Сказания Ценной Женщины. Метафорические сказки и послания об истинной природе Женщины и её пути к себе настоящей

…заживет в них хозяин Тайги, заведутся существа навьные да явные, и будет там жизнь год от года, цикл за циклом, будто и не было ничего. Ты – тайга, прекрасная Женщина, посмотри на себя, твой стан уже иван-чаем порос, пока ты читала, йони твоя полыхнула фиолетовым да розовым, по спине листья потянулись пахучие. Верти их между пальцами да в отвар бросай, в бане яд вины и стыда выпаривай, а из груди цвет черемуховый расти, по бедрам лебеду пусти, а по животу ива расплелась по воле твоей, по праву рождения. Жива Женщина, жива она и есть, живицей по рукам да бокам обросла.

А сзади Женщины стоят, сильные Рода твоего, в руках кедровые шишки, будто матки, в них орешки. Бабушки стоят, в руках их орешки трескаются, гниет твердая шелуха, а из шелухи побег вьется зелененький, шепчут бабушки родовые, одни на все наше женское племя, да в нас, не стыдных, не стылых, не постылых кедровые ростки содють, ласково прикапывают. Побежала жизнь по нашим Телам, встали в йони могучие леса, потекли из йони талые ручьи, а с ними гной-перегной былого, внутри – смрадный и опасный, а снаружи – живица таежная, чернозем полевой, гумус жирный. Стоит Женщина исцеленная, и течет из нее перегной прожитого опыта, на других сестер течет, на которых еще Земля голая, на которых насилие виной и стыдом висит, гниет внутри и черным льдом мерзнет. Не бойся, Женщина, его топить, то перегной будет, чернозем для сестер твоих, проживешь, отживешь и будешь в сестрах иван-чай сажать, пусть он их вину да стыд корнями скрутит, в себя впитает да цветом малиновым вспыхнет.

Топи мерзкий лед в себе, не бойся, пусть течет – то опыт твоей души, Женщина. Лей его в других сестер по праву рождения, по закону о свободе Воли, чтобы их стыд да вина перегноем стали, живительным и мягким. Стой в нем стопами босыми, ори и смейся, ведь прожила, отжила, выжила, по Роду дальше не пустила, во весь голос говорила, не скрывала, гниет стыд под ногами, гниет вина твоя, перегноем сочится, а на нем тайга встанет – сильнее, чем прежде. Будешь таежных женщин рожать, таежные силы родить, сестер лечить, не учить, будешь ты Гайя, Великая Ма. Можно тебе! Эта сказка для тебя, читай сердцем.

Сказки

Сказка о смерти

Идет женщина – щиколотки у нее тонкие, темные. А дальше юбка – колоколом, шерстяная, с ленточками, ниткой цветной шитая. Бедра у женщины крутые, да уже не налитые – дряблые бедра и круглый живот.

Идет женщина, ноги в красную пыль погружая. Звенит серебром, мусор деревенский обходит, оплывает, как западное океанское облачко оплывает высокий утес.

Идет женщина, обтекает повозки и мотоблоки, женщин с овощами, женщин с детишками – чумазыми, ободранными – и женщин с вымытыми, причесанными детишками в чисто-белых отглаженных рубашечках и форменных шортиках.

Обходит женщина мужчин с мотыгами, мужчин в костюмах, праздных мужчин и рабочих, молодых и старых, веселых и смурных. Утро, все в город текут по делам, а женщина против течения плывет – в горы поднимается.

Дела женщины в городе кончены были на заре. Ушел к праотцам Тио Хорхе, дед ее кумы. Табак тебя сгубил, старик! Табак! Курандера вспомнила, как не раз говорила ему:

– Через дым ты нечистого духа-подселенца впустил, и в горле он у тебя прижился.

Врач тоже говорил и показывал снимки, пятна на них:

– Вот, посмотрите, – говорил он.

Но старик только усмехался.

– Да ты, старый осел, никого не слушал, – вздохнула Курандера, ускоряя шаг. – На то воля твоя была.

Перед ее глазами возник образ Тио Хорхе.

Высокий, долговязый, он не согнулся даже от возраста и болезни. Когда-то Хорхе был красивым: от матери достались ему чуть раскосые, миндалевидные глаза инки, а от отца – ровный испанский нос и подбородок с ямочкой.

Курандера вспомнила, что в молодости у него была кличка Эспаньоло – «испанец». Она была еще ребенком, когда Хорхе женился на ее тете Кильякай. Инка из Пунчаны[1], Кильякай была совсем молоденькой.

– Добрее женщины не было на свете, – подумала Курандера.

Но судьба распорядилась так, что тетя Кильякай ушла раньше. Старый гуляка и пройдоха пережил ее. – Если бы не проклятый табак, и нас бы всех пережил, – вздохнула Курандера.

Воспоминания перенесли ее на свадьбу Хорхе. Как он танцевал маринеру![2] Женщины сходили с ума, глаза горели от восторга.

– Ах, Тио, – тихо произнесла Курандера, – все мы смертные. Все мы в землю ляжем, к червям да мокрицам, набьем им животы своим мясом, растечемся подземными соками Пачамамы[3], взойдем маисом[4].

Курандера поправила серебряные браслеты на запястьях, и они зазвенели в тишине. Она ускорила шаг. День еще молод – а забот много. Курандеру позвали к Тио Хорхе, чтобы он не был один в этот час – чтобы сделала она все так, как должно.

Старик еще с утра впал в забытье. Он тихо стонал и время от времени жалобно озирался вокруг – будто пытался кого-то найти, но не мог. Все это время рядом с Тио была его мохнатая собачка. Она сидела, не спуская с него глаз.

Но ближе к вечеру собачка что-то почувствовала. Она вдруг с грустью посмотрела на Хорхе, как будто прощаясь, заскулила и выбежала из комнаты. И тогда все всё поняли. Решено – пора послать за Курандерой.

Когда Курандера поднялась в комнату к старику, она первым делом погрела над свечой масло, сняла со старика мягкие туфли и растерла ему холодные ноги теплыми масляными руками. Старик жалобно всхрапнул и затих, лицо его чуть расслабилось.

– Ногами уже в могилу стал, а я тебя маслицем с могилки отогнала, – пробормотала Курандера, продолжая тереть ноги. – Ноги каждому хорошо погреть: что старику на смертном одре, что младенчику.

Курандера окурила углы, прикрыла ставни. Время тянулось медленно: Хорхе сипло дышал и всхрапывал во сне. Она немного посидела у его ног, убедилась, что хоть смертный час и близок, но пока не настал, и прилегла на тахту подремать. Сны к ней шли тяжелые, темные. Видела Курандера жирную землю, червей и мокриц, что грызли гроб. Шум от их грызни стоял такой, что хоть уши затыкай.

Вдруг старик громко всхрапнул и проснулся. Воздух совсем не шел в его горло: он начал сипеть и метаться по кровати. Курандера растерла лицо руками, отбросила остатки сна, вытащила из кисета трубку и насыпала туда пахучую траву. Ловко раскурила ее от одной спички и набрала дым в рот.

– Дыши, Тио, дыши, – прошептала она, наклонившись над стариком.

Она сложила губы трубочкой, дождалась, когда Хорхе начнет делать сиплый вдох, и вдула ему в открытый рот пахучий дым. Старик запнулся, выпучил глаза, раскинул руки и с шумом выпустил воздух.

– Еще разок, Тио, не упрямься, – Курандера вдохнула новый клуб дыма и вновь подала его старику.

Тот все еще сипел, но глаза его закатились, рот открылся, а тело обмякло. Вскоре дыхание выровнялось.

– Спи, Тио, – тихо сказала Курандера. – Тебя ждет за переходом твоя голубка Кильякай, маленькая красавица, твоя птичка тунки[5]. Она топит печь в избушке над звездным чертогом, греет тебе постель. Собирает звездный маис, печет лепешки, уже сплела тебе обувь из кукурузных рыльцев. Ждет она тебя, Тио, вот уже двадцать семь лет.

Курандера вновь раскурила трубку и дунула пахучим дымом в лицо старику, пока тот не погрузился в забытье. Дыхание его становилось все тише и тише. Отходит – поняла Курандера.

Она набросала на пол трав и заговоренной соли, чтобы в час, когда для перехода души открываются врата в другой мир, оттуда не вылезла никакая нечисть. Курандера неспешно обошла с погремушкой комнату. Она бормотала:

– Грум-шрум, идите, духи, на дым и грохот. Грум-шрум, берите за руки упрямого Хорхе. Грум-шрум, ведите к его птичке Кильякай, чтобы вместе пошли они дорогой в Уку-Пачу[6]. Грум-шрум, уводите душу из этого мира.

Курандера омыла старику лицо, причесала волосы и села рядом – слушать угасающее дыхание. Когда за окном посерело небо и начали щебетать птицы, Хорхе перестал дышать. Курандера послушала сердце, убедилась, что душа покинула бренное тело, и начала свой обряд.

Она раздела старика, омыла его тело, надела на него чистую рубаху и штаны. Потом снова причесала волосы, окурила тело и прочла молитвы. Сначала Деве Марии, потом «Отче наш», потом собственную, придуманную еще в детстве. Потом богине зари Часке[7] – в благодарность за то, что помогла перейти душе на рассвете. Потом богу Супаю[8] – за то, что принял душу. Наконец, она помолилась усопшей Кильякай, чтобы та хорошо встретила мужа за переходом.

Когда все было сделано, Курандера вышла сообщить родным, что Хорхе завершил свой земной путь.

– Зовите священника и готовьте все, что нужно, – сказала она и пошла домой.

В доме поднялся плач. Началась суматоха, похоронные хлопоты. Там уж без нее разберутся.

* * *

Идет женщина в гору, ноги сами идут – тропу помнят. Поет женщина старую песню про орлицу, про голубицу, про чистую воду. Про богинюшку, что кондором обращается и летит над водой, бегущей из горной сельвы.

– Лети, кондор, лети над водой, высматривай добычу, лови поток воздуха. Лети-лети, богинюшка, в небо! – Голос Курандеры замирал и вновь поднимался. – Vuela, vuela Aguilita, vuela, vuela Condorcita![9]

Она шла, и вот пробежала тропа через подвесной мост. Вдруг стало легче дышать – привыкла Курандера к разреженному воздуху. Городской воздух тяжел, смраден. Завернула за гору, чуть спустилась вниз. На пути появились первые лачуги.

– Курандера, Курандера идет! – заголосили и замахали руками детишки.

Взрослые встречали ее почтительно. Одна женщина тут же стала расспрашивать:

– Как дела твои, Курандера? Отошел кум? Ох, беда-беда… У моего брата так было! Он ездил в клинику в другую страну, ведь его дочь замужем за адвокатом. Адвокат заплатил за это кучу денег. Но вылечил брата шаман из Гвадакильи! До сих пор живой, мой Бог! Беда-беда… Все мы не вечные. Пусть Тио покоится с миром. И желаю его родным легких похорон, ведь сейчас все так дорого! Хорошо бы у него уже был готов костюм… Ведь такие хлопоты – купить костюм. Мой брат сразу приготовил, как диагноз узнал. Он перешил тот, в котором женился на своей второй жене, Мариоле из Ипанемы[10]. Добрейшая женщина была, дай Бог ей здоровья. Не то что третья – дьявол в юбке, тыква гнилая, чтобы ее черти прибрали! И так ладно костюм расставили, по шву распо…

Тут Курандера обняла заболтавшуюся женщину и крепко прижала к себе.

– Тише, тише, – прошептала она, поглаживая ее плечи. Сначала женщина с удивлением моргала и озиралась по сторонам, но постепенно успокоилась.

– Все мы смерти боимся, – тихо добавила Курандера.

Она знала: ее путь – по тонкой тропке между миром живых и мертвых. И ей нигде не страшно.

Курандера пришла в свою хижину. Она стояла на пригорке между небольшим обрывом, поросшим толстыми манговыми деревьями и мшистой, всегда влажной стеной горы. Из-за раскидистых крон обрыв казался зеленым морем.

Курандера заварила себе черный крепкий кофе, налила кружечку писко[11] из пузатой крынки, добавила щепотку сероватой горной соли и выдавила пахучий желтый лайм. Она выпила кофе из маленькой щербатой чашечки и долго сидела, куря трубку да потягивая теплый писко из высокого стакана.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Курандера сходила на обед к своей снохе Рахилье. Эта молчаливая вдова плавно двигалась по кухне, напевая что-то под нос. Рахилья поставила на стол севиче и кукурузную похлебку. Они молча ели, а затем курили на закате на крыше столовой. И, обнявшись на прощание, разошлись по своим делам. Рахилья считала за честь кормить Курандеру, а та приняла ее гостеприимство с благодарностью.

Курандера вернулась домой. Разобрала сумку, сходила к ручью, чтобы почистить и помыть трубку. Потом в большой бочке из-под керосина сожгла остатки трав, тряпочки, которыми омывала старика, и смертную одежду Тио Хорхе. Повертела погремушку над огнем, чтобы духи, пришедшие за Хорхе, больше ее не слышали. После нагрела воду и тщательно помылась с пахучим американским шампунем в большой медной ванне.

Уже ночью, когда над горой встала луна, Курандера оставила свое тело отдыхать и обратилась в самку ягуара. В два прыжка она преодолела ручей, оттолкнулась от небольшой каменной площадки перед речным порогом и полезла вверх по стволу копайбы, цепляясь за мягкую кору крючковатыми когтями. Черная шерсть Курандеры блестела в лунном свете, переливаясь серебром на сильных мышцах.

Ее род берет начало от Кинич Ачау – солнечного ягуара, поборовшего всех девятерых правителей подземного мира Шибальбы[12]. На своей спине он принес людям солнце, подарив его свет всем жителям надземного мира. С тех пор род был благословен и не иссякал.

Минут сорок Курандера выслеживала стайку осторожных оленей. Она ходила вокруг них тенью. Животные чуяли ее, но не могли заметить. Ей удалось утащить олененка-подростка. Вдоволь наевшись, она спрятала остатки туши высоко на дереве. Завтра ночью их можно будет доесть.

Самка ягуара улеглась на толстой ветке над ручьем, свесила длинный черный хвост и уже собралась заснуть, чтобы мягко перейти в свое земное тело. Но вдруг уловила движение. Она напряглась, втянула хвост, вытянула шею и пристально всмотрелась в темноту.

На плоском валуне у ручья стояла Мама Коча[13], покровительница ремесла Курандеры. Рядом с ней – Тио Хорхе, смущенно глядевший в землю и державший ее за руку. Мама Коча, вся покрытая сетями, рыбой и травами, с волосами из корней и стеблей, заглянула белыми глазами в самое нутро Курандеры. Мама Коча небрежно отпустила руку Тио и, превратившись в большой столп из воды и рыбы, разрушилась, растворилась в быстром потоке горного ручья.

– Вот так-так, оставила подарочек, – подумала Курандера, спрыгнула с ветки и направилась к Хорхе, который все еще стоял с виноватым видом на плоском валуне.

– Здравствуй, кум, что ты делаешь здесь? – Голос Карменситы[14] звенел, как натянутая струна. – Почему великая Мама Коча притащила тебя сюда, словно вороватого мальчишку к матери? Я ведь все сделала верно! Духи пришли за тобой! Почему ты, старый осел, не пошел за ними? Что ты забыл в нашем мире? Неужели тебе табака не хватило, женщин мало было, или ты весь писко не выпил? Да твоих забав на три жизни хватит! Или тебя даже духи побрезговали вести? – Ее голос стал тише, но в нем все еще кипела ярость. – Что мне теперь с тобой делать? Бог мой, зачем Мама Коча притащила тебя ко мне?!

Словно буря на горном озере, Карменсита кружила вокруг неподвижного Хорхе, переходя от негодования к насмешкам. Ее движения были стремительными, каждое слово – словно кинжал. Но вскоре собственный монолог ей наскучил. Она остановилась, поставила большие черные лапы на плечи Тио и рыкнула:

– Да ты слышишь меня? – Ее глаза сверкнули. – Я вижу, ты дух, но разум не утратил. Можешь говорить, так объясни мне: почему не перешел?

Хорхе поднял голову. Слезы струились по его щекам, губы дрожали, словно у ребенка.

– Карменсита, девочка, я столько всего не успел… – прошептал он.

– Ах! – фыркнула она, отшатнувшись. – Ты знаешь мое имя, старый развратник? А при жизни звал меня только проклятой ведьмой! Чего ты такого не успел, что посмел остаться в этом мире?!

– Я не успел посмотреть на свою дочку, Карменсита, – тихо ответил Хорхе.

Ее движение замерло, взгляд смягчился. Она медленно опустилась на камни.

– Дочку? – В голосе зазвучали нотки удивления. – Голубка Кильякай подарила тебе троих сыновей. Они уже взрослые. Старший, Андрес – гордость матери, давно живет в Лиме. У него семья, магазины и строительная фирма. Средний, Хуан – инженер на шельфе, недавно женился. А младший, Пепе, работает в твоем баре. Малыш Пепе, которого Кильякай потеряла, когда ему был всего год, теперь, видимо, станет твоим наследником… У тебя есть дочка?

Хорхе кивнул.

– Есть. Восемнадцать лет назад та женщина уведомила меня об этом в письме. Но я ни разу ее не видел. Я встретил женщину… Она была моложе меня, ей было всего двадцать девять, а я тогда был вдовец с тремя детьми. Признаться, меня привлекал лишь ее возраст. Она была… пышненькой. Не толстухой, но… щиколотки у нее были толстые. Да и лицом не красавица. Работала гидом для гринго[15], водила их по Саксайаману[16], как утят от валуна к валуну. Мы встречались. Однажды она заявилась ко мне с новостью, что беременна. Я сказал, что это не мой ребенок. Возможно, отец – какой-то гринго, а я отвечай! И отказался от нее. Потом она писала, звонила, но я не ответил. В конце концов, в письме она сообщила, что родила девочку и уехала в Паракас. Она дала адрес и телефон.

Его голос дрожал. Тио сделал паузу.

– Я хотел бы увидеть дочку, Карменсита. Хоть одним глазком. Может, она все еще там, в Паракасе.

Карменсита молчала, обдумывая услышанное. С одной стороны, это не ее дело. Пусть болтается себе между мирами, если не может завершить свои же дела. С другой стороны, его привела сюда сама Мама Коча.

Значит, так захотела богиня. Что же, чем быстрее Курандера исполнит этот урок, тем скорее отделается от старика. Правильно говорила ее тетка Марта: если боги желают проклясть человека, они одаривают его кучей родственников. А ей приходится помогать им даже в посмертии, будь они все неладны.

Курандера знает, что нужно делать. Она сделает это для тети Кильякай. Та была очень добра к ней, когда Курандера была еще девочкой. В конце концов, все знали, что тетя любила этого идиота…

Курандера всегда быстро принимала решения. Уж если чему и научил ее беспутный папаша, так это не откладывать всякие неприятные дела в долгий ящик. Это дело она уж точно не собирается откладывать.

Курандера внимательно посмотрела на старика и с нажимом произнесла:

– Хорошо, Хорхе, раз ты считаешь это своим незавершенным делом, то черт с тобой. Полезай на спину, я отнесу тебя в Паракас. Не медли, у нас мало времени.

Курандера присела на четыре лапы и подставила Хорхе мускулистую блестящую спину. Хорхе натужно взгромоздился на нее.

– Чтоб тебе глаза кондоры выели, Хорхе! – просипела Курандера. – В мире духов ты можешь весить столько, сколько сочтешь нужным. Прекрати быть таким тяжелым!

Хорхе задумался, и тут со спины Курандеры будто сняли тяжелый груз. Она распрямила черные лапы.

– Держись! – крикнула Курандера, и они сделали прыжок через пространство.

Курандера давно перемещалась по пространству духов и знала, как пройти через материю бытия. Можно было просто представить место, где Курандера хочет оказаться, – причем даже неважно, была она там или нет – и Великое ничто вынесет ее в нужную точку. Вот так и сейчас – пространство выплюнуло Курандеру и Тио в Паракас, на уже знакомый им обоим утес над бушующим океаном.

Ночное небо висело над ними вогнутым дуршлагом, звезды казались маленькими дырочками. Старик Хорхе сидел на камне и ошалело озирался:

– Где мы, Карменсита?

– На утесе. Внизу пляж. Пошли, нужно спуститься в город. Заодно поговорим.

– О чем, куколка?

– О том, зачем мы здесь. Рассказывай! Теперь ты можешь посмотреть внутрь себя. Теперь ты можешь вспомнить все, что тебе будет угодно. В мире духов можно осознать любую мысль, любое желание и посмотреть на него честно, с точки зрения собственной правды.

Тот, кто создавал этот мир, явно был шутником. Когда мы умираем, то наконец-то видим правдивую, честную картину нашей жизни. Но сделать уже ничего не в силах! При жизни мы, конечно, тоже способны быть честными по отношению к себе, можем в любой момент посмотреть на все вещи и события в этом свете. Но нам всегда что-то мешает.

Люди приходят к Курандере, страдают, просят излечить их ум и тело, но никак не хотят стать честными сами с собой. Хотя все всё внутри себя знают. Глупые люди создают несчастные браки с нелюбимыми людьми, не делают того, что должны, и делают то, что только мешает им. Крутят головой по сторонам, как речные птицы – желтые удоды, высматривающие рыбу, – завидуют и злятся, хотят чужого и не берут своего. И внутрь себя посмотреть не удосуживаются – боятся того, чего бояться глупо…

Люди бесстрашны и безрассудны там, где нужно быть осторожными. И, наоборот, осторожничают там, где нужна смелость. Наблюдают за чужой жизнью, но не живут свою, тратят ее на странные вещи и на ненужных людей, подавляют сознание алкоголем и прочему. Вайя, тот, кто хоть раз в жизни встал на путь духов, не притронется ни к чему такому!

А потом люди мечутся по Куско[17] бестелесными духами, пытаясь исправить то, что навертели за всю свою непутевую жизнь. Смерть снимает пелену с их глаз, и они видят свою жизнь такой, какой она была на самом деле. Как будто сидели все это время в темной комнате, а потом кто-то пришел и щелкнул выключателем. И тогда люди с удивлением рассматривают в ярком свете то, как они жили. Но почему они сами не пускают свет в свою жизнь – никому не ведомо.

У многих остаются дела, которые они почему-то не удосужились завершить, а потом стало уже слишком поздно.

– Ай, Хорхе, если собрать в один мешок все то время, которое ты, старый дурак, провел за пустой болтовней и пьянством, то можно было бы завершить тысячу таких дел! Почему ты не навещал дочь? Почему не познакомился с ней? Ты был вдовцом, никто не осудил бы тебя. Ты хотя бы присылал деньги ее матери? – горько про себя размышляла Курандера, когда они с Тио поднимались на дюну.

Хорхе запыхался и засопел еще громче. Они решили срезать путь и теперь спускались напрямик, через пустыню, чтобы выйти прямо к городу.

– Боги, Хорхе, ты умер! Ты можешь больше не дышать! Прекрати сопеть. В конце концов, ты можешь лететь, как я. Песок, ветер, даже земное притяжение – это все в твоей голове.

Хорхе остановился, вытер пот со лба и задержал дыхание. Он глядел выпученными глазами на Курандеру – видимо, ожидая, что начнет задыхаться. Но, к удивлению Тио, не произошло ровным счетом ничего. Он просто перестал дышать.

Курандера хохотнула – слишком уж ошеломленным выглядел Хорхе. Она продолжила:

– Ты умер, кум, и ничто этот факт не изменит. Если ты настолько упертый, что хочешь навешать себе лапши на уши даже в посмертии, то в твоем случае сама Мама Коча бессильна. Ты умер. Ты больше не живешь, не дышишь. Твое тело лежит в земле, и черви уже принялись за него. Ты – дух. Поднимись в воздух – и полетели. А по дороге расскажешь, почему так поступил с дочкой! Просто представь, что ты летишь.

Хорхе с удивлением уставился на мыски своих старомодных ботинок и начал плавно подниматься над землей. В глазах Тио зажегся веселый огонек, лицо на миг стало молодым и красивым, а улыбка озарила его, как луч закатного солнца.

Такого мужчину можно было полюбить, подумала Курандера. Красивое, светящееся лицо мужчины, ставшего на миг счастливым. Хорхе, радостно хохоча, полетел над ночной пустыней, то и дело роняя себя вниз и взмывая высоко к звездному небу.

В конце концов Тио успокоился и медленно подплыл к Курандере. Лицо его стало сосредоточенным, радость и улыбка уже улетучились.

– Я думал о дочке, Карменсита. Я расскажу тебе. Знаешь, я… Карменсита, мне нечего было ей дать. Знаешь, я был тем еще паршивцем. Я предпочитал так жить. Так было проще. Когда ты пьяница и паршивец, когда ты таким становишься, люди больше не ждут от тебя ничего.

Ты делаешь какую-нибудь злую глупость и полностью оправдываешь ожидания людей. От тебя ведь именно этого и ждут. И если ты долго играешь эту роль, ты в конце концов таким и становишься. Становишься Хорхе, непутевым мужем святой женщины, маленькой Кильякай.

Боги знают, за что она меня только любила! И я любил ее, клянусь. Но так часто предавал ее. Какое-то время она еще верила в меня. Дольше всех, наверное. А когда эта вера кончилась – испарилась, как вино с донышка – она умерла.

Я знаю, что Кильякай умерла от болезни, но на самом деле она просто не смогла так жить. Не смогла жить с таким мной, с тем, чем я стал. Она полюбила меня совсем другим. Я не сразу стал таким, я был другим в молодости, куколка. Просто начал предавать себя – капля за каплей, каждый день. По камушку, по песчинке.

И в конце концов из этих камней и песчинок собралась огромная гора предательства. А я стал непутевым пьяницей и разгильдяем Хорхе, чтобы никто больше ничего от меня не ждал. Я стал тем, каким меня видели. И даже убедил себя, что не страдаю каждый божий день. Теперь я знаю, что смерть для меня была милосердием. Я не был таким, я не был рожден таким, Карменсита.

– Никто не рождается никчемным, кум. Мы все приходим в этот мир безупречными, божественными существами. И сможем остаться такими до старости, если будем честны с собой и своей жизнью – несмотря ни на что.