Язык Ветра. Птица Свободы

Больше ничего. Он ушёл, как и вошёл, – бесшумно.

Юдж не спросил, где он. Не пытался встать. Не искал выхода. Он лежал и смотрел в потолок – в этот свод из белого камня, который напоминал не палату, а дворец монархов, только без росписей и пения.

Ветер заходил в окно редкими порывами и приносил с собой запахи улицы – не жареного мяса и навоза, как в портах, а скошенных трав, побелки и разогретого металла.

Он не слышал криков, никто не командовал ему что есть, а когда приносили еду – просто ставили на столик неподалеку. Никто не звал его по номеру. Никто не ставил его к стене, чтобы выпороть, а даже наоборот, сменили бинты позарену – аккуратно, почти бережно. Ни одного резкого движения. Пальцы были тонкими, уверенными, и всё происходило так, как будто он был не узник, а кто-то гораздо более важный, чью смерть здесь не планировали.

Позже принесли отвар. Горький, как в принципе и всё остальное, что лечит. Тепло растеклось по горлу, а потом вернулось кашлем – тяжёлым, глубоким, с примесью старой боли. Он не сопротивлялся. Просто глотал, как привык и выдыхал с не прекращаемым кашлем.

Когда солнце уже клонилось в сторону шпиля, и над куполами цитадели растянулся блеклый лоскут нуарета, в палату принесли медную жаровню, дымящую редкими вспышками.

Запах – резкий. Травяной. Немного мятный, но с примесью чего-то старого, как прокопчённый платок.

Юдж накрыл себя под одеяло, оставшись один на один с жаровней. Он вдыхал глубоко, тяжело, так, словно должен был запомнить каждый вдох, будто не знал, будет ли следующий. Да и вообще, будет ли он теперь жить, ведь Грат сказал, что болезнь уже не вылечить. Прорезался острый кашель – сухой, звонкий, и вскоре в нём проступила влага.

Юдж не разговаривал ни с кем, с момента, как здесь оказался, даже с самим собой. Он уже всё знал. Если его лечат – значит, он нужен – а значит, он скоро снова станет частью чужого плана. Им опять хотят воспользоваться.

Интересно, был ли хоть кто-то по-настоящему добр ко мне за просто так?– почему-то вдруг промелькнуло в его сердце что-то очень мерзкое и сентиментальное. Он быстро отбросил эти мысли на потом. А пока… пока – этот воздух, эта палата, этот свет. Слишком чисто. Слишком тихо.

И все же однажды был такой человек…– возвращала его какая-то забытая часть самого себя. – Альбиноска… Не приснилось ли мне все это? – уголки губ невольно поднялись.

Он просунул руку в свой затертый кожаный сапог, что спасал его от обморожения в темнице зимой, недолго поковырялся там, и даже чуть не свалился с кровати, пока вдруг не нашел что-то. С томящимся ожиданием он вытянул кулон цветка, выгравированного из красного камня.

Он был здесь. Значит его не заметили.

Масахи – кто же она такая?

Воспоминание 3. О Масахи I

Луна величественно парила над сводом Северного мира, заливая своим светом редкие клочки земли, прячущиеся за густыми кронами хвойных деревьев.

– Ловите воришку! – кричал продавец фруктовой лавки.

Юдж бежал что было сил. Тот апельсин он в итоге съел поздно нуаретом, спустя целых двадцать градусов преследования. Тогда, борясь с тяжёлой отдышкой, доставшейся ему в хроническом состоянии после многочисленных ночевок на сырой земле, он спрятался в полом стволе старогодербя, куда свет попадал из верха ствола, что насквозь прогнил и по какой-то причине его оболочка продолжала стоять, став для отрока замечательным убежищем.

– Ищите его, – рыскали взрослые, пробегая неподалеку от старого дербя, – он не мог скрыться далеко.

За воровство отрубали руки в Хромном городе. Собственно, мало где на севере вообще хоть какое-либо преступление оставляли безнаказанным, а Хромный город, он же территория прогресса и в нём – зеваки-патриоты твердили как один – наше будущее.

Так и случилось, что ещё когда Юдж был вынужден покинуть территории Карулукан, то решил укрыться в гористых местностях Арбирея – надела наименее влиятельной семьи на Севере, хаба-рахом которого был Самоктарт Завуил Арбирей – дукэс династии, жадно удерживающий от своих потомков титул. Было ли это правдой или нет – сложно было сказать, но по крайней мере так о нем отзывались в кругах торговцев.

Ходила молва, что Самоктарт был четвёртым сыном Купа Превосходного – дукэса всех северян. И еще в те времена, а было это далеко в эпоху Человека, среди всех лучших земель, батюшка выдал ему выбирать земли между Пустошью на западе, где и по сей момент не живёт ни одного поселения, и Горными землями в центре. В тот же самый момент остальным своим отпрыскам он раздал владения в плодородных землях своего надела, а первенцу Карулу – и вовсе отдал целый надел – полуостровные земли – идеальное положение для господства во Внутреннем океане. Да и старшей дочери, которая была, вообще-то младше даже Самоктарта, не поскупился, а передал Подводные Земли, названные теперь наделом Лим-Квиноу в честь дочурки Квин, дословно «Земли потопленные для Квин».

– Стоит ли отдельно упоминать о тайных обидах и недоговорённостях, что разрослись в этой семье? – рассказывала какая-то старушка нуаретом у костра, куда собирались многие бродяги, погреться, куда и пришел Юдж когда только-только прибыл в Хромный город, и еще не знал ничего о местных установлениях. – Гордый Самоктарт выбрал своей долей горные земли, ныне известные как земли Арбирея. Однако эти владения превратились в неприступную баррикаду между состоятельным старшим братом на западе и не менее богатой младшей сестрой на востоке. Собы словно воздвигли горный хребет не только как физическую преграду, но и как политическое разделение. Арбирей избегал лишних торговых связей с роднёй, предпочитая выращивать собственные культуры. За самым необходимым он обращался к купцам, прибывавшим из отцовских портов ещё при правлении дукэса Купа.

Чтобы долго не вдаваться в политические интриги, а задеть только особо важные детали повести, которые и приведут нас к особенностям жизни мальчика с алыми прядями, важно лишь упомянуть самобытность арбирейцев и их противостояние потомкам Карула, выраженное в своем остром патриотизме.

Гордость арбирейцев, выработавшаяся у них через поколения как защитный механизм от хвастовства карулуканцев с их «замечательными рыцарскими доблестями», двигала всей эволюцией этого народца. Небрежными силуэтами и мощными мышцами казались их мужчины: большебородые, не стриженные, крепкие добытчики пропитания в скалистых аграрных фермах – а это отдельное искусство, пришедшее именно из их отраслей. Их женщины были такими же крупными, с увесистыми костями, и основательными фигурами, круглолицые – чистые блондинки с чуть ли не полностью пожелтевшими глазами, собственно последнее относится и к мужскому населению, за редким исключением, что все же прямые потомки Арбирея имели тёмно-русый окрас волос.

Карулуканцы же больше чем за тысячу соб разрослись в крупнейший по численности надел, и уже включали в себя владения вторые и третьи, разделив власть среди разных кланов и родов, чего конечно же не было в беспорядочных горных землях Арбирея, если не считать его столицу – Хромного города.

У карулуканцев во всем был порядок и дисциплина. Их доблесть, генетика, а то и климат соткал их отличительные черты лица: серебристые волосы, переливающиеся шёлком на солнечном свете, такие же, как и у арбирейцев глаза – характерные янтарно-жёлтые. Чистая кожа, совершенно не подверженная пятнам или родинкам, чего уж о веснушках и прочих кожных пороках говорить. Тела им достались утончённые – как у дукэса с его женою, так и у прочих потомков: высокие, жилистые, не хлипкие, а скорее лёгкие – легче арбирейских, гибкие, готовые к манёвру в любой момент.

Когда пришло разделение мира на фракции, среди этой семьи и их ветвей находилось наименьшее количество материалистов. Королевскими книгочеями подмечается, что это произошло благодаря консервативному учению Карула и его семьи. Но, как бы то ни было, практически все доверенные Карула остались монархами, и не утратили титула при Фракционном Решении. А потому указом Королевского Совета от 1753 с. было постановлено решение о миграции материалистов из перенаселённых семей – в их владения.

С тех пор минуло достаточно много времени для того, чтобы монархи Арбирея и Карулукана помирились, чего конечно же не скажешь о материалистах этих двух наделах, замерзших в прострации обид.

Юдж скитался по землям Арбирея, цепляясь за жизнь, как мог.

Эти земли, хоть и не были для него домом, хотя бы не плевали ему в лицо за цвет волос. В Карулукан алый оттенок считался дурным знаком – символом проклятия, позором рода. Его не просто изгнали, его выкинули, как бесполезного пса, который больше не нужен хозяевам.

Но здесь, среди арбирейцев, никто не смотрел на него, как на ошибку, сошедшую на землю. Здесь никому не было дела до цвета его волос – важнее были руки, способные работать, и спина, не сгибающаяся под грузом тяжести.

Только вот Юдж был ещё слишком мал, чтобы его взяли в работники. Ему было десять соб – не то дитя, не то уже юноша. Люди, к которым он обращался, качали головами, закрывали перед ним двери или просто отмахивались. «Приходи, когда подрастёшь». «Нам нужен кто-то посильнее». «Мы не берём бродяг».

И он остался один.

Он пытался жить честно – воровство всегда казалось ему чем-то низким. Но сколько бы он ни искал способ заработать, сколько бы ни умолял о случайной подработке – никто не хотел связываться с оборванцем без рода и племени. А если кто и соглашался принять его на работу, то только под высокие вложения, которых, разумеется, у него не было.

Вместе с попутчиками ему кое как удалось пересечь границу наделов, и попасть в пределы владения Самоктарта, только вот что делать дальше – он не знал. И совсем забыл об этом позаботиться заранее.

А потом пришёл голод.

Первый раз он украл, после того как пять солнечных смен питался только водой. Он нашёл груду овощей на рынке и успел стянуть горсть картошки, пока торговец спорил с покупателем. Его поймали. Избили. Выкинули на улицу и в следующий раз пообещали отрубить руку, как и велено уставом.

Но в следующий раз он был осторожнее.

Так и пошло. Он крал не ради наживы, не ради того, чтобы стать каким-то уличным королём – он крал, потому что иначе просто умер бы.

Он знал, что рано или поздно его схватят. И если это случится в Хромном городе, от него останутся только воспоминания.

Поэтому он всегда убегал.

Сегодня он сорвал апельсин с прилавка и рванул со всех ног. Двадцать градусов бега, двадцать градусов страха, когда преследователи уже, казалось, дышали в спину. Но он сумел оторваться.

Теперь он сидел в дупле старого дерева, задыхаясь, вслушиваясь в лунние звуки. Сердце колотилось в груди, в голове шумело от усталости, но никто не знал об убежище. Мало кто из городских выходил за пределы полей вокруг города. Только разве что дровосеки тут ориентировались, но и те еще не заходили так глубоко в лес, чтобы опознать старый дербь и придать его секреты огласке.

Юдж вытащил апельсин из-за пазухи, сжал его в пальцах. Пускай мир ненавидит его, пускай он никому не нужен, сейчас у него есть хотя бы этот апельсин.

Он сидел, съёжившись, в глубине старого дербя, прислонившись спиной к сырой древесине. Внутри было темно и душно, но этот воздух, пахнущий гнилью и сыростью, был лучше, чем свежий ветер снаружи, наполненный опасностью. Там, за пределами его укрытия, были люди, которые хотели его поймать, здесь же – было безопасно.

Он разжал пальцы, которые до боли сжимали апельсин. Кожура под его хваткой чуть треснула, выпустив терпкий цитрусовый аромат. Победа. Пусть незначительная, но своя.

Дербь был огромным, древним, словно пережил тысячу соб бурь и снегопадов. Вся его внутренняя часть давно прогнила, оставив полое пространство, куда можно было забраться только сверху, спустившись по шероховатым, изъеденным временем, стенам. Это укрытие было почти идеальным.

Юдж уже собирался расслабиться, но вдруг почувствовал нечто странное. Не звук, не движение – ощущение присутствия.

Сначала он подумал, что ему показалось. Он ведь был здесь один. Когда он лез сюда, никто за ним не следовал, да и как вообще кто-то мог бы?

Но стоило его глазам привыкнуть к темноте, как он заметил её. Чуть в стороне, на скрюченной древесине, будто на ложементе из самого ствола, лежала девушка. Юдж вздрогнул, судорожно втянув воздух. Она спала.

Он не мог понять, как она тут оказалась. Он только что осматривал убежище и точно знал, что оно пустовало. Никто не мог бы войти сюда незамеченным, ведь вход был только сверху. Взгляд скользнул туда, к круглой луне, и в то же время названное светило начало выплывать из-за границы дерева, из-за стенок ствола его убежища, двигаясь как бы все ближе к центру, пока не замерло в его пределах, залив все дупло изнутри серебряным светом.

Теперь, когда глаза Юджа привыкли к полумраку, он мог разглядеть незнакомку яснее. Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось дышать. Не от страха, что за ним вот-вот придут, какой был раньше. Не от той банальной тревоги, что грызёт уличного воришку при каждой краже. Нет, это было что-то совсем иное – чувство древнее, будто бы он стал свидетелем тайны, которой не должен был видеть.

То, что поднималось внутри него, не укладывалось в простые слова. Это было сродни тому молчаливому трепету, что овладевает нэфэшем в присутствии святыни; тому замиранию сердца, когда в тумане вдруг возникает нечто – слишком прекрасное, слишком правильное, чтобы быть частью обыденного мира. В присутствии этой незнакомки он ощущал не себя – а мерцание чего-то большего, почти коснувшегося его, почти признанного… почти утратившего его навсегда.

И если назвать это страхом, то лишь в его высшей форме – как страх пасть на колени перед звёздным сводом, услышав в нём отголосок собственной судьбы.

Белые волосы незнакомки разметались по шероховатой древесине, отливая слабым серебристым свечением в лунном свете. Её кожа была бледной, почти прозрачной, будто хрупкий фарфор, а дыхание – ровным и глубоким, безмятежным, словно этот полусгнивший ствол был для неё королевской ложей. Юдж застыл, не сводя с неё глаз. Она не выглядела ни нищенкой, ни скиталицей, но и благородство её облика было каким-то… не человеческим, а архильским.

Было в этом мгновении что-то прекрасное и изысканное. Конечно же и лицо ее обладало хрупкими чертами. Разглядывая его Юдж прикинул, сколько же соб может быть этой леди, и как долго ему предстоит расти, чтобы предложить руку и сердце подобной особе. Мысли как бы путались, а сердце замирало.

Еще долго после этого, Юдж и сам не сможет себе признаться в том, что ему показалось, будто какая-то тётка, кой была для него эта незнакомка, произвела на него столь обворожительное впечатление.

Ему казалось, что, если он зашевелится, этот образ рассыплется, как сон. Но он не мог просто сидеть и молчать, гордость или собственничество снедали его изнутри, и он взорвался:

– Ты кто?! – голос его прозвучал грубо, резче, чем он хотел.

Девушка пошевелилась. Не резко, не испуганно, а медленно, как будто её будили не слова, а сам воздух, насыщенный чужим присутствием. Её бледные веки дрогнули, и в следующую секунду показались глаза. Красные. Не тёмные, не рубиновые, а яркие, словно раскалённый уголь. Она моргнула, посмотрела на него, будто на что-то совершенно естественное, а потом… просто закрыла глаза снова, как будто он не имел значения.

Юдж почувствовал, как внутри вскипает злость.

– Я спросил, кто ты!

Она снова не ответила сразу, лишь глубоко вдохнула, перевернулась на бок и только потом заговорила.

– Ты мог бы быть тише?

Юдж задохнулся от возмущения. Он только что нашёл в своём убежище незнакомку, а она говорит с ним, как будто это он тут посторонний?!

– Как ты сюда попала?!

Она снова моргнула, как будто его вопрос был неважен.

– Я здесь сплю, – сказала она просто. – Ты же сам пригласил… Забыл уже? – сказала она, как будто что-то поняла, а после взглянула наверх, на звезды, на полную луну, что виднелась из вершины их укрытия. – Ну да… – не нарочно обронила она и по ее щеке прокатилась скупая слезинка, которой Юдж не поверил.

– Я?! – удивился он. – Ложь.

– Не важно. Разреши мне тут поспать до зарена.

Она не шутила, а по всей видимости действительно только что проснулась и могла быть и вовсе не в своем уме.

Юдж сжал кулаки.

– Я был здесь один! Я бы заметил тебя!

Она медленно поднялась, опершись локтем о внутреннюю стенку ствола.

– Ты прав, – сказала она.

– Тогда как?!

Она задумалась, глядя на него так, словно решала, стоит ли вообще отвечать.

– Это не важно.

– Важно! – взорвался он.

Она пристально посмотрела на него. Юдж почувствовал странный холодок, но не от страха, а от непонимания. К тому же он чувствовал, что незнакомка не врала и это только усугубляло раздражающую его таинственность.

Он замер, пытаясь осмыслить её слова. Она слегка склонила голову.

– Ты не узнаёшь меня, – сказала незнакомка, но не удивлённо, а будто просто констатируя факт.

Юдж напрягся.

– Я никогда тебя не видел.

Она кивнула, не споря.

– Ну да… – отстранилась она вновь.

Эта фраза резанула его, как нож.

– Что ты несёшь?!

Незнакомка снова не ответила, а потом… просто легла обратно, как будто разговор был окончен, как будто он не был важен, как будто она знала, что Юдж всё равно останется с ней до зарена, и там уже они всё порешат.

Юдж не мог поверить своим глазам, но злость, что горела в груди, медленно угасала, сменяясь растерянностью. Он должен был уйти, но не мог. Незнакомка лежала спокойно, не обращая на него внимания, дыша ровно, безмятежно. Наверное, он слишком долго был один, слишком долго спал в холоде, одиноко, в страхе, а потому даже и представить не мог, как поступить, когда теперь кто-то ещё находился здесь. Всё это вынудило его осторожно отодвинуться, и сесть у стены, не сводя с неё глаз.

Сидел он долго, настороженно наблюдая за незваной гостьей, а та непринужденно спала, её дыхание было ровным. Юдж следил, следил, пока сам не почувствовал тяжесть в веках, пока сам не закрыл глаза. И не заметил, как провалился в сон, и как потом резко проснулся. Да так резко, как будто его кто-то толкнул в грудь. В голове вдруг гулко застучала догоняющая усталость.

Он моргнул, не сразу вспомнив, где находится, но затем всё стало на свои места: сырой, гнилой запах древесины, слабый лунный свет, пробивающийся через щель вверху дупла, и он сам, свернувшийся в углу, прижимаясь спиной к стене старого дерева.

Он сделал медленный вдох, не сразу заметив, что рядом, совсем неподалёку, кто-то есть.

В нескольких шагах от него сидела та самая девушка. Она уже не спала, но и не выглядела только что проснувшейся. Её глаза, красные и спокойные, наблюдали за ним, будто она ожидала, когда он сам придёт в себя.

Тогда Юдж впервые по-настоящему взглянул на неё. Незнакомка сидела на корнях старого дерева – не на мху, не на ткани, а прямо на гнилом переплетении древесных жил, мокрых от росы. И всё же её одежда оставалась непостижимо чистой. Белоснежная, без единого пятна, она не просто выбивалась из серой лесной палитры – она будто отвергала саму возможность запачкаться.

Платье было не роскошным, не отсылающим к монаршему родословию – но и не простым, как у странствующих материалистов. Его ткань напоминала ткань церемониального покрова, но сшитая по форме, удобной для движения: свободная, но со спрятанным поясом, рукава заужены у кистей и стянуты тонкой серебряной нитью. Сама ткань переливалась на свету, как бывает с тонким льном, освещённым первыми лучами зарена.

На вороте – вышивка: белая по белому, едва различимая, только если приглядеться. Символы были не знакомыми для Юджа, но чувствовались – как дыхание старого языка, забытых эпох. На груди – лёгкий кулон, серебряная цепь, с красным камнем в форме распустившегося цветка лукии.

Её волосы не были уложены, но и не были растрепанны. Прямые, седые, с лёгким голубым отливом у корней – но это, наверное, заслуга освящения. Ни венца, ни заколок – только одна тонкая лента на затылке, перевязанная в тугой узел. Лицо было бледным, но не болезненно – бледность не от слабости, а от света, будто она долго жила среди туманов и дождей.

А глаза…

Глаза были нежными, как у людей, что говорят мягко и без гнева, но в глубине – что-то прячут. Не страх, не жалость. Ожидание. Словно бы она смотрела на Юджа не в первый раз, и словно бы знала, что он скажет, ещё до того, как тот откроет рот.

– Ты не спала? – он сам не понял, зачем спросил это.

– Немного, – ответила она, голос её был ровным. Очевидно, вся эта странность в ее глазах выглядела не иначе как привычная закономерность.

Юдж стиснул зубы. Он не знал, как себя с ней вести. Она не казалась ему опасной, но в ней было нечто, что заставляло настораживаться. Взгляд, спокойствие, отсутствие какой-либо реакции на его недоверие. Как будто она здесь не просто так. Как будто она знала больше, чем говорила.

Он медленно сел, вытянув ноги.

– Уже скоро солнце встанет, – пробормотал он, взглянув вверх, туда, где круглое отверстие на вершине дупла отсекало кусок звездного неба.

– Да, – спокойно подтвердила она.

Он не ответил, но чувство тревоги не оставляло его. Что-то в этой тишине было неправильным.

– А расскажи подробнее, что ты там натворил, а? – заговорила она первой.

Юдж резко повернулся к ней.

– Что? – замялся он, и сразу же опомнился. – Нет.

– Всё уже утихло. Никто не ищет тебя.

– Ты не знаешь.

– Просто интересно, ради чего я заступилась… Вернее я знаю ради чего, – она чуть стыдливо покосилась на него, – но вот ради любопытства, давно ты уже крадешь?

Он снова стиснул зубы.Она знает. При первой же выдавшейся ему возможности надо будет удирать из этого места – Тут больше небезопасно.

– Если я выйду – меня поймают. Если останусь тут – ты же сдашь меня позарену, не так ли?

– Я тебя не сдам.

Говоря это, девушка казалась чуть разочарованной, но и тогда старалась поддерживать доблестную улыбку. Только вот ее выдавали брови, сомкнувшиеся домиком… Что-то в репликах Юджа ее обидело.

Незнакомка отогнала ненужные мысли и азартно бросила мальчику вызов.

– Но вот если ты так и останешься тут, то я буду называть тебя крысой в норе.

Юдж почувствовал, как в груди разгорается раздражение.

– Я не крыса!

Она усмехнулась – что-то тут ее забавляло.

– Тогда выйди.

Он сжал кулаки. Она его дразнит? Издевается? Или просто испытывает? В ней не было ни капли насмешки, только уверенность, доводящая до бешенства.

– Ты что, специально меня злишь?

– Нет.

– Тогда отстань.

– Прости. Все, больше я не мешаю тебе, – сказала она, словно бы отмахнулась от него, и точно совсем нисколечко не поменяв своего мнения. После чего принялась занимать удобную позу для сна, будто напрочь игнорируя собеседника, ведь сколько ей там оставалось покемарить – все же хотелось выспаться перед долгой дорогой, а пацан был – и нет – по крайней мере такой анализ самому Юджу казался достоверным.

И вот он совсем не мог понять, как она это делает. Как умудряется давить на него, даже не меняя выражения лица. Он чувствовал, что его злость разрастается, что он вот-вот сорвётся, и стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Оставь меня в покое! – вдогонку крикнул он ей, прежде чем та улеглась.

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась она.

Он уже приготовился к спору, но она просто отвела взгляд, как будто её уже не волновал его ответ. И это злило ещё больше.

Она легла на другой бок, отвернувшись от него, и совсем скоро Юдж услышит легенькое сопение. Незнакомка вновь уснула. Её белые волосы плавно мерцали в слабом свете, пробивавшемся сквозь отверстие в верхней части ствола. Казалось, будто сама луна оставила в её прядях свои отблески.

Юдж не хотел её будить, да и оставаться здесь больше было нельзя. Он осторожно приподнялся, нащупал внутреннюю поверхность полого ствола и начал карабкаться вверх. Дерево было старым, гнилым, но ещё крепким, и он с лёгкостью нашёл зацепки, чтобы подтянуться выше.