От Заката до Рассвета

Впереди показался дом — ветхий, деревянный, с покосившимися стенами и заколоченными окнами, поросший мхом и плесенью, словно древнее святилище, забытое временем и богами. Это место дышало злом — стены помнили крики, пол впитал кровь, а воздух был пропитан отчаянием поколений. Войдя внутрь, он зажёг тусклую лампу, и её дрожащий, болезненный свет выхватил из мрака пыльные углы и нити паутины, что колыхались, точно призраки прошлого, сплетающие сети судьбы.

Человек на его плече зашевелился, издав слабый стон, похожий на плач новорождённого.

— Проклятье, ты уже оживаешь! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Пора связать тебя крепче, чем цепи ада связывают души грешников.

Он сбросил маньяка с плеча, и тот рухнул на пол с глухим стуком, от которого по дому прокатилось эхо. Кровь из его головы растеклась по ветхим доскам, подобно багровой реке, несущей в своих водах семена мести. Достав скотч, он заткнул рот преступнику, заглушив его слабое мычание, и поволок вниз, в подвал — в место, где справедливость принимает свои самые жестокие формы.

Ступени скрипели под ногами, точно стонали от тяжести грехов, что несли на себе оба человека, а воздух внизу был тяжёл и спёрт, пропитанный запахом сырости, ржавого железа и чем-то ещё — сладковатым ароматом, что источают старые пятна крови. Стены подвала были покрыты странными разводами, а в углах виднелись предметы, назначение которых лучше было не угадывать.

Он бросил маньяка на ложе — металлическую кровать, покрытую пятнами засохшей крови разных оттенков, от ярко-алого до почти чёрного, что шептала о прежних жертвах и их последних мгновениях. Верёвки затянул с холодной сноровкой мастера, каждый узел был смертельной петлёй. Всё это заняло не более двух минут — движения его были отточены, словно он всю жизнь готовился к этому священному ремеслу возмездия.

Пока маньяк медленно возвращался к сознанию, словно восставая из царства теней, хозяин дома методично сорвал с него одеяния, швырнув их в угол, точно саван с покойника. Взгляд убийцы, затуманенный болью и нарастающим ужасом, сфокусировался, и он замычал, силясь молвить что-то сквозь скотч — быть может, мольбы о пощаде или проклятия.

Лишь теперь мститель заметил истинное состояние головы маньяка — висок был не просто разбит, а проломлен, кость выпирала белыми осколками, мозговое вещество сочилось сквозь трещины, а кровь струилась по шее и груди, оставляя липкие дорожки. Рана пульсировала в такт сердцебиению, каждый удар которого мог стать последним.

Это зрелище вызвало улыбку — широкую, почти звериную, обнажившую белоснежные зубы, от которой по телу убийцы пробежали мурашки ужаса, а на лбу выступил холодный пот смертной тоски. Он понял, что попал в лапы хищника, чья жестокость превзошла его собственную в тысячу раз, и теперь ему предстояло испить чашу страданий до дна.

— О, как низко ты пал, убийца невинных, что ныне трепещет перед смертью, будто агнец перед волком! — рассмеялся он, и смех его, резкий и раскатистый, отразился от стен подвала, но внезапно оборвался, словно нож перерезал горло. Улыбка угасла, взор стал ледяным, пустым, точно у статуи, лишённой не только души, но и сердца.

Он взял со стола инструмент — нечто ржавое и древнее, среднее между ножом и кусачками, чьи зазубренные края источали угрозу болезненной смерти. Одним точным движением, отточенным до совершенства, он отсёк орудие греха, которым маньяк осквернял своих жертв в последние мгновения их жизни.

Крик, что вырвался из горла маньяка, был слышен даже сквозь скотч — высокий, полный такой агонии, что птицы в лесу замолкли, а деревья, казалось, склонились ниже. Тело его билось в судорогах, спина выгнулась дугой, глаза закатились, показывая одни белки, но смерть не спешила забирать свою жертву.

Мститель хладнокровно остановил кровотечение, туго обмотав рану грязной тряпицей, пропитанной йодом и собственной злобой, и поднялся из подвала, чтобы предаться сну. За окном лил дождь, смывая следы этого мрака, но грязь оставалась, жадно впитывая новую кровь в свои бездонные недра.

17 апреля. Семя мести

Весь день небо над городом изливалось слезами ангелов, точно предчувствуя грядущие трагедии, что разольются по улицам, как река крови. Тучи, тяжёлые и серые, словно свинцовые саваны, нависали так низко, что казалось, можно коснуться их рукой и ощутить холод смерти. Дождь неустанно стучал по земле тысячами костяных пальцев, обращая улицы в зеркала из воды и скверны, где отражались искажённые силуэты домов, подобные гримасам проклятых душ.

Сумерки сгустились, как густая кровь в жилах умирающего, и из подъезда ветхого панельного дома, что стоял, как надгробие над могилой человеческих надежд, высыпала толпа юнцов. Их голоса — громкие, хриплые от алкоголя и наркотиков — разносились эхом по пустынным дворам, переплетаясь с шумом ливня в какофонию ада. Восемь дюжих тел, облачённых в кожаные куртки и рваные штаны, промокшие до нитки, но не замечающие холода, захваченные диким весельем хищников, насытившихся свежей кровью.

Недавно они поймали паренька — тощего, слабого, с глазами испуганного оленя — избили его до полусмерти, глумясь над его слабостью, как звери глумятся над падалью. Заставили его впустить их в его жилище, где за закрытыми дверями разыгрывалась сцена, достойная самых мрачных кругов ада. Крики жертвы — высокие, отчаянные — смешивались с глухими ударами кулаков и ботинок, а смех хищников резал слух, подобно клинку, вспарывающему плоть. Что они сотворили с ним в те часы — изнасилование, избиение, унижение — осталось тайной этих стен, но для них всё прошло успешно, как охота, увенчанная кровавым трофеем.

В центре этой стаи из восьми дюжих юнцов, словно вожак среди волков, шагал невысокий, смуглый человек. Лик его, худой и острый, с выдающимися скулами и глубоко посаженными глазами, светился лихорадочным возбуждением садиста, насладившегося чужими страданиями. Улыбка его, широкая и кривая, обнажала неровные, желтоватые зубы, между которыми застревали остатки чужой крови. Это был «Босс» шайки — человек, чья власть держалась не на уважении, а на животном страхе, а жестокость служила щитом для его внутренней хрупкости и трусости.

В прошлом мститель уже пересекался с ним — та встреча оставила в его душе шрам, что кровоточил до сих пор. То было в детстве, когда мир ещё казался простым и светлым, когда он верил в справедливость и добро. Тогда этот «Босс» и его свора поймали его после школы, когда он шёл домой по тёмному переулку. Били не просто до полусмерти — они сломали ему три ребра, вывихнули плечо, разорвали губы и выбили зуб. Но физическая боль была ничто по сравнению с унижением: они заставили его ползать по грязи, лизать их ботинки, умолять о пощаде. А потом бросили в канаве, оставив умирать под холодным небом, где вороны уже кружили в ожидании пира.

Та встреча разорвала его веру в добро навсегда, оставив в душе трещину, что с годами разрослась в пропасть, полную мрака и жажды мести. «Ты посеял во мне тьму той ночью, — шептал он в уме, наблюдая за «Боссом» из укрытия, — превратил невинного ребёнка в монстра. И ныне я соберу кровавую жатву того семени, что ты бросил в мою душу».

Время шло, превращая мальчика в мужчину, но память о том унижении жгла сердце, как раскалённое железо. И теперь судьба, словно мстительная богиня, готовила им новую встречу — последнюю.

Когда толпа разошлась, словно стая сытых шакалов, «Босс» направился к своей «Жигули» — ветхой, фиолетовой машине с облупленной краской, что покрывала металл, как проказа кожу прокажённого. Машина скрипела и стонала, точно старуха на ветру, её фары мигали, как глаза умирающего. Заведя двигатель, который чихал и плевался, как больной туберкулёзом, он включил радио — оттуда лилась музыка, пропитанная развратом и жестокостью.

«Босс» бросил взгляд в зеркало заднего вида, поправляя свои грязные волосы, и сердце его внезапно сжалось от ужаса столь первобытного, что кровь в жилах обратилась в лёд: из тьмы заднего сиденья, словно из самых глубоких недр преисподней, вынырнули две руки — бледные, с длинными пальцами, покрытыми старыми шрамами. Они сжимали тряпицу, пропитанную чем-то едким и сладковатым, и медленно, неотвратимо обхватили его голову, как змеи обвивают жертву.

Запах хлороформа ударил в ноздри с силой молнии, мир закружился, подобно падающему листу в осеннем вихре. Но перед тем, как сознание покинуло его, «Босс» успел разглядеть в зеркале глаза своего мучителя — холодные, пустые, как замёрзшие озёра, в которых отражалась только смерть.

— Не дёргайся, иначе будет больно, — шепнул голос из мрака, низкий и холодный, как зимний ветер, дующий с кладбища. — Впрочем, больно будет в любом случае. Это только начало твоих мучений.

«Босс» рванулся, но хватка была стальной, непреклонной, как объятия самой смерти. Мышцы его налились свинцом, веки стали тяжёлыми, а последнее, что он услышал, был тихий смех — звук, что мог бы заставить демонов содрогнуться от ужаса. Тряпица прижалась к лицу плотнее, и сознание его угасло, точно свеча под порывом адского ветра.

Ночью фиолетовая «Жигули» подъехала к домику в лесу, что притаился у черты города, словно хищник в засаде. Фары выхватили из кромешной тьмы покосившиеся стены и чёрные провалы окон, подобные очам давно умершего существа, что до сих пор взирает на мир с немым упрёком. Деревья вокруг дома стояли, как стражи проклятого места, их ветви переплетались в сетях теней, а листва шелестела, словно шептала заклинания на забытом языке.

Тёмная фигура — высокая, облачённая в чёрный плащ — вытащила бессознательную жертву из багажника, как палач вытаскивает приговорённого из камеры смертников. «Босс» был тяжёл, его тело обмякло, как мешок с песком, а голова болталась из стороны в сторону, капая слюной на землю. Мститель нёс его, не чувствуя тяжести — ярость придавала ему силы титанов.

В подвале, где воздух был пропитан запахами крови и отчаяния многих жертв, он швырнул «Босса» на тот же металлический стол, где ещё недавно корчился от боли какой-то маньяк, ставший тренировочной куклой более страшного зверя тьмы. Верёвки затягивал методично, каждый узел был петлёй, сплетённой из ненависти. Руки привязал за спиной, ноги — к ножкам стола, а вокруг шеи обмотал тонкую проволоку — не для удушения, а для контроля.

Когда «Босс» очнулся, первое, что он ощутил, было нечто тёплое и едкое, что лилось на его голову тонкой струйкой. Запах ударил в ноздри — острый, отвратительный, унизительный. Моча. Чужая, горячая моча стекала по его лицу, попадала в рот, жгла глаза. Он закашлялся, пытаясь отвернуться, но узы держали крепко, как железные тиски.

— Ты сломал меня двадцать лет назад, — прозвучал голос сверху, мелодичный и спокойный, но полный такой скрытой угрозы, что даже крысы в углах подвала попрятались глубже в щели. — Превратил невинного ребёнка в то, чем я стал. Ныне я сломаю тебя — не только телом, но и духом, душой, самой сутью твоего жалкого существования.

«Босс» попытался что-то сказать, но горло его пересохло от ужаса. Он ощутил, как холод пробежал по спине волнами: он понял, что выхода нет, что эта ночь станет для него последней. Лика своего мучителя он не мог разглядеть — лишь тень, что двигалась в полумраке, да два горящих угля вместо глаз.

Он мог лишь проглотить эту унизительную скверну, чувствуя, как она обжигает горло и желудок, но она не дала ему ни сил, ни надежды — только боль и отвращение к самому себе.

— Помнишь ли ты того мальчика? — продолжал голос, и в нём звучали нотки почти нежной грусти. — Он шёл домой после школы, думал о домашнем задании, о матери, которая ждала его с ужином. А ты… ты превратил его в монстра. Поздравляю — твоё творение пришло за тобой.

Три дня и три ночи пролетели для «Босса», как вечность мучений в самых глубоких кругах ада. Одной ночи хватило, чтобы рассудок его треснул, подобно хрупкому хрусталю под молотом. К утру второго дня он умолял о смерти, но смерть не торопилась — она приходила по частям, унося кусочки его плоти и души.

Тело его лишалось частей медленно, методично, но он оставался в сознании — специальные препараты не давали ему потерять разум окончательно. Сначала пальцы — по одному, каждый отрезали раскалённым ножом, прижигая раны, чтобы предотвратить смерть от кровопотери. Ногти выдирали щипцами, по миллиметру, наслаждаясь каждым всхлипом боли.

Затем начались более изощрённые пытки: рёбра пилили ржавой пилой, медленно, со множеством перерывов, чтобы жертва могла прочувствовать каждое движение зубцов по кости. Кожу на груди снимали полосками, как кору с дерева, обнажая розовую плоть и белые сухожилия. В открытые раны насыпали соль и лили уксус, а крики «Босса» отражались от стен подвала, создавая симфонию агонии.

К ночи 19 апреля от былого «Босса» остался лишь кровавый обрубок, дышащий с хрипом. Глаза его, некогда полные наглости и жестокости, теперь были пусты, как заброшенные колодцы, а взгляд блуждал где-то между явью и безумием. Он больше не мог кричать — голосовые связки лопнули от напряжения.

Мститель склонился над ним, гладя окровавленную голову, как хозяин гладит верную собаку.

— Скоро всё закончится, — шептал он почти ласково. — Но сначала ты должен понять. Понять, каково это — быть слабым, беззащитным, брошенным на произвол судьбы. Ты сделал из меня монстра, и теперь этот монстр пожирает тебя.

К утру 20 апреля «Босс» умер — его сердце, не выдержав пыток, остановилось с последним, хриплым вздохом. Тело его стало месивом из костей, крови и разорванной плоти, но глаза, полные невыразимого ужаса, так и остались открытыми, застыв в немом обвинении всему миру.

18 апреля. Тень предательства

Дождь не утихал, превратившись из небесной кары в вечное проклятие, окутывающее город серой пеленой скорби, точно саваном, сотканным из слёз всех невинных жертв. Капли стучали по крышам с настойчивостью костяных пальцев мертвецов, требующих справедливости, а ветер выл между домами, как души проклятых.

Перед полуночью в заведение фастфуда — убогую забегаловку с жирными стенами и мигающими неоновыми лампами — вошёл человек. Одежда его, промокшая от ливня насквозь, оставляла лужи грязной воды на засаленном полу, а капли стекали с капюшона, подобно слезам. Он заказал пищу и напиток — дешёвую отраву, что подают в таких местах — и сел у окна, медленно вкушая, взирая на струи воды за стеклом, что текли, словно реки забвения, смывающие грехи мира.

Пальцы его постукивали по столу в ритме погребального марша, взор был пуст и холоден, точно выжженная пустыня, где не растёт ничего, кроме кактусов мести. Взглянув на часы — старые, с треснутым циферблатом — он понял: час пробил. Час расплаты за старые грехи.

За прилавком стоял молодой человек — кассир, чьё имя было Вадим. Лицо его, усталое и измождённое, хранило следы бессонных ночей и тайных пороков. Глаза его бегали, как у пойманного вора, а руки дрожали от постоянного страха. Он знал, что рано или поздно прошлое настигнет его, но надеялся, что сможет спрятаться в этой дыре навсегда.

Мститель помнил его хорошо — слишком хорошо. В юности Вадим был не кассиром, а студентом того же института. Тогда он казался другом, братом по духу, человеком, которому можно доверить самые сокровенные тайны. Но дружба обернулась предательством самым подлым: Вадим солгал преподавателям, обвинив невинного в плагиате, в краже чужих работ. Из-за этой лжи мститель был исключён, потерял стипендию, а затем и работу. Мать его, не выдержав позора, умерла от сердечного приступа.

Вадим получил за это деньги — немного, триста долларов от конкурента, которому нужно было убрать сильного соперника. Триста долларов за разрушенную жизнь, за мёртвую мать, за годы отчаяния и злобы.

Смена закончилась, и Вадим — этот предатель в человеческом обличье — вышел из заведения, накинув дешёвую куртку. Он брёл пять минут до метро по улице, где фонари давно погасли, словно сама тьма благословила его путь в преисподнюю. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал холода — алкоголь и наркотики притупили его чувства.

Дойдя до подземного перехода — мрачного туннеля, пропахшего мочой и отчаянием — он ощутил, как тёмная фигура выступила из тени. Не успел он обернуться, как почувствовал укол в шею — шприц, наполненный коктейлем из седативных препаратов, проник в яремную вену, неся с собой забвение.

Жидкость обожгла кровеносные сосуды, ноги подкосились, словно подрубленные невидимым топором, и он рухнул на мокрый бетон, силясь вырваться из липких объятий паралича. Сознание таяло, как свеча в печи, но он ещё слышал голос — знакомый, но изменённый годами ненависти:

— Тебе повезло, Вадим. Я почти простил тебя за твоё предательство, поэтому ты будешь вторым — не первым, не последним. Смерть твоя будет быстрее, чем у остальных. Это моя милость к старому… другу.

Глаза его закрылись, и мир растворился во мраке, полном шёпота мёртвых и смеха демонов.

Спустя сутки человек в маске — теперь уже другой, более устрашающей, с красными прорезями для глаз — спустился к Вадиму в подвал. Жертва лежала на том же металлическом столе, дрожа от холода и нарастающего ужаса, подобно листу осины на ветру смерти. Руки и ноги его были крепко привязаны, а рот заткнут кляпом, пропитанным собственной кровью.

— Ты ещё жаждешь жить, предатель? — спросил мститель, и голос его звучал, как скрип гробовой доски. Ответа не последовало — лишь мычание и хрип, полные животного ужаса.

— Коль так, можешь попробовать уйти. Я не стану мешать, — добавил он с издевательской заботливостью. — Дверь наверху не заперта.

Вадим попытался пошевелиться, но обнаружил страшную истину: у него не было ни рук, ни ног. Культи, обмотанные бинтами, сочились кровью сквозь повязки. Язык — тот самый язык, что произносил ложь — был вырезан и лежал в банке с формалином на соседнем столе, словно экспонат в музее человеческой подлости.

Всё это было сделано, пока он спал под наркозом. Мститель работал с хирургической точностью, отсекая конечности раскалённой пилой, прижигая артерии, чтобы жертва не умерла от кровопотери. Каждый разрез был выверен, каждое движение — продумано.

— Помнишь, Вадим, как ты лгал обо мне? — шептал мститель, склоняясь над обрубком, что некогда был человеком. — Твой язык был ядовитее змеиного. Теперь он молчит навеки. А руки твои, что писали ложные доносы, больше никого не обманут.

Вадим умирал медленно, в течение трёх часов. Глаза его, полные ужаса и раскаяния, угасли постепенно, как свечи на алтаре забытого бога. Последним, что он увидел, было лицо мстителя — знакомое, но искажённое годами ненависти, с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах.

19 апреля. Грех измены

Дождь усилился с наступлением ночи, словно небо, наконец познав всю глубину человеческой подлости, оплакивало грядущее возмездие. Каждая капля была пропитана скорбью ангелов, а ветер нёс в себе стоны всех преданных и забытых.

Сцена повторилась с театральной точностью, но на этот раз жертва исчезла из своей постели в многоквартирном доме — том самом доме, где когда-то жила любовь, а теперь царили лишь тени и пепел разбитых надежд. Её звали Анна, и некогда она была всем для мстителя — светом в его тёмном мире, единственной причиной верить в добро.

Ночью тёмная фигура проникла в жилище через балкон — замок был сломан заранее, за неделю до этого, когда мститель изучал привычки своей бывшей возлюбленной. Она спала в кровати, что когда-то делила с ним, обнажённая, прекрасная, но эта красота была отравлена предательством.

Удар по голове был точным, рассчитанным — достаточно сильным, чтобы лишить сознания, но не убить. Тупой предмет — молоток, обмотанный тканью — оставил на её виске синяк в форме полумесяца. Перед тем, как потерять сознание, она услышала шёпот:

— От иных ошибок не уйти ни в жизни, ни за её гранью, Анна. Ты сделала свой выбор тогда, теперь пришла пора за него заплатить.

Он утащил её в лесной домик, неся на руках, как жених несёт невесту через порог. Но это была свадьба смерти, а не жизни. В подвале, среди инструментов пыток и останков предыдущих жертв, он привязал её к стулу — обычному деревянному стулу, но ставшему троном возмездия.

Когда она очнулась, первое, что увидела, были глаза — те самые глаза, в которые она когда-то смотрела с любовью. Но теперь они были полны такой ненависти, что она содрогнулась до самых костей.

— Почему? — прошептала она, и голос её дрожал, как осенний лист перед бурей. — Я любила тебя…

— Любила? — рассмеялся он, и смех его был горше полыни. — Ты продала эту любовь за тридцать сребреников. Вернее, за квартиру и машину твоего нового любовника.

Слёзы потекли по её лицу ручьями, размывая косметику, превращая прекрасную женщину в жалкое подобие клоуна.

— Он обещал мне лучшую жизнь… Я не хотела причинять тебе боль…

— Не хотела? — голос мстителя стал тише, что было страшнее любого крика. — Ты украла у меня бизнес-план, передала его своему новому любовнику. Из-за тебя я потерял всё — работу, деньги, веру в людей. А потом ты исчезла, не оставив даже записки.

В подвале человек сидел, орошая лик слезами раскаяния, моля о пощаде, которой не заслуживал. Голос её дрожал, она клялась, что изменилась, что сожалеет, но в ответ была лишь тишина — тишина могилы, что ожидала её.

— Ты отняла моё сердце, — шепнул он, доставая пистолет — старый, но надёжный, с выгравированными на рукояти инициалами. — И ныне я отниму твоё.

Выстрел прозвучал глухо в стенах подвала. Пуля вошла точно в сердце, разорвав его на куски. Анна умерла мгновенно, её глаза остались открытыми, полные удивления и боли. Мститель снял маску, взгляд его блеснул слезами — первыми за много лет — но он быстро взял себя в руки, вытер лицо рукавом.

Он стоял над телом женщины, которую когда-то любил больше жизни, и чувствовал… пустоту. Месть не принесла облегчения, только новую боль — боль от осознания того, что он убил последнее светлое воспоминание своей прошлой жизни.

20 апреля (окончание). Огонь очищения

Скрип люка в подвале разбудил тишину ветхого дома, словно крик новорождённого демона. Глаза молодого человека — а может быть, уже и не человека, а чего-то иного — открылись, и в них вспыхнула пустота абсолютная, бездна, где не было места ни свету, ни надежде. Губы изогнулись в улыбке, что могла бы заставить сатану отвернуться от ужаса.

Дождь стих, словно сама природа затаила дыхание перед финальным актом этой кровавой драмы. Ночь вступила в свои права, окутав мир покровом тьмы, что была чернее грехов человеческих.

— Эти сны… эти прекрасные сны о мести… — бормотал он, поднимаясь с кресла, обитого кожей прежних жертв. — Пора взять пламя и завершить эту симфонию разрушения.

Он надел чёрные перчатки — те самые, в которых совершал свои деяния — и спустился в подвал. Запах смерти ударил в ноздри с удвоенной силой: здесь, в этом склепе мести, покоились тела тех, кто разрушил его жизнь.

Он достал из морозильника останки — жалкие обрубки того, что некогда было людьми — и с нежностью отца расставил их у окна, точно кукол в театре теней. «Босс» сидел без рук и ног, его череп был проломлен, а глаза выколоты и заменены чёрными шарами. Вадим лежал рядом, его обрубки были аккуратно забинтованы, а на месте языка чернела дыра. Анна сидела в центре, прекрасная даже в смерти, с дыркой в груди размером с кулак.

Среди них был ещё один — живой, едва дышащий. Маньяк, чьё имя было Григорий, тот самый монстр, что убивал невинных девочек ради своего извращённого удовольствия. Он был привязан к стулу, его тело покрывали раны и ожоги, а глаза смотрели в пустоту безумия.

— Собрались все, — прошептал мститель, обращаясь к своей мёртвой аудитории. — Все мои учителя. Вы научили меня тому, что такое боль, предательство, жестокость. Вы сделали из невинного ребёнка монстра. Спасибо вам за урок.

Он облил дом бензином — литры и литры горючего, что стекало по стенам, как кровь. Запах был едкий, химический, но в нём чувствовалась сладость предстоящего очищения. Затем облил себя — волосы, одежду, руки. Кожа жгло, но это была приятная боль — боль освобождения.

— Грязь порождает грязь, — размышлял он вслух, глядя на мёртвые лица своих жертв. — Я стал частью этой грязи, когда решил мстить. Но грязь можно отмыть только огнём. Пусть пламя пожрёт эту скверну, что живёт во мне и в вас. Пусть оно очистит этот мир от нашего присутствия.

Он достал зажигалку — простую, дешёвую, но в его руках она стала орудием последнего суда. Огонёк танцевал, как душа, радующаяся освобождению.