Хождение в Великие Булгары

— И где он оный град? — женские глаза озадаченно расширились. — На карте, утверди Аллах мою слабую память, нет ныне оного.

— Может, ханум, то и есть Новгород. Но мыслю я так, что сей град давно сгорел, либо вороги его разрушили до основания. И после на его месте либо же вблизи него выстроили славяне другой град и назвали его Новым городом.

— Оттого, видно, и пошло название «Новгород»…

— Возможно, ханум. Далее Иоаким повествует нам о том, что много сотен лет княжили потомки того Славена, имена коих за древностью лет давно все забыты. Но лет за четыреста до того, как правил Гостомысл, сидел будто в Новгороде князь Вандал из того же славного рода.

Новое имя всколыхнуло память, и Суюм заинтересовалась:

— Почтеннейший, прости, он не из тех вандалов, что разрушили Рим? Слышала я: «Рим разрушили вандалы…».

— Думаю, ханум, что все те сказы надо понимать несколько иначе. Не князья оные жили на земле, а народы: славяне, скифы, бастарны и вандалы. Либо их еще кличут венедалами или же венедами. А вот, что пишет Иоаким далее, уже похоже на истину. Было у Вандала три сына, меж которыми отец поделил свои земли. Избор и Столпосвет княжили недолго и померли. И Владимир остался единым на оной земле князем.

По смерти Владимира, пишет Иоаким, правили его потомки, из коих аж в девятом колене был Буривой, отец Гостомысла. Родился он, если посчитать, не более как за сто лет до призвания Рюрика и уж о его-то деяниях Иоакиму было известно достоверно.

В княжение Буривоя нурманы почали беспрестанно нападать на Новгородскую землю, и вся жизнь его прошла в войнах с ними. В конце он потерпел поражение от них, потерял почти все свое войско, бежал в землю карельской чуди, где невдолге и помер. И только Гостомысл побил их, изгнал из Новгорода и прогнал за море. А на берегу выстроил для заслона город Выбор (Выборг), по имени старшего сына своего, павшего в битве на том месте. Посуди сама, ханум, кому верить, кому из двоих лучше всего знать истину: новгородскому тому епископу, по времени жившему не столь далеко от описываемых событий, или же монаху Нестору, который спустя два века писал в Киеве всякое…

Сосредоточенно нахмурившись, быстро-быстро перелистывая свою тетрадь, ученый мулла нашел то самое, нужное ему, место и прочел:

— Изгнаша новгородци варягов за море и почаша сами собою володети. И не быша средь них правды, и встал род на род, и быша у них усобица великая, и почаша сами с собой воевати…

— И, — глаза у Суюм сузились, — потому-то и призвали они варягов?

— По Нестору, ханум, и выходит, что новгородцы решили призвать варяжских князей, чтобы те пресекли у них усобицы и дали им порядок.

Никак не понимая столь неразумного и недальновидного, с ее точки зрения, шага, женщина покачала укоризненной головой:

— Неужто, столь вольный народ смог бы терпеть на шее иноземцев?

— И я так, ханум, разумею.

— А что пишет на оный счет Иоаким? — Суюм чуть повернула голову вбок, а левая бровь ее вопросительно изогнулась.

Интересно стало ей знать, что мыслил новгородский летописец по тому не столь простому вопросу.

— А Иоаким вещает, что ни малого беспорядка, ни дрязг и усобиц в Новгороде на ту пору не чинилось.

— И кому верить? — женщина озадаченно улыбнулась.

— Послушай же далее, ханум. Было у Гостомысла четыре сына и три дочери. Сыновья один за другим померли и потомства не оставили. Дочерей всех выдали за соседних князей. И когда почуял сей Гостомысл дыхание близкой смерти, стал он размышлять, кому передать ему свое княжение. Вестимо, он хорошо понимал, что если еще при жизни своей дела не урядит, то после начнется промеж новгородцев междоусобица и придет в скорбный упадок вся их многострадальная земля…

На памяти людской много подобных примеров, всех и не перечесть. Знала про то и Суюм из рассказов царственного брата своего.

— И что же он надумал? — живо поинтересовалась она.

— Будто привиделся ему вещий сон про то, как из чрева средней дщери его Умилы выросло огромное древо, сенью своей покрывшее и плодами своими напитавшее всю славянскую землю. Волхвы-колдуны растолковали его сон: мол, надлежит княжить в Новгороде сыновьям Умилы, многочисленное потомство ее принесет славу и процветание славянскому народу. И послали новгородцы послов своих к племени варягов по прозвищу руси, поскольку за их князем была Умила…

— Выходит, что призвали они к себе не иноземцев, а… своих же, как мнится мне, ближайших родственников…

— Да, ханум. Не нурманских князей, исконных своих врагов, а внуков родных и наследников старого князя своего Гостомысла.

— Поведай же мне, почтеннейший, где же обитало племя оное русов? Прежде чем оно пришло вместе с Рюриком в Новгородскую землю…

— Народ русов, некогда весь кучно живший близ Волги и Дона, на берегу Понта, задолго до Гостомысла поделился на многие племена, кои разбрелись в разные стороны, осели на новых землях. Те, что осели на берегах Днепра, его притоках, стали вскоре зваться полянами, вятичами и радимичами. На полночь сели от них кривичи. На заход солнца сели дулебы и дреговичи.

— И поселились они, где и куда теплее? — предположила и высказала свою догадку Суюм. — Поспешили занять все самые лучшие земли. А те, что оказались не столь проворными, довольствовались остатками…

С улыбкой поведал мулла далее про племена, что дошли до берегов Варяжского моря, где издавна обитало много других славянских племен и народов. Были тут полабы, бодричи, лужичи, лютичи, велитичи…

— О, Аллах, сколь их! — невольно воскликнула женщина, перебивая учителя. — Как все упомнить?

— В том и нет великой нужды, ханум. Просто надо постигнуть, что не токмо одно варяжское поморье, но и все земли по большим рекам Одрин и Лабе (Одер и Эльба) были в ту пору славянскими.

— Почтеннейший, в разговоре со мной ты обмолвился, что имеешь ты карту заморских земель. Покажи…

— Да, ханум. Спасибо, что напомнила мне, — мулла достал с полки большую скрутку, лежавшую без применения и изрядно запылившуюся, развернул ее и повесил на стену.

Опираясь на трость, Суюм поднялась и подошла ближе.

— Погляди-ка сама. Весь край сей издревле был засеян сими самыми славянами. Глянь, сколько городов они понастроили: Зверин, Гомбор, Любица, Шецин, Гданск, Браний бор, Берлынь (Шверин, Гамбург, Любек, Штетин, Данциг, Бранденбург, Берлин)… Оные среди них лишь самые важные. Много других и за час не перечесть.

— Но я вижу, что там нынче живут другие народы.

— Да, ханум. Если бы все сие народы-братья держались едино, их не осилил бы никакой ворог. Но единства и дружбы промеж ними не было, и потому их порознь повоевали немцы. То самое же могло произойти и с нами, если бы ты, ханум, прости меня за столь дерзкие слова мои, не пошла бы замуж за нашего бека. Нас, ослабевших, или Русь сломила бы, либо половцы нас в полон взяли бы, либо другой кто нашелся.

— Выходит, что мой брат, — Суюм усмехнулась, нервно передернув плечами, — знал, что делал?

Выдержав паузу, улем кивнул:

— Наш эмир — вельми мудрый правитель. И нашим благоденствием мы обязаны ему, ну и тому, что ты нынче сидишь возле меня. И мы с тобой тут мирно беседуем, а не находимся порознь в двух враждебных и воюющих лагерях и не мечем друг в друга каленые стрелы.

— Несчастная доля, — с печальной усмешкой вздохнула благодарная слушательница, — одной слабой женщины, безжалостно принесенной в угоду государственным интересам. Но продолжи, почтеннейший.

— Видишь оный остров, — мулла ткнул пальцем в карту, — что почти прилепился к берегу Поморья? То Ругин или по-иному Руяна (Рюген). И до сих отдаленных мест добралась часть русов, не забывших своего древнего имени. Немцы прозвали их рутенами. Сами же славяне звали их русинами, либо ругами. Осели крепко. Выучились мореплаванию, стали совершать дерзкие морские набеги. По всем их повадкам легко спутать их с нурманами. Немудрено, что и в Новгороде звали варягами и сих, и оных…

На прекрасном женском личике проявилось некоторое понимание, и Суюм провела по своей щеке удовлетворенной ладошкой:

— Вот мы и подходим к тому, с чего начинали?

— Да, ханум. Надобно еще сказать, что в делах веры русы стояли во главе всего языческого славянства, и их стольный град Аркона был на ту пору для славян сродни тому, что Рим для папистов. Там зиждилось великое капище, в котором и стоял золотой идол с мечом в руке, Бог войны Световит. Дабы поклониться ему и послушать прорицания его жрецов, ехали туда не токмо ближние славяне, но и чехи и моравы, ляхи, сербы и иные. Вот туда-то новгородцы и послали своих послов, ибо Дион, муж Гостомысловой дщери Умилы, в ту пору княжил над теми русинами. Пораздумавши и внявши их слезному челобитью, он отпустил с ними своих сыновей Рюрика, Синеуса и Тревора с большой дружиной и с семьями оных самых дружинников. А что в Новгороде выселилось все их племя русов-варягов, то, мнится мне, сказки. Народ они были вельми множественным. Да и почто им всем было покидать столь удобное для жизненного существования место?

— Разумно ты говоришь, почтеннейший, — произнесла Суюм, глядя в окно, где за дальним бугром высился багрово-красный диск.

— Вот и пошло название русичей. Славный народ, ханум, славный…

Вид уходившего вдаль светила напомнил женщине про русского князя Владимира и про многое другое, что с этим правителем Руси повязалось. Суюм прищурила один глазок:

— Выходит, почтенный, оный народ достоин уважения?

— Все народы, ханум, достойны уважения…

Тоненький указательный пальчик задумчиво коснулся губ:

— Почто же, почтеннейший учитель, мы много знаем про них, всех своих соседей, а про наш народ не сохранилось таковых записей?

Ученый улем ответил не сразу, тяжело вздохнул:

— Сама ведаешь, ханум, в какое неспокойное время мы живем. Знамо велись записи и у нас, не могло быть иначе. Столько раз горели наши города, столько раз выжигали их дотла. Мыслится мне так, что следы нашей древней истории надобно искать нам в далеких чужих странах, в записях, оставленных путешественниками, посетившими наши края и позже перенесшими свои впечатления на бумагу.

Красиво изогнутая женская бровь чуть приподнялась, вопрошая:

— И где надобно искать, почтеннейший?

Машинально почесавшись в затылке, мулла пожал плечами:

— Трудно мне сказать, ханум. Большими знаниями обладают ученые с Востока, Арабистана, из Андалуса (Италии). Могут ведать про то и шпанцы. Слышал я как-то, что истоки нашего народа надобно искать чуть ли не в китайских летописях.

— Надо послать, все выписать… — задумчиво произнесла Суюм.

— Можно послать. Но ты сама понимаешь, ханум, время у нас худое. На путешествие не всяк решится без надежды на обратное возвращение. И где уверенность, что труд сей не будет напрасным? Случись новый пожар, и снова все сгорит, ничего не уцелеет. Жизнь на бренной земле порой ничего не стоит. Стоит ли говорить еще о чем-то другом, не столь важном для живота своего…

Да вот женщина думала несколько иначе. Ее мучил вопрос: ежели они ничего не оставят о себе и о своих предках грядущим поколениям, то как же их потомки узнают о них всю правду?

Глава VI. Булгары и русины

К себе, в свои покои, Суюм вернулась с самым твердым намерением осуществить задуманное. Людей верных она подыщет. Можно, к примеру, послать Ахмеда.

Вернется он с честью, когда выполнит ее поручение, эмир возвысит его, даст ему в управление новые земли, сделает его наследным беком. Вернет Ахмеду все утраченные неразумными предками положенные его роду привилегии. Правда, сколько времени на поиски может уйти…

Ученый мулла говорил, что такое путешествие может занять не один год и не два. Десятилетие, а то и более может протянуться оно.

А ежели с ним в дороге что худое случится? Простит ли она себе то, что послала любимого человека, возможно, на верную погибель…

— Суюм, свет очей моих, — вдруг послышалось ей, и мужские руки опустились на ее вздрогнувшие плечи так неожиданно, что она замерла, на мгновение испугавшись, потеряв ход своих мыслей.

— Как ты вошел? — женщина растерянно оглянулась. — Ты знаешь, чем рискуешь, появляясь на женской половине? Тебе отрубят голову…

За прелюбодеяние в их Священной книге Коране предусматривалось строгое наказание. И мужчине, и женщине назначалось по сто ударов кнутом. Кроме того, женщину пожизненно заключали в тюрьму.

Но у них-то случай особый. Решение примет сам эмир. А вот в том, насколько сурово оно будет, сомневаться особо не приходилось.

— Суюм, дорогая…

— А ты подумал о том, что станет со мной? Ты хочешь, чтобы меня завтра, как неверную жену, засунули в мешок вместе с дикими кошками и сбросили в воду? А перед этим самым прилюдно отстегали плетьми у позорного столба… Если тебя увидит начальник стражи?

Страх, один лишь безотчетный страх застыл на прелестном ее лице. Но он нисколько не портил ее, а лишь придал еще большее очарование.

— Сегодня, моя светлоликая госпожа, — жаркий и уверенный мужской шепот начал вселять в нее угасшие силы, — я заступил начальником стражи. Со мной токмо мои проверенные люди. В течение ближайших суток дворец в полной моей власти.

— А моя служанка? Она все донесет моему мужу, — Суюм покачала головой. — Я не верю ей…

— Ты хочешь посмотреть на нее? — Ахмед непонятно усмехнулся, и женщина, глядя на него, невольно заподозрила неладное.

— Твои люди, — глаза ее испуганно расширились, — сотворили с нею нечто непотребное и неугодное Аллаху?

— Женщина сама, — Ахмед неопределенно пожал плечами и странно улыбнулся, — захотела того. Мой слуга пошел навстречу ее желаниям. Идем, ты все увидишь своими глазами. Ей сейчас вовсе не до того, чтоб усердно следить за тобой…

Неслышно ступая, сама не понимая, как ее уговорили, Суюм шла и шла, безвольно вложив свою ладошку в крепкую руку, за начальником стражи, хранившим на своем лице таинственное молчание.

Осторожно отодвинулась в сторону легкая занавесь. Две бесстыдные тени недвусмысленно двигались на смятой постели.

— О, Аллах! — горячо прошептала Суюм. — До чего способны дойти мужчины в осуществлении своих темных желаний.

— И как же столь охотно отвечают на них скромницы-женщины, — усмехнулся Ахмед и подхватил повелительницу на свои крепкие руки. — Забудь, забудь обо всем…

Чувствуя, как на ее щеках проступает жаркая краска, Суюм закрыла глаза. Может, он и прав. Надо забыть обо всем. Она и так уже слишком дорого заплатила, чтобы и нынче отказывать себе во всем.

Почему другим все можно, а ей нельзя? Она что, больше всех боится гнева Аллаха? Нет-нет, она так не говорила! Оное все происки шайтана, шайтана! Но как неописуемо хорошо ей и сладко, сладко…

Последний солнечный лучик, убегая, робко скользнул по стенке и бесследно, предварительно окрасившись в ярко-красный цвет, стыдливо исчез. Тихо надвигались и опускались темные сумерки.

— Ты поступаешь неосторожно, забыв о своих обязанностях главного стража дворца, — тихим голосом попеняла женщина лежавшему рядом с нею мужчине.

— Я скоро, я скоро вернусь, радость и услада моих глаз, — Ахмед вскочил и быстро облачился, поправил на себе снаряжение.

— Встретимся в малой комнате для приема гостей, — Суюм весьма предусмотрительно упредила мужчину. — Здесь ты больше никогда не появишься, — повелительным голосом добавила она, давая ясно понять, что все происходящее с ними отнюдь не исключает соблюдения рамок приличий и, скорее всего, продолжения иметь больше не будет.

— Я понял тебя, госпожа. Слушаюсь и повинуюсь, — страж ее покоя согнулся в низком поклоне. — Твое слово — закон!

«Да хранит нас Аллах», — прошептала женщина вслед уходящему мужчине. Пусть и гореть ей в аду в той и никому неведомой жизни, но этот день навсегда останется с ней…

Немного времени прошло, и вот Суюм с холодным и неприступным видом на своем прекрасном лице непринужденно сидела в комнате для приема гостей и слушала продолжение увлекательного рассказа про город Киев — столицу русов и красивейший город.

Ученый мулла поведал женщине про саму историю его создания и про многие народы, на том самом месте издревле проживавшие.

Почтеннейший Фатих подготовился к встрече с госпожой и успел многое подобрать из своих записей. С благоговейным трепетом держал он в руке список с одного очень редкого документа и с вдохновением повествовал об одном весьма в свое время известном человеке…

…Микаэль Башту — автор дастана «Шан кызы», булгарский поэт, политический и военный муж Волжской Булгарии родился близко лета 835 и умер на исходе века. Он происходил из знатного булгарского рода Синдж (в булгарском произношении — Синтяу, Тинтяу или Тим-тяу).

Предок Синдж вышел из Индии, вел бойкую торговлю в Хорезме. Его потомок, принявший мусульманство, Габдулла Табир, перебрался в первую столицу Хазарского каганата на Северном Кавказе — Семендер.

Сын Табира, Шамс, переселился в Поднепровье в ставку черных (западных) болгар Aйдapa — город Башту, основанный в эпоху Великой Булгарии младшим братом хана Кубрата Шамбатом, получившим имя Кий и давшим новое название городу Башту — Киев.

Шамс занимал в Башту пост тебира царской канцелярии. Микаэль принял этот пост после ухода отца в скит. Он завершил начатый отцом перевод официальной письменности со старых булгарских знаков «куниг» (руны) на арабское письмо.

В лето 840, как гласит летопись, Микаэль Башту провел перепись населения Кара-Булгара (Черного Булгара — удела Кыя), определив число дворов, плативших налоги в виде одной куньей шкурки, в 173 тысячи.

После разгрома восстания против хазар в Башту в лето 863 Микаэль оставляет государственную службу. И он удаляется в пещерный скит-ханаку, основанный его отцом, где в лето 865, как сказано в летописи, получив вдохновение свыше, он начал писать дастан «Шан кызы».

Мусульмане-булгары, разделившие все его тяготы, напомнили ему древние сказания, и они были положены в основу поэмы.

Сей дастан писался Микаэлем на семиреченском диалекте тюркского языка арабскими письменами. В лето 880 или близко к тому переходит он на службу в Булгар, где занимается просвещением.

В последние годы жизни Микаэль Башту занимался организацией булгарского монетного дела и поисками месторождений железа, золота, серебра, меди и драгоценных камней на Урале. Микаэль не раз плавал по Чулман-су. В лето 900 он отправился в свою последнюю поездку на Урал и во время ночной бури утонул в Агидели (Белая). Тело было перевезено в Булгар и погребено в основанной им ханаке…

Вошедший в комнату для гостей начальник стражи замер у порога в почтительном поклоне, не смея нарушить своим докладом парившее по покоям и плавно распространяющееся поэтическое очарование давно уже прошедшего времени…

Друзья, послушайте дастан О трех эльбирах. Сей дастан вы от меня примите в дар И вспомните отцов-булгар. Дастану, право, донести ль Преданья о земле Атиль, О лучшей из подлунных стран, Узревших Бога сквозь туман… В тяжелый год, в кровавый спор, Когда поднялся Бат-Угор, Писал дастан поэт Башту, В слова вдохнувший красоту. В слова преданий старины, В них голоса людей слышны. Путь к истине не близок путь, Но все же есть в дастане суть…

…История предшествующей и современной мировой науки богата на отрицания сведений, которые по тем или иным причинам не входили в системы знаний исследователей или были крайне неудобны для всех ранее общепринятых, удобных для нынешних современников теорий, а потому напрочь отвергаемых, как имеющих право на существование.

В качестве неоспоримого примера достаточно вспомнить еврейско-хазарскую переписку Х-го века, а пространная редакция письма царя Иосифа до сих пор вызывает ожесточенные споры.

Но вот только подлинность самого источника подтверждается современными археологическими данными.

К такому же кругу дошедших до наших дней источников можно отнести и «Велесовы книги» — книгу новгородских жрецов девятого века, посвященную богу богатства и мудрости древних славян Велесу, подлинные тексты которых утрачены.

Однако изложенные в них сведения активно и весьма неоднозначно обсуждаются в научных и околонаучных кругах.

Не меньше сомнений и споров на протяжении более столетия вызывает «Аноним Газе» («Записка готского топарха») и даже «Слово о полку Игореве». Нельзя однозначно или отрицать, или же признавать любой письменный и археологический источник, каким бы спорным ни было его происхождение… (Примечание автора)

Не проявляя признаков нетерпения, напротив, затаив свое дыхание, молодая женщина слушала куплеты, пока почтенный Фатих не дошел до самого интересного:

Потом по приказу Кана и балтавара Булгар Курбата Башту Его младший брат Шамбат Возвел на Куянтау крепость Башту. Отсюда Шамбат по приказу Кана Пошел на Сулу и основал там Свое царство Дулоба. За отказ вернуться на службу Кан Курбат Прозвал брата Кыем — «Отрезанным», «Отделенным». Но когда фаранги Выбили Шамбата Обратно в Булгарию — Все же вернул ему крепость Башту. С Шамбатом пришло в Башту Неисчислимое множество народа ульчиев. Смешались здесь с саклинским племенем русое В один народ храбрых руссов. Любили русы Шамбата, Поклонялись ему, как Богу. Назвал город Башту его прозвищем Кый, А крепость Башту — его именем Шамбат…

Долго в комнатке для гостей хранилась тишина, нарушить которую могла позволить себе лишь сама хозяйка. Но и она хранила молчание, собираясь с мыслями. Немыслимо! Если верить списку, то стольный град русов заложили их предки булгары. И жили они там бок о бок с другими многочисленными народами, жили в полном согласии…

— Скажи, почтеннейший, отчего же наши народы не могут жить в мире? Если, как мы про то слышали, наши предки вовсе не враждовали?

Умудренный опытом мулла-улем не стал отвечать женщине прямо, а начал вести речь издалека:

— История нашего государства Великих Булгар, как мнится то мне, ханум, представляет собой одну из значительных и интересных страниц из жизни народов. Объединив многие племена, жившие на Итиле и на Чулман-су, иные народы далеко за их пределами на полдень и на заход солнца, государство булгар сыграло важнейшую роль в образовании нового булгарского народа. Город Булгар вскоре стал общепризнанным центром торговли, где сходились купцы из самых разных, далеких и близких стран — Византии, Арабистана, Хорезма, Руси и Китая. Но сие, ханум, увы, нравилось не всем. Им не давали покоя наши богатства. Два столетия наша торговая деятельность терпит большой урон от наших воинственных соседей. В своих летописях русичи сами про то пишут, что были на Волге и на Оке реках разбои и многих болгар торгующих пограбили и побили. Болгары же присылали к князю Олегу и брату его Ярославу просить на разбойников и, не получая на них управы, пришли с войском, Муром взяли и пограбили, а села пожгли. О том находим мы след и в хорошо уже знакомой тебе, ханум, Ипатьевской летописи: «В лето 6596 (1088)… В се же лето взяша Болгаре Муром…». Порой наше миролюбие на Руси принимали за нашу же слабость, а потому походы русичей на наши земли становились все чаще. Изредка, но и мы им крепко отвечали: «В лето 6615 (1107)… Того же лета чудо сотвори Бог и святая Богородица в Суздальстей земли. Приидоша болгаре ратию на Суздаль, и обступиша град и много зла сотвориша, воююше села и погосты и убивающе многих от христиан…».

…С самого начала XII века, с укрепления Владимиро-Суздальского княжества, начинается ряд походов русских князей против булгар. «В лето 6628 (1120) Георгий Володимерич ходи на Болгары по Волзе, и взял полон мног и полкы их победи и воевав приде поздорову с честью и славою». Столь упорная, лишь на некоторые годы чуть притухающая, но непрекращающаяся борьба соседей объясняется не только самим характером господствующих междоусобных отношений, но и упорно непреодолимым желанием многих русских князей как-то раз и навсегда положить конец торговому превосходству булгар.

Однако эти многочисленные походы русских, по большому счету, не смогли нарушить торговой деятельности булгарского государства. Торговый путь на Восток все еще оставался в его руках…