Убить за правду

Но голова больше не болела. Она, хоть и соображала с трудом, однако была относительно ясной и легкой. О это прекрасное дурманящее чувство чистоты и свежести – отсутствие жуткой боли, раскалывающей череп пополам! Никакого хмеля не надо. Ощущение было таким новым и непривычным, будто из тяжелого ватного плена тебя вдруг выпустили на волю, словно задыхающуюся на открытом воздухе рыбу бросили обратно в реку. Ты еще не знаешь, что делать с неожиданным раскрепощением, но уже понимаешь, что свободен и счастлив. Тело еще не слушается, но сознание, не замутненное чудовищными мигренями, которые регулярно мучили молодого человека все последние годы, уже ликует и празднует освобождение. Невероятный груз сброшен с плеч.

Вовка глубоко вдохнул, на несколько секунд задержал воздух в легких и упоительно шумно выдохнул, словно прощался со своим невеселым прошлым. Гомеопатическая порция адреналина прыснула в кровь, и ночной скиталец ощутил слабый приток сил. Развернув плечи, будто фантастические крылья, он, все еще пошатываясь, двинулся вперед – в неизвестность.

В конце сквера красовалась стильная столичная троллейбусная остановка. Туда молодой человек и направил свои неуверенные стопы. Стеклянная конструкция, увешанная сияющей во тьме рекламой, одиноко возвышалась посреди широкого тротуара. Народу на остановке не было.

Неприкаянный странник присел на сетчатую металлическую скамеечку, зажатую между световым коробом с изображением вульгарной барышни с мокрыми волнистыми волосами, рекламирующей новый телефон, и урной, переполненной пустыми пивными бутылками. Он недовольно поежился. Несмотря на чудесную летнюю ночь, лавочка из нержавейки оказалась неприятно холодной, можно сказать леденящей, даже мурашки побежали по спине. Не то чтобы молодому человеку очень хотелось отдохнуть, просто он сделал это машинально, повинуясь инстинкту и непроизвольному порыву утомившегося тела. Парень попытался сконцентрироваться и ненадолго напряг все мышцы. Это упражнение, проделанное пару-тройку раз подряд, дало организму приток живительного тепла. Немного согревшись, Вовка приложил голову к лайтбоксу, ощутив виском его отрезвляющую прохладу, закрыл глаза и постарался расслабиться.

Сознание плавно поплыло куда-то, плескаясь в теплых пульсирующих волнах, а затем будто разом провалилось в бездну, нырнув в прозрачный омут с головой. Вокруг стало светло и пусто, и только еле заметная полоска, неброско отделявшая белую землю от такого же белого неба, светилась где-то вдали, как тончайший едва уловимый мазок на свежезагрунтованном холсте, а под ногами шумело море. Воображение мигом дорисовало картину. Тут же земля поросла изумрудным лесом, а небо наполнилось пронзительными криками чаек и через минуту-другую засияло жизнеутверждающими красками восходящего солнца. Вовка, радостно раскинув руки вширь, уже стоял посреди поляны и вдыхал густой воздух, напоенный морской солью и ароматами луговых трав. Между тем, он прекрасно слышал шум редких автомобилей, проезжавших по улице мимо троллейбусной остановки. Он был словно здесь и не здесь.

Наконец лучезарное светило взошло и дотянулось до него своей золотой короной, превратившись в прекрасную девушку, облаченную в тончайшие белые одеяния, сквозь которые просвечивало ее гибкое тело цвета слоновой кости. Юное чистое создание улыбалось небесной улыбкой и приветливо протягивало Вовке руки.

– Эй, чувачок! Ты жив ваще? – послышалось сквозь сон.

Бродяга улыбнулся в ответ, пытаясь получше разглядеть солнечную пришелицу, которая приблизилось настолько, что можно было даже ощутить запах ее волос. Чудесная дева нежно обхватила тонкими ладонями Вовкино лицо и снова одарила страдальца тихой светлой улыбкой. Потом она вдруг зачем-то похлопала его по щекам и, немного отстранившись, стала медленно удаляться, махнув напоследок рукой, мол, давай, ступай за мной.

– Ангел, – еле слышно прошептал Вовка, всем телом потянувшись к светлому жемчужному образу.

– Пока еще нет, – рассмеялось видение, постепенно превращаясь, в общем-то, в обычную современную девчонку, которая тревожно склонилась над распластавшимся на остановке пареньком. – Ну вот, вроде в себя приходишь. Ты что, бухой?

– Я? Нет, – ответил обалдевший Вовка, приподнимаясь на локтях. – Что со мной?

– Не знаю, – пожала плечами барышня, – валяешься тут в отрубях.

Волшебный свет окончательно померк. И море, и лес, и поляна, и искрящийся золотой диск восходящего солнца исчезли, погрузившись в дрожащий мрак столичной ночи, подсвеченной адскими желтовато-красными углями уличных фонарей и броскими огнями навязчивой рекламы.

Молодой человек разочарованно застонал.

Девушка, между тем, оказалась весьма прелестным двадцатилетним созданием. Она была нежной и яркой, как цветок мака, миниатюрной и тоненькой, как тростинка, и к тому же с весьма стройной манящей сексуальной фигуркой, замечательно подчеркнутой ее вызывающим одеянием. Короткая плиссированная мини-юбочка с блестящими нитями люрекса, едва прикрывавшая трусики, такой же обтягивающий топик из лайкры и сапожки-ботфорты из тончайшей кожи говорили о том, что красотка эта, неожиданно вывалившаяся из миража в мрачную явь, в действительности принадлежала к числу небезызвестных ночных бабочек, промышлявших в столице своим телом.

– Ну, ты как, оклемался? – поинтересовалась хрупкая и одновременно развязная незнакомка, пытаясь по Вовкиной реакции определить все ли у него в порядке.

Молодой человек выпрямился и сел ровно, поводя невнятным взором из стороны в сторону. Он окончательно пришел в себя, но легче от этого ему не стало.

– Где я? – наконец спросил он и сдержанно прокашлялся.

– Вот те раз, – удивилась путана, – а где бы ты хотел оказаться?

– Дома, – искренне заметил Вовка и глубоко вздохнул, получилось немного обреченно и театрально трогательно.

– Это точно, – мечтательно согласилась девушка, – кто же не хочет оказаться дома?

Она смотрела на молодого собеседника, изучая каждую черточку его удивительного лица, а он в ответ осматривал ее – без вожделения и осуждения – просто как старший брат взирает на сестру с любовью и взволнованным пониманием. Так на нее давно никто не смотрел. И в этом взгляде читалось и мудрое участие, и наивная детская непосредственность, безгрешная и проникновенная, отчего девица почувствовала сильное смущение – давно позабытое чувство.

Лицо ночной бабочки было утонченно-прекрасным, немного бледным, но не болезненно, а скорее аристократически изысканно: прямой тонкий нос, словно точеный, чудесные ямочки на щеках, оттененные прядями темных волос, уложенных в стройное каре, а главное – глаза, огромные и бездонные, как два голубых озера, и немного раскосые, колдовские.

Трудно сказать, долго ли продолжался этот безмолвный диалог взглядов, но Вовка вдруг понял, что на самом деле давно знает эту милую барышню и дальнейшей жизни без нее не представляет. Как часто, о боже, как часто он встречал ее в своих видениях! И всякий раз, когда ему было невыносимо тяжело, когда мозг взрывался, а череп разлетался миллионами пульсирующих осколков, она приходила и утешала его, остужая разгоряченный лоб платком, смоченным в прохладном отваре целебных трав. И адские головные боли ненадолго утихали.

Это было там, в мире кошмаров и мрачных грез. А теперь это происходит наяву! Она снова пришла. Во плоти. Любовь мгновенно проникла в большое Вовкино сердце, пронзив его с быстротой молнии. Чувствуя сладостное томление, неведомое доселе, молодой человек протянул руку и нежно прикоснулся кончиками пальцев к щеке девушки, чтобы удостовериться, есть ли она на самом деле, или это снова наваждение, а она не отстранилась и горячо накрыла его ладонь своею, в искреннем порыве прижав к лицу, будто прочитала мысли этого странного человека, так неожиданно подвернувшегося на ее жизненном пути.

– Как тебя зовут? – тихо спросила она.

– Владимир, – так же тихо ответил Вовка, сглотнув комок, подступивший к горлу.

– А я Анна.

– Анна… Конечно, Анна – Божья милость. Здравствуй, Анна.

– Здравствуй, Владимир, – проговорила путана, и слезы заблестели в ее чудесных глазах цвета летнего неба.

В этот момент, взвизгнув тормозами, к остановке подкатил автомобиль, из которого вывалился разнузданного вида бритоголовый мужчина-ухарь, внешне напоминавший бычка, мощного, но туповатого. Неожиданное появление чужой машины – угловато-рубленного черного гелендвагена – вернуло Анну с открывшихся было небес на грешную землю. Она еще раз взглянула на Вовку, сбрасывая с глаз пелену наваждения, и удивилась собственной сентиментальности. Перед ней сидел обычный паренек, потерявшийся в этом жестоком мире, слабый и невзрачный, возможно даже психически нездоровый, вызывающий скорее чувство жалости, нежели восхищения. Надо же…