Болезни дефицитов. Забытые исследования

Группы риска —это не только люди с заболеваниями желудочно-кишечного тракта (болезнь Крона,целиакия, хронический панкреатит), нарушающими всасывание питательных веществ,но и те, кто придерживается крайне скудных, однообразных или низкобелковыхдиет, особенно если в них преобладают рафинированные продукты. Также в зонериска — пожилые люди, у которых усвояемость микроэлементов с возрастоместественным образом снижается, а уровень внутреннего воспаления иокислительного стресса растет. Не стоит забывать и о тех, кто регулярнопринимает антациды, ингибиторы протонной помпы или диуретики — эти препаратымогут дополнительно блокировать всасывание марганца или ускорять его выведение.

Так что жеделать? Бросаться в аптеку за баночкой с марганцем? Нет, самолечение здесьнедопустимо. Марганец — элемент с очень узким терапевтическим окном. Егоизбыток так же токсичен, как и недостаток. Хронический избыток марганца можетпривести к марганцевому паркинсонизму — состоянию, напоминающему болезньПаркинсона, с тремором, скованностью движений и когнитивными нарушениями.Именно поэтому первый и самый верный шаг — не прием добавок, а пересмотррациона, направленный на естественное восполнение элемента из безопасных,биодоступных источников.

Максимальноеколичество марганца среди животных продуктов содержится в печени и почках —особенно у говядины, баранины и дичи. Эти субпродукты, употребляемые вумеренных количествах, могут стать важным источником не только марганца, но идругих синергичных нутриентов — витаминов группы B, цинка, меди и железа,которые вместе работают на восстановление нервной и вестибулярной систем.Моллюски, особенно мидии и устрицы, также содержат умеренное количествомарганца в легкоусвояемой форме. Важно понимать: организм не нуждается в«больших дозах» марганца. Ему нужны точные, стабильные, регулярные порции — тесамые микрограммы, которые в здоровом рационе поступают с каждым приемом пищи.Это не «витаминный удар», а тонкая подстройка внутренней гармонии.

Такимобразом, история с марганцем — это яркое напоминание о том, как хрупок и сложеннаш организм. Он напоминает нам, что иногда ответ на самые изматывающие недугискрыт не в области высоких технологий, не в новейших сканерах или генетическихтестах, а в фундаментальных основах жизни — в тех самых микроэлементах, изкоторых мы построены. И если вас или ваших близких преследует необъяснимоеголовокружение, шум в ушах, ощущение неустойчивости при ходьбе, возможно, стоитне только сделать МРТ и консультироваться с неврологом, но и присмотреться ксвоей тарелке. Ведь наше равновесие начинается не с таблеток, а с правильногопитания — питания, которое восстанавливает не симптомы, а саму основу чувстваустойчивости в мире.

«Противораковый» витамин: история витамина B17 (Лаэтрил)

В историимедицины есть страницы, которые напоминают остросюжетный роман — с яркиминадеждами, горькими разочарованиями, трагическими судьбами и яростными спорами.Одна из таких глав, полная драматизма и противоречий, посвящена веществу подназванием Лаэтрил, которое в середине прошлого века сотрясало научноесообщество, будоражило воображение миллионов и вселяло последнюю надежду втысячи отчаявшихся людей. Его провозгласили натуральным чудом, способнымпобедить рак — одну из самых страшных болезней XX века. А затем его предалианафеме как опасное шарлатанство, не имеющее под собой научной основы. Это непросто история одного вещества. Это история о том, как рождаются и умираютмедицинские мифы, как наука сталкивается с надеждой, а разум — с отчаянием.

В 1950-х годах,когда традиционная онкология делала лишь первые робкие шаги, химиотерапиянаходилась в зачаточном состоянии, а лучевая терапия вызывала тяжелейшиепобочные эффекты, диагноз «рак» часто звучал как смертный приговор. В этоммрачном ландшафте отчаяния на сцену вышел Лаэтрил — производное соединение,полученное из природного гликозида амигдалина, содержащегося в ядрах косточекабрикосов, горького миндаля, персиков, слив и других косточковых плодов. Егопредставил миру доктор Эрнст Теодор Кребс-младший, сын гомеопата и биохимикаЭрнста Кребса-старшего, который изначально искал «универсальное лекарство отвсех болезней» в рамках концепции «панкреатина» — вещества, якобы выделенногоиз поджелудочной железы. Когда эта теория потерпела крах, сын Кребса переключилвнимание на амигдалин, очистил его и назвал новую форму Лаэтрилом — отлатинского laevorotatory (левовращающий) и mandelonitrile(мандельнитрил), одного из его компонентов.

Но настоящийгений этой кампании — не в химии, а в маркетинге. Кребс-младший назвал Лаэтрил«витамином B17». Это название было не просто ярлыком — это был гениальныйриторический ход. Оно моментально вызывало у публики ассоциацию с чем-тополезным, естественным, необходимым для жизни, что организм якобы не можетсинтезировать самостоятельно, но должен получать извне. Ведь в те годы витаминыуже стали символами здоровья, науки и прогресса. «Недостаток витамина» — вот вчем причина всех болезней! И рак, по этой логике, был лишь еще однимпроявлением скрытого дефицита. Таким образом, Лаэтрил получил не простохимическую, а моральную легитимность — он стал «пищей для здоровья», а не«лекарством с рисками».

ПопулярностьЛаэтрила взлетела до небес с головокружительной скоростью. В основе егопредполагаемого действия лежала простая, почти поэтичная теория — именно такая,которая легко укладывается в сознание, измученное страхом и болью. Сторонникиметода утверждали, что раковые клетки содержат особый фермент —бета-глюкозидазу, который отсутствует или присутствует в минимальныхколичествах в здоровых клетках. При контакте с Лаэтрилом этот фермент якобырасщеплял молекулу, высвобождая сахар, бензальдегид и синильную кислоту(цианистый водород) — мощнейший яд. По этой гипотезе, синильная кислота должнабыла уничтожать только опухолевые клетки, оставляя здоровые в покое. Абензальдегид, как утверждали приверженцы, обладал дополнительным противораковымэффектом. В довершение всего, в крови здоровых клеток присутствует другойфермент — роданаза, который, по их мнению, нейтрализует синильную кислоту,превращая ее в безвредный тиоцианат. Таким образом, Лаэтрил якобы действовал схирургической точностью: «умный яд» против зла, оставляя добро в целости.

Для многихпациентов, измученных тошнотой, выпадением волос, истощением и депрессией,вызванными стандартным лечением, эта идея «натуральной, избирательнойхимиотерапии» стала настоящим лучом света в полной тьме. Она обещала не простовыживание, а достоинство, контроль, свободу от больницы и отравляющихпрепаратов.

Клиники,предлагающие лечение Лаэтрилом, росли как грибы после дождя, особенно вМексике, где американские пациенты могли пересечь границу и получить «запретнуютерапию» за наличные. Аналогичные центры появлялись в Канаде, Германии и даже вотдельных штатах США, где законодательство было более мягким или гдекоррумпированные врачи игнорировали федеральные запреты. Создавались целыеподпольные сети по распространению косточек абрикосов: их завозили тоннами,дробили, фасовали, продавали через почтовые рассылки и «здоровые» магазины.Отчаянные пациенты готовы были цепляться за любую соломинку, и Лаэтрил стал длямногих такой соломинкой — не просто средством, а символом сопротивлениясистеме, которую они воспринимали как бездушную, медленную и равнодушную к страданиям.

Давлениеобщественности было настолько велико, что к середине 1970-х годов 27 штатов СШАлегализовали использование Лаэтрила, вопреки позиции федеральных властей инаучного сообщества. Конгресс даже проводил слушания, где выжившие пациенты, сослезами на глазах, свидетельствовали о «чудесном исцелении». Их истории былинастолько эмоциональными, что даже скептики на мгновение теряли почву подногами. Но медицина — не театр. Она строится не на слезах, а надоказательствах.

Однако за яркимфасадом надежды скрывалась суровая реальность. Ученые и врачи били тревогу.Во-первых, никакие серьезные, рандомизированные, двойные слепые клиническиеисследования не подтверждали противораковую эффективность Лаэтрила. Те немногиеработы, которые проводились сторонниками, либо не имели контрольной группы,либо опирались на анекдотические свидетельства, либо манипулировали данными. В1982 году Национальный институт рака США (NCI) опубликовал результатытщательного клинического испытания, в котором участвовали 175 пациентов сразличными формами рака. Ни у одного из них не было зафиксировано объективногопротивоопухолевого эффекта. Опухоли не уменьшались, метастазы не исчезали,выживаемость не увеличивалась. Пациенты умирали в те же сроки, что и безЛаэтрила.

Управление посанитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) СШАнеоднократно пыталось запретить Лаэтрил. В 1977 году оно добилось решенияВерховного суда, запрещающего межштатную торговлю этим веществом. Лаэтрил былофициально классифицирован как небезопасный и неэффективный продукт, не имеющийстатуса лекарства и не подлежащий регулированию как витамин — ведь витамина B17в природе не существует. Это был маркетинговый вымысел, не признанный ни однойнаучной организацией.

Но главнойпроблемой, перевешивающей все гипотетические «преимущества», была доказаннаятоксичность. Синильная кислота, которую Лаэтрил высвобождает в организме, — этоне «избирательный» яд, а смертельно опасное вещество для всех клеток безразбора. Оно блокирует клеточное дыхание, ингибируя цитохром-c-оксидазу вмитохондриях, и может вызвать быструю остановку сердца или дыхания.Зафиксированы многочисленные случаи тяжелых отравлений и даже летальных исходовпосле приема Лаэтрила, особенно если его принимали натощак, с витамином C(который ускоряет высвобождение цианида) или в сочетании с продуктами, богатымиамигдалином. Симптомы отравления — тошнота, головная боль, головокружение,спутанность сознания, судороги, повреждение печени и центральной нервной системы— были пугающе реальными, в то время как обещанное исцеление оставалосьмиражом, основанным на вере, а не на фактах.

К 1980-м годам,после серии громких судебных процессов, в том числе против самогоКребса-младшего (осужденного за мошенничество и незаконную медицинскуюпрактику), а также публикаций в авторитетных журналах, разоблачающихшарлатанство, «эра Лаэтрила» пошла на спад. Научный консенсус был однозначен икатегоричен: это вещество не только не лечит рак, но и представляет серьезнуюугрозу для жизни. Всемирная организация здравоохранения, Американскоеонкологическое общество, Европейское агентство лекарственных средств — все безисключения пришли к одному выводу.

Почему же этаистория важна сегодня? Потому что Лаэтрил не умер. Он просто изменил обличье.Сегодня его можно найти под другими названиями — «амигдалин», «витамин B17»,«мандельнитрил» — в интернет-магазинах, на «альтернативных» форумах, в видекосточек, капсул или инъекций. Он продолжает манить новыми поколениямипациентов, особенно тех, кто разочарован в официальной медицине или столкнулсяс неизлечимым диагнозом. История Лаэтрила — это вечный урок на стыке медицины,этики и человеческой психологии. Она показывает, как отчаяние и страх могутзаставить людей отвергать сложную, но доказательную науку в пользу простых,«натуральных» и лестных для эго решений. Она демонстрирует мощь красивого мифа,который оказывается сильнее сухих научных фактов, особенно когда эти фактыприходят слишком поздно или звучат слишком холодно.

И онанапоминает нам, что в борьбе с тяжелыми болезнями нет места волшебным пулям,чудесным ягодам или тайным знаниям. История Лаэтрила — это не просто памятникзаблуждениям прошлого. Это зеркало, в которое стоит заглянуть каждому, кто ищетспасение в «простом ответе» на сложную проблему. И это напоминание: самоевеликое оружие против болезни — не вера, а критическое мышление.

Эпидемия забытой болезни: пеллагра и триумф ниацина

В начале XX векаамериканский Юг охватила странная и страшная болезнь. Ее жертвы покрывалисьчешуйчатыми язвами, словно обожженные солнцем, — кожа на руках, лице и шеетрескалась, шелушилась, кровоточила при малейшем трении. Их изнуряламучительная диарея, которая не давала покоя ни днем, ни ночью, выматывая телодо полного истощения. А разум медленно, но неуклонно погружался в пучинудеменции: больные становились раздражительными, апатичными, теряли способностьмыслить логически, а в конечной стадии — впадали в бред, галлюцинации и полноебезумие. Триада симптомов — кожа, кишечник, психика — получила латинскоеобозначение «3 D»: Dermatitis, Diarrhea, Dementia. Четвертое «D» — Death— почти неизбежно завершало эту трагедию. Загадочный недуг уносил десятки тысячжизней в год, и его прозвали «чумой Юга» — не за схожесть с чумой, а за масштабразрушения и общественный ужас, который он вызывал.

Сегодня мы знаемее как пеллагру — от итальянского pelle agra, что означает «грубаякожа». Но история ее разгадки — это не просто глава в учебнике понутрициологии. Это настоящий медицинский детектив, полный предрассудков,героизма, научного прозрения и трагической несправедливости. Это история о том,как один человек, вооруженный наблюдательностью и честностью, бросил вызовцелой системе и спас жизни, о которых мы сегодня даже не подозреваем.

Долгие годыгосподствовала теория, что пеллагра — это инфекционное заболевание, возможно,переносимое москитами, тараканами или даже через испарения из болот. Властибыли в тупике: карантин не помогал, дезинфекция — тоже. Врачи разводили руками,а газеты пестрели заголовками о «неизвестной эпидемии», которую даже не могликлассифицировать. В общественном сознании пеллагра стала символом стыда,бедности и морального падения. Ее приписывали пьянству, грязи, «распущенности»— особенно у женщин, чьи кожные проявления на лице и шее воспринимались какзнак «нечистоты». В психиатрических лечебницах, где заболеваемость былаособенно высока, пациентов с пеллагрой часто списывали в «безнадежные», считаяих безумие следствием психоза, а не его причиной.

Но нашелсячеловек, который посмотрел на проблему не через призму морали или страха, ачерез призму логики и наблюдения. Его звали Джозеф Голдбергер — врач еврейскогопроисхождения, служивший в Службе общественного здравоохранения США. УроженецВенгрии, эмигрировавший в США в детстве, он вырос в условиях бедности и знал,что такое голод и лишения. Возможно, именно это и дало ему ту редкуюспособность — видеть человека, а не диагноз.

Голдбергерзаметил несколько странных, но критически важных закономерностей. Почемупеллагра практически не встречалась среди персонала в психиатрическихбольницах, в то время как среди пациентов свирепствовала? Ведь они жили в одноми том же здании, дышали одним и тем же воздухом, пользовались одной посудой.Почему ею болели в основном бедняки — фермеры-арендаторы, работники хлопковыхплантаций, заключенные, дети из приютов, — а более обеспеченные слои населения,даже в тех же штатах, оставались невредимы? Это не было похоже на типичнуюинфекцию, которая не выбирает по классу или доходу.

И тогдаГолдбергер выдвинул крамольную по тем временам гипотезу: пеллагра — это незаразная болезнь, а результат хронического дефицита в питании. Основой рационабеднейших слоев населения Юга тогда была «кукурузная диета» — дешевая,калорийная, но катастрофически однообразная: кукурузная мука («гритс»), патока,соленая свинина и почти ничего больше. Этот рацион, хоть и насыщал желудок, быллишен жизненно важных витаминов и аминокислот. Голдбергер предположил, что в немотсутствует некий «анти-пеллагрический фактор».

Чтобы доказатьсвою правоту, Голдбергер пошел на беспрецедентный по смелости и этическойчистоте эксперимент. В 1915 году он вместе с группой добровольцев — в том числесвоей женой Марией — основал так называемый «лагерь пеллагры» в Миссисипи. Тамони в течение нескольких месяцев вели образ жизни, идентичный жизни бедняков:ели только кукурузу, патоку и соленое сало. И — что предсказуемо, ноубедительно — у всех у них развились симптомы пеллагры. Кожа покрылась язвами,началась диарея, появилась слабость. Затем они изменили рацион — добавилимолоко, яйца, свежее мясо — и симптомы полностью исчезли.

Но этогоГолдбергеру было мало. Чтобы окончательно опровергнуть инфекционную теорию, онпровел еще один эксперимент, ставший легендой в истории медицины. Он и егоколлеги вводили себе инъекции крови больных пеллагрой, брали соскобы с ихкожных поражений, проглатывали специальные пилюли, содержавшие чешуйки кожи ифекалии пациентов. Некоторые из них делали это по многу раз. Ни один изучастников эксперимента не заболел. Это был сокрушительный, почти театральныйудар по инфекционной гипотезе. Если бы болезнь была заразной, заразились бывсе. Но они остались здоровы — потому что ели нормальную пищу.

Но главноедоказательство лежало не в том, чего нельзя заразиться, а в том, чего хватаетдля исцеления. Голдбергер устроил масштабный эксперимент в двух детских приютахв Миссисипи и одной психиатрической лечебнице в Джорджии, где пеллагра бушевалакак лесной пожар. Он не менял условия, не вводил карантины, не давал лекарств.Он просто добавил в рацион детей и пациентов свежее мясо, молоко и яйца —продукты, богатые полноценным белком и неизвестным тогда фактором. Результатбыл ошеломляющим: заболеваемость пеллагрой сократилась практически до нуля втечение нескольких недель. Те, кто уже болел, шли на поправку. Без единогоукола, без химии — только благодаря еде.

Несмотря нажелезные доказательства, теория Голдбергера столкнулась со стеной скептицизма,инерции и расовых предрассудков. Многие врачи, особенно на Юге, не моглиповерить, что ужасная болезнь может быть вызвана «всего лишь» едой. Для них этозвучало как оправдание бедности или даже как «оскорбление» — будто бы онинедоглядели за санитарией. Политики обвиняли Голдбергера в том, что он «портитрепутацию Юга», а некоторые газеты писали, что он «распускает слухи, чтобыполучить федеральное финансирование». Даже когда он пришел к членам Конгресса спросьбой выделить средства на питание заключенных, ему ответили: «Пусть едяткукурузу — она хороша для белых, будет хороша и для негров».

Трагедия была втом, что Голдбергер так и не узнал, какой именно микроэлемент являетсяспасительным ключом. Он умер от рака почек в 1929 году, в возрасте 55 лет, таки не дождавшись окончательного признания. Он назвал неизвестное вещество«PP-фактор» — от Pellagra-Preventive factor (фактор, предотвращающийпеллагру). Он знал, что оно содержится в мясе, молоке, дрожжах, но не могвыделить его химически.

Разгадка пришлауже после его смерти. В 1937 году биохимик Конрад Эльвейдж и его коллеги влаборатории компании Merck окончательно установили, что этим волшебным факторомявляется ниацин — также известный как витамин B3 или никотинамид. Оказалось,что кукуруза не только бедна ниацином, но и содержит его в связанной форме —ниациногене, который не может быть усвоен человеческим организмом безпредварительной химической обработки. В традиционной кухне мезоамериканскихнародов (майя, ацтеков) кукурузу замачивали в щелочном растворе извести, чтовысвобождало ниацин и делало его биодоступным. Но эта технология была утеряна вамериканском сельском хозяйстве, и кукуруза стала «пустой калорией» — сытной,но смертельной.

Триумф науки былполным и решительным: простая, дешевая витаминная добавка — всего несколькомиллиграммов ниацина в день — раз и навсегда положила конец многовековойэпидемии. К середине 1940-х годов пеллагра в США практически исчезла. Миллионыжизней были спасены — не благодаря новому лекарству, не благодаря вакцине, аблагодаря восстановлению баланса в питании.

История пеллагры— это больше, чем просто победа над одной болезнью. Это вечное напоминание отом, что истина часто лежит на поверхности, но, чтобы ее разглядеть, нужноиметь смелость пойти против общепринятого мнения, против авторитетов, противудобных иллюзий. Это урок о том, что здоровье нации невозможно построить наскудном и однообразном рационе, особенно когда этот рацион становится символомсоциального неравенства. Это история о том, как бедность становится болезнью,когда общество отказывается видеть ее корни. И это памятник доктору ДжозефуГолдбергеру — человеку, который, движимый состраданием, научной честностью имужеством, пошел туда, куда другие боялись заглянуть. Он не искал славы, непатентовал открытие, не стремился к прибыли. Он просто делал то, что былоправильно. И спас бесчисленное количество жизней, доказав, что иногда самоемощное лекарство скрывается не в пробирке, не в аптеке и даже не в больнице — ана нашей тарелке.

Сегодня,в эпоху ультраобработанных продуктов, диет, лишенных животного белка имикронутриентов, и растущих неравенств в доступе к качественной пище, историяпеллагры звучит не как реликвия прошлого, а как предупреждение будущему. Потомучто, когда рацион становится слишком узким, слишком дешевым, слишком «удобным»— в нем всегда теряется что-то важное. И не всегда это будет кукуруза. Нопоследствия могут быть теми же.

Минерал для сердца, о котором все забыли: дефицит меди и аневризмы

В мире здоровья сердца правят бал двамонарха: холестерин и артериальное давление. Вся современная кардиология,кажется, вращается вокруг них. Их уровень измеряют при каждом визите к врачу, оних предупреждают баннеры, о них говорят в рекламе лекарств, в телепередачах, встатьях про «здоровый образ жизни». Холестерин — враг, давление — угроза,статины — спасение, соль — яд. Эта нарративная конструкция настолько прочновошла в наше сознание, что стала почти религиозной догмой. Но в тени этихпризнанных титанов, в глубинах биохимии, о которой сегодня почти не вспоминают,прячется тихий, но могущественный игрок — минерал, чье отсутствие можетнезаметно подтачивать самые основы нашей жизнеспособности. Речь идет о меди —элементе, чья история могла бы переписать учебники кардиологии, но вместо этогооказалась почти забыта, растаяв в глубоком тумане упрощенных теорий, удобныхдля массового сознания и фармацевтической индустрии.

Представьте себе 1960-е годы. Научныймир вовсю изучает сердечно-сосудистые болезни, но еще не сформировал ту упрощеннуюпарадигму, которая позже станет доминирующей. В лабораториях США,Великобритании и Швеции ученые проводят, казалось бы, рядовые эксперименты надживотными, изучая влияние диеты на развитие патологий. Они создают группуподопытных, в чьем рационе тщательно исключена медь — не за нехватку, не занедостаток калорий, а именно за отсутствие этого одного микроэлемента.Результаты оказываются не просто заметными, а шокирующими, даже ужасающими. Уживотных, лишенных меди, начинаются катастрофы системного масштаба: разрывыаорты — главной артерии тела, несущей кровь под огромным давлением от сердца ккаждому органу, разрывы сердечной мышцы, геморрагии в легких и мозге. Органы,призванные быть оплотом прочности, буквально рвутся, как ветхая ткань, невыдерживая даже умеренной физиологической нагрузки. Это не гипотетика, неспекуляция — это документированная биологическая реальность, описанная в десяткахнаучных работ того времени: Тернбулл, Харт, О’Делл, Фридрих и другие. Сегодняэти статьи можно найти только в пыльных архивах старых журналов вроде «Journalof Nutrition» или «The American Journal of Pathology», или в редких цитатахвнутри обширных метаанализов, посвященных микроэлементам.

Причина этой трагедии — не в сердцекак насосе, не в сосудах как трубах, а в невидимой, но фундаментальной работемеди, которую можно было бы назвать «главным инженером соединительной ткани».Этот минерал — не просто «еще один витаминчик», а ключевой кофактор ферментализилоксидазы. Эта молекулярная машина отвечает за поперечное сшивание молекулколлагена и эластина — двух белков, которые образуют прочный, упругий иэластичный каркас нашей кожи, костей, сухожилий, клапанов сердца и, чтоособенно важно, стенок кровеносных сосудов. Без меди лизилоксидаза неактивируется. А без активной лизилоксидазы коллагеновые и эластиновые волокнаостаются слабо связанными, как нити в непрочной ткани, не способные выдерживатьрастяжение и давление. Стенки артерий, особенно аорты, которая ежесекундноподвергается гидравлическому удару из левого желудочка сердца, теряют своюструктурную целостность. Они становятся хрупкими, истонченными, как стараярезина, лишенной эластичности. Под постоянным давлением кровотока такие стенки начинаютвыпячиваться, образуя аневризму — смертоносный «мешок», чей разрыв равносиленвнутреннему взрыву. Это не просто медицинский термин — это внезапная, почтимгновенная гибель, которой невозможно уберечься, если процесс уже запущен.Человек может чувствовать себя абсолютно здоровым утром — и быть мертвым кобеду.

Эти открытия должны были произвестиреволюцию в кардиологии. Они указывали на то, что причина страшнойсердечно-сосудистой катастрофы может крыться не в закупорке сосуда бляшкой, нев гипертонии как таковой, а в структурной слабости самой сосудистой стенки,вызванной банальным дефицитом микроэлемента. Это был новый взгляд на патогенез:не «что закупорило», а «почему сосуд не выдержал». И это не маргинальная идея.Лауреаты Нобелевской премии, такие как Карл Фишер и Альберт Сент-Дьердьи, атакже ведущие биохимики и патологи той эпохи — Хьюберт Харт, Джон О’Делл,Уильям Фридрих — неоднократно подчеркивали критическую, незаменимую роль меди вподдержании целостности сосудистой системы. В 1970-х годах даже появилисьпервые попытки включить анализ на медь в скрининг сердечно-сосудистых рисков.Но революции не случилось. И не потому, что наука ошибалась, а потому что мирздоровья подхватил более удобную, более зрелищную и куда более прибыльнуюисторию.