Язык Ветра. Птица Свободы

– Надо было его прикончить… – напоминал себе Юдж каждый раз, когда смены в сырой тюрьме становились все более невыносимыми.

Сёнген Грома был занесён над головой противника, в чьем животе уже зияла сквозная дыра, из которой валил поток черной крови. Враг должен был умереть, но что-то пошло не так.

В тот момент Юдж позволил себе слабость, которую сенатор ему не простит: он застыл, выслушивая последние слова врага, и взгляд его упал на кулон из красного минерала – цветок лукии, тянущийся стеблем из грубой породы. Этот кулон шпион специально вынул из-за пазухи, чтобы отвлечь Юджа, и выиграть время, благодаря которому потом успеет восстановиться и сбежать.

Удивительно, как этому шпиону из северо-западных земель оказалось известно то, что именно такой кулон для Юджа окажется примечательным? И не просто примечательным, данный кулон Юдж носил в своем отрочестве, когда устроился в гильдию торговцев на Севере. И этот кулон значил для него очень много. Благо, что когда сенатор вошел в зал, то он совсем не заметил этой маленькой реликвии, а лишь гневно зашагал к сцене. Вот уже и шаги приближающихся лохеев были слышны.

Вновь всё вышло из-под контроля.

– Кто же мог знать, что враг сможет ожить, практически из мёртвых?! – оправдывался Юдж перед своим правителем ещё прежде, чем тот принялся неистово избивать его в кабинете.

Никто не ожидал подобного поворота. Шпион, израненный и почти бездыханный, лежал у ног Юджа – алого воина, гордости всей Республики, а всё же последний удар нанесён так и не был. Враг что-то прошептал, с окровавленными губами – и Юдж замер, выпустив сёнген на пол.

Манакра, стоявший в дверях, побледнел от ярости. Его цепной пёс ослушался. И когда уже в помещение стали вбегать вооруженные лохеи и шотеры, тогда всё разом покатилось в бездну.

Шпион поднял руку – и воздух дрогнул. Невидимая волна прошла по залу, и тела солдат начали рассыпаться в прах. Ни пламени, ни крови – лишь пепел, будто сама жизнь была выжжена изнутри. Кабальеро оказался не только хитер, но и крайне силён. Его узы с неизвестными монархами транслировали ему доступ к лийцуру, с помощью которого он тогда устроил самую настоящую резню.

Он исцелял себя, пожирая энергию лохеев и всего через мгновение от элитного отряда сенатора остались лишь серые следы. А из выживших – только сам шпион, Юдж и Манакра.

– Иди за ним!!! – кричал третий названный выживший, пока шпион влезал в люк чёрного хода. Но Юдж не двинулся с места, а люк очень скоро пропал, словно бы его никогда и не было.

Через несколько градусов, конечно же люк этот опять отыскали, да и он никуда и не пропадал, как заявлял Тозгайк – слепец-неофит, что в ту солсмену также находился в Администрации. Просто лийцур шпиона с севера оказал дурманящий эффект на всех в зале. А вот Тозгайк с его способностями видеть мир без глаз – вполне учуял уловку, однако даже так – это уже никому не помогло. Лохеи пробрались в люк, и столкнулись с подземными ходами, которые расслаивались в бесконечные развилки. Понадобилось время, чтобы найти каждый выход из этого подземного лабиринта, однако к тому времени шпиона и сбежавшего с ним монарха нигде уже не было.

Приказ звенел в голове Грома Юджа, но он не мог ничего с собой поделать. Вместо того чтобы погнаться за врагом, он лишь прижал к себе кулон с цветком лукии – последнюю нить, связывавшую его с прошлым, после чего спрятал его в потайной карман.

Атаковать шпиона? – да, но он слуга той альбиноски, Софи Масахи. Я же был у нее в долгу, за спасение и за доброту… Дать ему уйти? – означало для меня лишиться собственной жизни.

Возможно ли, что я бездействовал, потому что был обязан жизнью альбиноске и потому и не смог решиться уничтожить её слугу? Да и вообще… А какая уже разница?– рассуждал Юдж.

Это оцепенение стоило ему исполнения приказа. И сейчас, сидя в холодной камере, он вновь возвращался к этому моменту. Было ли это бегством от реальности или началом чего-то большего?

Слова шпиона-кабальеро, воспоминание о кулоне с красным камнем, упавшем на мраморный пол, – всё это теперь пульсировало внутри него. Это имя:Масахи, было для него не просто теплом прошлого, но и болью, которую он старался забыть. Теперь он знал: забыть не удастся.

Но отнюдь не Масахи и сентиментальщина отроческих соб, теперь заполняли воздух в камере. Манакра был в его мыслях повсюду, а сам Юдж пытался ненавидеть его. Получалось не очень-то и хорошо, потому что каждый раз он сталкивался с непреодолимой стеной слов, которые глубоко въелись в его сознание ещё с юношества. –Ты мне как сын, Юдж. Без меня тебя бы давно уже не стало.– Эти фразы корнями обвивали его разум, вытесняя гнев и превращая ненависть в тягостное чувство долга. Манакра умел манипулировать, и каждый раз, когда Юдж пытался освободиться от этой внутренней зависимости, воспоминания возвращали его в состояние подавленности.

Вместе с тем, внутри него продолжала тлеть озлобленность. –Какой отец разрушил бы своего сына? Какой отец отправляет его на смерть, оправдывая это заботой? – думал он, но даже эти мысли размывались под тяжестью воспоминаний о том, как Манакра вытащил его из ямы, предотвратил казнь, которая была положена Юджу за ошибки прошлого, дал ему цель, сделал его капитаном, поручил ему золотой аксельбант.

– Без него я бы умер, – звучал внутренний голос, словно резонируя в его сознании. – Ты был никем, а он дал тебе жизнь.

Это противоречие разрывало его изнутри. Камера стала не только физическим заточением, но и символом его внутреннего заключения. Запертый в своих мыслях, он испытывал бесконечную борьбу между ненавистью и чувством долга. Каждый раз, когда он пытался найти способ разорвать этот порочный круг, пустота захватывала его, оставляя после себя лишь измождение.

Его взгляд упал на предмет, спрятанный им в редком сене, что служило постелью в таких камерах, – кулон с горельефом лукии выглядывал между колосками.

–Птица свободы, – прошептал он, вспоминая слова, будто пришедшие из далёкого прошлого. – Выберись из клетки, –звучал в его памяти голос. Но клетка, в которой находился Юдж, была не просто материальной, она существовала в его страхах, в его гордости, в его лояльности к сенатору. Эта клетка была неразделимой частью его сущности.

Его воображение нарисовало образ птицы, заключённой за чёрной железной решёткой. Птица изо всех сил пыталась расправить крылья, но каждый взмах только наносил ей новые раны.

– Ты не умеешь летать, – холодно звучал голос из темноты. – Твоё место здесь.

Пока он размышлял, перед его глазами пронеслись воспоминания, когда уже после своего проступка он стоял перед Манакрой. Сенатор уже вылил на него свой гнев, и сам Юдж лежал на полу, и держался за грудь хватая ртом воздух. Нос его был сломан, рот залит кровью, пальцы посинели, руки сломаны… Его несчастье в тот момент сделало из него молящего о пощаде ребёнка, что так сильно противоречило его былому благородному образу воина. Сенатор больше не кричал и не наносил ударов, но его слова, словно молот, ударяли по сознанию.

– Ты подвёл меня, Юдж. Ты подвёл нас всех, – его голос был одновременно обвиняющим и разочарованным.

Эти слова становились эхом в сознании, когда Юдж вспоминал как после этого разговора его отправили сюда, в холодное одиночество.

Воспоминание 1. О сенаторе

– Мерзавец! – прорычал Манакра, валя своего цепного пса на колени распашным ударом тыльной стороны ладони по щеке. – Неблагодарный мальчишка! – Юдж быстро вернулся в стоячее положение, опустил взгляд, его скулы были белы от гнева, но сказать он ничего не мог, так как прекрасно понимал беспредельный гнев своего наставника. И, пожалуй, в таком бешенстве ему еще не доводилось видеть его вообще никогда.

Сенатор был человеком пожилым, но на редкость крепким. Он обошёл вокруг обвиняемого, затем, казалось, вот-вот хотел что-то сказать, да только недовольно пыхтел, не найдя чего-то, чтобы могло заключить его негодование в мир слов.

Так и не подобрав ни афоризма, ни оскорбления, он остановился перед носом Юджа, и испытующе всмотрелся в его глаза:

– Ты! Ты… – скрежетал зубами Манакра. – Да ты неблагодарная сволочь!

Ещё один удар, теперь пришёлся кулаком под рёбра.

– Отвечай! Живо!

Юдж молчал, усмиряя своё чешущееся желание, смахнуть с лица слюни старика, что тот обронил при последнем вопле.

– Он заговорил мне зубы, – вдруг набрался смелости Юдж и поднял взгляд, – я ведь уже сотню раз говорил вам…

Сенатор обозлился сильнее прежнего, и еще пока Гром оправдывался, нагло уставившись на него, успел вынуть ручной харов из-под воротника своего сюртука, и тыльной его стороной врезал своему подчинённому по носу. Юдж изогнулся, не столько от боли, сколько от страха, который он так и не смог побороть в себе.

Из носа хлынула кровь, а сенатор схватил ручной харов за дуло по крепче, и словно молотком стал колотить провинившегося по чем придётся. Сначала бил по лицу, казалось бы, и десяти ударов не нанёс, как на лохее и живого места не осталось.

Уже к четырнадцатому замаху, движущемуся с широкого плеча, Юдж стал защищать лицо руками, что по какой-то причине вызвало улыбку на лице Манакры, пусть и не заставило его прекратить истязания. Удары приходились теперь по кистям руки, нанося сильные ушибы. Новый удар. Еще один. Теперь и связкам, по пальцам, лбу…

Юдж, словно бы ребенок, которому нету выхода теперь из ситуации, сел на корточки, сжался калачиком, а сенатор продолжал наносить ему яростные удары металлическим прикладом по голове и сапогом по туловищу, пытаясь свалить его на бок.

– Простите! Прошу вас, простите… пожалуйста! – заревел Юдж, уже совсем не чувствуя пальцев. Он выставил ладонь, пытаясь словить удар сенатора в мягкую часть. Вместо ожидаемого смягчения, еще только пока Юдж успел взглянуть в лицо тому, Манакра пнул его и повалил на пол, вновь замахнулся и бросил увесистый харов прямо в рёбра.

Юдж стонал от боли, корчился и бесшумно всхлипывал, пытаясь задерживать дыхание перед каждым новым пинком.

– Ты подвёл меня… – вдруг сказал Манакра, в присутствии тяжёлой отдышки. – Ты мусор, а не воин. Ты меня понял!? – он продолжал бить Грома, а в этот раз даже наступил на руку и сдавил пальцы.

– Так точно… – выдавил из себя Юдж.

Сенатор заметил кровь, хлещущую изо рта Юджа, и ярость, ещё мгновение назад рвущая его изнутри, вдруг надломилась. В его осанке что-то сместилось: садистская вспышка погасла, уступив место холодному, расчётливому вниманию.

Манакра не спешил. Он стоял над поверженным Громом, разглядывая его так, словно впервые видел в подчиненном не воина, не цепного пса, а испорченный инструмент. Затем медленно наклонился, перехватил его руку и без всякой осторожности развернул кисть, проверяя пальцы, сухожилия, изломы. Юдж дёрнулся, но сенатор даже не обратил на это внимания. Короткий, недовольный цокот, почти досадливый и Манакра выпрямился, отбросив руку.

– С такими пальцами тебе уже никогда не стать искусным мечником.

Слова прозвучали спокойно, без злобы. Как констатация факта, от которой не предусмотрено возражений.

– Простите… Я правда не знаю, что на меня нашло… Простите… Ради Республики, простите! – стонал Юдж взахлёб.

Тяжёлый смог повалил из толстой сигары Манакры.

– Да пошёл ты к хейлелю, Юдж, – выругался он с надменным смешком. – Я видел своими глазами, ты мог его прикончить почти сразу, – он зажал сигару между зубов, а руками принялся крутить сёнген Юджа перед собой, демонстративно рассматривая в его темное лезвие своё отражение. – Шпион тебе что-то сказал, я и спрашиваю, что?

При том что Юдж был уже сломлен, он все еще не мог сказать всю правду. Вместо того, он на отрез твердил, что ничего не знает.

– Он северянин? – неожиданно спросил Манакра, не оборачиваясь.

Юдж не сразу понял вопрос, но быстро кивнул.

– А я полагал что он из Южных земель… Хмм… Как же ты понял, что он северянин?

– Я… Спросил его имя перед тем, как отсечь его голову…

– Что за глупости! Почему ты не мог просто ее отсечь? Он лежал прямо под тобой.

– Так подобает мечнику в схватке один на один с достойным соперником… – поникши ответил Юдж.

– Ты идиот! Тебе удалось узнать его имя… И поэтому ты не отсёк ему голову?

– Он сказал, что служит семье Лим-Квиноу…

– Лим-кви-ноу, – задумчиво разобрал по слогам сенатор. – Твои старые друзья?

После этого момента Манакра стал как сам не свой. В нем словно проснулась ревность, как в детстве, когда ты претендуешь чтобы твой друг был только твоим, а быть может даже соришься с кем-то за статус «лучшего друга». А быть может ревность была больше, как у отца, чей авторитет превзошел чужой человек, которому сынишка в рот начал заглядывать.

– Ты мне никогда не рассказывал, что видался с сынишками Надбора.

Юдж действительно никогда не хотел говорить об этом со своим наставником, как, впрочем, тот у него, ровным счетом ни разу, об этом и не спрашивал.

– Что? Неужели ты видался там с хаба-рахом Северного Флагмана? – на лице старика повисло подлинное удивление, от которого забегали морщинки на лбу.

Заглотнув крови, Юдж попытался встать с пола, принял позу на коленях, которую ему положено было занимать при порке, упершись искалеченными руками в пол. Это вновь повеселило Манакру, но смех был брошен какой-то пугающий, предвещающий новые избиения.

Такое молчание словно бы значило, что Юдж просто пытается сказать, что готов принимать наказание и дальше, мол, в чем смысл этих вопросов, если ничего не способно оправдать его теперь, когда уже все сделано.

Для Манакры этот жест был – как перчатка под ноги.

– Да что ты о себе возомнил! – взорвался он. – Тебя выбросили на улицу! Очнись! Нассих ничего не сделал, когда твойДостопочтенный выставил тебя за дверь. Да даже твои родители отказались от тебя, Юдж! Очнись ты уже! Чего такого тебе могли наобещать северяне, что ты пожертвовал жизнью сотни моих лучших лохеев?! Ты мало того, что упустил шпиона с наследником Запада – практически с нассихом… О, коллайдер, Юдж, ты упустил нассиха Запада! Так ещё и выставил меня перед этими отродьями на континентах, как какого-то сопляка, которому можно вот так утереть нос…

– Вовсе нет…

– Что ты сейчас сказал? – пригрозил Манакра, по-настоящему не поняв реплики избитого лохея.

– Сбежать от нас вовсе не означает сбежать с континента. Мы найдём мальчика и…

– Пёс! Ты что не понимаешь, что ты натворил?!

Холодок прошел по телу Юджа. Казалось, теперь тон наставника стал совсем пугающим.

– Мы конечно же отыщем малявку. Он мне живым нужен. Но такие лохеи, как ты – мне не нужны!

Я ему не нужен? – попытался осмыслить сказанное Юдж. – Почему же тогда я все еще жив?

– Ян Гурсус будет командовать цепным отрядом… А Шторму я отправлю весточку о его ученике, который, видите ли, захотел вернуться в монаршую семью. Вот же обрадуется он, что вложил столько усилий в тебя. А всё бестолку, Юдж. Бестолку! В чем смысл тебя обучать, если ты ни к чему не пригодный мусор?

– Я… не… – пытался абстрагироваться и не принимать сказанного Гром Юдж, но сенатор, видя эту попытку еще напористее стал давить на него:

– Ты обрушил красивый город, сражаясь со шпионом, и упустил его. Это раз. Ты упустил монарха, когда зачищал Вэнто – это два! И упустил его вновь, когда он уже под носом был… Мы приманили его уже к нам прямо! Ты его упустил! Как и шпиона… Может ты и сам двуличный предатель, а!? Слушай, так я что, пригрел предателя у себя на груди? – с понижением в интонации кинул сенатор. – Да ты знаешь хоть, чего мне стоят ошибки твои, твоих последних солсмен!?

Ещё многое другое продолжал говорить сенатор, но Юдж был уже не в состоянии слушать.

Я – мусор? – спрашивал он сам себя. – На что же тогда все собы моей службы? Ну есть на что… Я же раньше оправдывал ожиданий, а значит, просто испортился… Размяк…

– …стал таким сентиментальным? Когда Юдж!? Я что, много от тебя требую? Разве я не… – вдруг выдвинул претензию сенатор, созвучную с мыслями Грома.

Что там он именно спрашивал – Юдж и не понял, да и отвечать ему было бы вовсе не нужно. Время, пока Манакра ругается должно было течь монологами, и лучше уж было не увеличивать эти нравоучения лишними вопросами.

Вот-вот, сентиментальным, – подумал Юдж, поймав подходящее слово.

– А разве не увидел ты в том кулоне надежду? – послышался голос, словно луч солнца в туманном лесу.

Кто здесь?! – испугался Юдж и даже как-то в себя пришел. Выйдя из прострации он стал оглядываться; сенатор продолжал ходить из стороны в сторону читая нотации. Юдж быстро оглядел кабинет: тяжелый деревянный стол, просторы мраморных полов, разбитые окна и поваленные гардины с бархатными занавесками, но негде было прятаться еще кому-то, будь тут еще люди.

Птица Свободы, тот самый образ лебедя из детства – встрепенулся где-то на периферии сознания. Его большой черный глаз вновь блеснул в свете быстро исчезнувшего лучика и воспоминание сгинуло. На смену пришли привычные голоса, твердящие ему о собственной никчёмности.

Стук двери внезапно прервал его размышления, будто острый клинок вонзился в затянувшуюся петлю мрачных мыслей. Теперь Юдж уже видел свою камеру, выточенную в древней подземной скале. С одной стороны решётка, а другие стены – покрытые сырыми сталактитами. Сверху примерно в центре стены, прямо у границы с потолком – окошко, или вернее сказать: «Щель, в которую и пальца не просунешь». Справа дырка в полу для хождения по нужде. И в центре собранно в кучу – сено, спасавшее его хоть немного от холодных луней.

Грубый голос охранника нарушил тишину:

– Приготовься.

Эти слова были прологом к ежедневному ритуалу унижения, неизменному, как зенитная солсмена.

Юдж медленно поднялся, чувствуя, как его тело, измождённое бездействием, откликнулось болью в каждом суставе. Затёкшие конечности отказывались подчиняться, но он стиснул зубы и выпрямился, не давая себе упасть. Тяжёлый взгляд, словно пропитанный ненавистью ко всему окружающему, остановился на двери. Он знал, кто войдёт.

Райни – палач, лицо которого никогда не выражало ни сожаления, ни радости, – появился, как тень судьбы. Его руки, покрытые рубцами от многолетней работы с плетью, держали инструмент наказания – длинный кожаный хлыст, который казался продолжением его тела. С каждым его шагом воздух в камере словно густел.

– Десять ударов, – ровно произнёс Райни, подходя ближе. Этот приказ звучал с неизменной холодностью, будто для него это было просто очередное задание.

Юдж смиренно отвернулся, накрыл руками затылок и уперся лбом в стену. Первый удар разорвал воздух, затем и плоть Юдж, что была истерзана и без того, да так истерзана, что для наглядного обозрения каждого из позвонков воина, достаточно было лишь взглянуть на него, совершенно обывательским взглядом.

Боль обрушилась волной, проникая в каждую клетку. Юдж застыл, стиснув зубы, его дыхание стало прерывистым, но он не издал ни звука. Каждый новый удар был как очередной штрих на полотне его страданий, а Райни методично наносил их, словно бы наслаждался даже.

Кровь, стекая по спине Грома, оставляла тёплые дорожки на холодной коже. Его ноги дрожали, но он не позволял себе упасть. Когда десятый удар достиг цели, палач молча опустил плеть, словно завершив написание произведения.

– Тазик с водой, – бросил Райни, покидая камеру.

Это было частью традиции: после наказания Юджу всегда оставляли тёплую воду и чистое полотенце. Вода в тазике, которая очень скоро мутнела от вытертой крови, казалась насмешкой над его болью, хотя, в сущности, должна была оказаться якобы символом заботы, которая шла рука об руку с жестокостью и непрощением сенатора. Всё это было посланиями Манакры, которого лично ему не доводилось видеть уже давно, еще с начала этого заключения.

Оставшись один, Юдж медленно опустился на колени. Его руки дрожали, когда он тянулся к тазу, чтобы смыть кровь. Вода была не просто мутной, а уже и сама окрасилась в алый цвет, отражая всю безысходность его положения. Каждый раз, промывая раны, он чувствовал, как оживают старые. Это был бесконечный цикл боли и унижения, от которого, казалось, не было спасения.

Вглядываясь в своё отражение на поверхности воды, он видел человека, которого едва узнавал. Густая борода, спутанные волосы, измождённое лицо – всё это принадлежало ему, но не отражало его сущности. Этот человек был пленником, как физически, так и в сути своей.

– Ты не выберешься, – шептал внутренний голос, угнетающий и безжалостный.

Но где-то в глубине Юдж всё ещё цеплялся за мысль, что однажды этот ритуал закончится. Однажды, возможно, он сможет расправить крылья, как птица свободы, которую он так часто представлял в своём воображении. Но пока он был здесь, окружённый тьмой и собственной болью.

В его голове вновь прозвучал голос: –Выберись из клетки.– Он отвернулся от света, исходившего из узкой щели в стене, и посмотрел на свои руки. Эти руки, которые когда-то держали сёнген, теперь сжимали только цепи, видимые и невидимые. – Однажды, – подумал он, —я выберусь отсюда. Но пока я должен выжить. И тогда… Тогда я прикончу его!

Новая солнечная смена подступала, пусть и ничем не отличавшаяся от предыдущей. Он был готов терпеть новые унижения, которые она принесёт с собой. И только лишь одна мысль не давала ему покоя:«А кого именно я так сильно хочу прикончить?».

Глава 2. Лучик света

Грёзы давно мучали и преследовали Юджа, не давая ему продохнуть по луням. Кровь погибших от его руки кричала, пыталась достичь его, а он убегал. Она сливалась, текла, как ручьи, обращающиеся в реку, но только не в плоскости, а в пространстве. Такой узор крови образовывал самое настоящее дерево, которое пыталось достать его. Его бывшие товарищи, которых он убил. Бывшие противники. Их лица всплывали перед глазами, и в момент, когда их кровь уже достигала его, появлялся он – мучитель. Мучитель имел разные лица, но их число варьировалось между одними и теми же людьми: бывший учитель Юджа – Шторм, обучивший его искусству меча, отец – прогнавший из поместья, и сенатор – подавивший его свободную волю. Мучитель всегда появлялся из образов, и занимал одну из перечисленных ролей. Он предлагал ему что-то, взамен на услугу, но вот какую – Юдж никак не мог вспомнить, потому что каждый раз просыпался в бреду, и быстро терял нить повествования сна.

Реальность, в которую он возвращался, была куда более суровой, так что уже любые сны казались ему выходом.

Последнее время острый кашель стал будить его все чаще. Сердце отстукивало тревогу, а в горло подступал вакуум. Желание вдохнуть поглубже – стало томящим и порой даже один вдох мог стоить ему больших усилий.

Порой на то, чтобы восстановить ритм дыхания приходилось десятками градусов напрягать грудную клетку, оставаясь в сидячем положении. Тогда он и засыпал до новой порки. Пока Райни вновь не прийдет и этим не ознаменует новый цикл зарена и луни, по которым Юдж и отличал солсмену одну от другой.

Его рассудок, казалось давно уже сдался этим страданиям, однако образ мучителя приходил снова и снова. Так что в последнюю декаду Юдж уже крепко решил умереть.

Скрипучая металлическая дверь разбудила его ото сна. Теперь свет слепил глаза, и чуть только он подумал о том, чтобы прикрыть лицо рукой, над ним нависла тень.

– Капитан, неужели вы планировали здесь подохнуть? – произнес Ян Гурсус, некогда лейтенант того самого отряда, где Юдж служил командиром.

Заключённый бросил взгляд на неясный силуэт Яна, смутно различимый в полумраке. Его глаза медленно привыкали к свету, но спустя несколько мгновений он узнал бывшего соратника. На Яне красовалась свежая красная форма, украшенная двумя белыми перевязями, а в руках тот сжимал вытянутый головной убор, напоминающий косо срезанное полено. Впрочем, сам лейтенант мало изменился: исчезла лишь привычная покорность во взгляде, которой он встречал приказы Юджа в пошлом. И даже более того, казалось, будто сам Ян ожидал заметить этот подчинённый блеск в усталом лице своего прежнего командира.