал, как стыд встаёт рядом, как собака, готовая укусить, но он всё равно поднял голову. Внутри было темно и шумно, и среди этого шума он выбрал одно — не падать в истерику, не просить пощады, не изображать героя.

— В мастерской. «Один», —произнёс он ровно, почти буднично, и сам услышал, как легко ложь легла на язык.

Стыд отозвался тёплым уколом, но сожаления не пришло. Только злое, упрямое: «Я ещё жив. Значит, ещё могу что-то сделать».

Софья вышла из верхнего коридора так, будто просто устала от шума и чужих лиц: чуть опущенные плечи, ровный шаг, на губах — бледная тень скуки. Вокруг пахло тёплым пластиком, чистой тканью и кофе — запахи, от которых внизу начинали злиться. Двое охранников у поворота даже не посмотрели как следует: для них она была «своей», дочерью, фамилией, привилегией, и этим можно было пользоваться, пока горло не стянуло удавкой.

За углом она сняла перчатку, сунула её в карман и на секунду приложила голые пальцы к холодному металлу стены, будто проверяя, не дрожит ли ходок от её собственного сердца. В голове шумели слова утреннего доклада: «тело», «режим», «по спискам». Тело могло быть чьим угодно, но Софья знала одно — когда элита ищет виноватого, виноватым становится тот, кто удобнее.

Она нырнула в служебный люк без театра: один поворот защёлки, короткий вдох через нос, и мир наверху остался как реклама жизни, которую нельзя позволять себе слишком долго смотреть. Внизу воздух ударил сыростью и ржавчиной, влажная пыль липла к ресницам. Трубы шептали тепло, по стенам тянулись жгуты кабелей, и где-то далеко, в чреве «Востока», стучала помпа — нервный, усталый стук, как зубы в холоде.

Её туфли сменились тяжёлыми ботинками ещё в закутке, спрятанном за фальшпанелью: практичность всегда приходилось прятать так же тщательно, как ненависть. Софья затянула ремень на кобуре — короткий пистолет, почти игрушка по сравнению с тем, что таскали добытчики, но ей и не нужно было устраивать бой. Ей нужно было пройти незаметно.

В подполье «Востока» тишина была другой: не спокойной, а настороженной. Люди здесь разговаривали шёпотом не из страха перед богами — из страха перед своими. Узкий проход вывел в карманный отсек между магистралями, где на поддонах стояли ящики с маркировкой «ФИЛЬТРЫ/БРАК», а на самом деле лежали бинты, патроны, ножи, чужие документы. В полутьме мелькнул силуэт — парень в маске, тонкий, жилистый, с фонарём на груди.

— Поздно, — сказал он, не спрашивая «кто». — У них сейчас кровь в глазах.

Софья сняла капюшон, и парень дёрнулся, но не отступил: узнал.

— Мне не про кровь, — ответила она. — Мне про окна.

Он помолчал, прислушиваясь к трубам, будто они могли выдать тайну, потом кивнул в сторону ещё одной двери — низкой, со следами старых ударов.

Там, за дверью, сидели двое: женщина лет сорока с ожогом на шее и мужчина с грязной повязкой на руке. На столе — керосиновая лампа, карта внутренних уровней, кружка с чёрной водой, которая пахла металлом. Софья коротко изложила утро, не украшая. Женщина слушала, не моргая, а потом выругалась так тихо, что ругательство стало молитвой.

— Лекса держат отдельно, — добавила Софья, и сама почувствовала, как на языке остаётся горечь имени.

Мужчина с повязкой хмыкнул.

— Значит, хотят сломать без свидетелей.