Мара. Искры старого мира

— Это у нас, — продолжил Смотритель, — Агриппина Кузьминична, — он указал рукой на могилу, из которой Мара слышала стоны. — Агриппина у нас детишек и своих, и мужниных притравила. Страсть как они ей надоели.

Из могилы снова послышались стоны, на этот раз более жалобные. Смотритель стукнул своей тростью по могильной плите.

— А ну тихо, окаянная ты баба.

Агриппина Кузьминична действительно притихла.

— Она ж там умерла уже давно, — Мара решила, что Смотритель подшучивает над ней.

— И что ж, не жить теперь?! — он обидчиво скрестил руки на груди и расхохотался. — Моё милое дитя, обернись.

Мара обернулась. Только что пустой погост наполнился людьми. Они были странными: бледные и какие‑то полупрозрачные. Каждый из них что‑то бубнил себе под нос. Вместе это напоминало жужжание пчелиного улья.

— Я боюсь, — Мара схватила Смотрителя за руку.

— Не бойтесь. Барышне с таким прекрасным именем грех их бояться. Главное — не позволяйте им понять, что видите или слышите их. Иначе прицепятся, как банный лист к причинному месту, моя дорогая.

— А зачем они цепляются? — спросила Мара.

— Чтобы есть и жить. Вот я за ними и приглядываю, чтоб душеньки мои не разбежались, — буднично пожал плечами Смотритель.

— Я не хочу их видеть. Они меня пугают, — по её щекам потекли слёзы.

— Так коль пугают, зажмурьте глаза, посчитайте до трёх — и их тут как и не было.

Мара зажмурила глаза и начала считать: раз, два, три. Она открыла глаза — и никаких страшных полупрозрачных людей и силуэтов не увидела.

— Легче? — улыбнувшись, спросил Смотритель.

— Да, спасибо вам большое. Вы мне очень помогли. Вчера ночью меня прабабушка разбудила. Я совсем не могла спать и теперь боюсь, что она опять вернётся.

— Так‑с, так‑с, — он потёр задумчиво подбородок. — Лидия Петровна?

— Да, мы сегодня на похороны к вам приехали.

— За неё не извольте беспокоиться, сударыня. Теперь Лидия Петровна — наша голубка.

— Мара! — откуда‑то издалека донёсся голос матери.

— Я здесь, мам! — она снова обернулась на Смотрителя. Но его уже не было.

— Где ты пропадала! Я чуть с ума не сошла! — Эмма была очень взволнована.

— Я памятники смотрела и заблудилась.

— Боже мой, а как нашла дорогу? Кладбище же огромное!

— Не знаю, — соврала Мара.

— Ладно, всё почти кончилось. Пойдём, я тебя в машину посажу.

Эмма усадила Мару в машину и добавила:

— Чтоб отсюда ни ногой!

— Хорошо, мам.

Мара лениво наблюдала за похоронной процессией, покидавшей погост. Внимание её привлекла старушка, слишком легко одетая для октября, даже такого тёплого, как сегодня.

«Это же она! Бабушка Лида!» — подумала Мара, и кожа её покрылась мурашками.

Прабабушка медленно брела среди многочисленных гостей своих же похорон. Вдруг вокруг её шеи обмоталась цепь, раскаляясь с каждым мгновением всё сильнее. Другой конец цепи держал Смотритель. Вернее, одежда Смотрителя, но надета она была на скелет, обтянутый остатками гниющей кожи и мышц.

— Куда собралась? — рычал он, натягивая цепь. — Теперь ты моя! На место! — он забросил дух старушки обратно в могилу.

Мара смотрела на происходящее стеклянными глазами — казалось, она спит. Другие не видели этой битвы и продолжали спокойно выходить из ворот. Из‑за выходившей толпы она потеряла Смотрителя из виду. Он снова возник через мгновение, опираясь на кладбищенские ворота. Послал Маре воздушный поцелуй и на прощание помахал рукой. Она помахала в ответ.

«Мама всегда говорит, что не стоит судить книгу по обложке», — размышляла Мара о неприглядном виде своего нового знакомого. «Что ж, если так, у меня появился первый друг».

Глава 5. Дядя Женя

Настя подошла к остановке ближе к полудню. Летнее солнце уже вовсю пекло голову, и она поспешила надеть кепку. К своим семнадцати годам ловить попутку для неё было делом обычным. Из посёлка общественный транспорт ходил редко, а подруга уже ждала в гости.

Для выбора попутки у Насти была выработана определённая система: к молодым не сажусь, в крутые тачки не сажусь, одиноких мужчин остерегаюсь. В идеале было ехать с женщинами, но они, возможно ввиду своей пугливости, редко брали попутчиков. Конечно, мама дала с собой денег на такси, но Настя, соврав, что вызвала машину к остановке, решила сэкономить. Всего в тридцати километрах её ждала подруга. А там — свободный дом: родители уехали на море, маленький бассейн во дворе и река рядом. Целую неделю они будут вдвоём, предоставлены сами себе, и никто им не указ.

Как назло, все машины проезжали мимо. Некоторые останавливались, но выглядели подозрительно, и Настя отказывалась садиться к ним в машину. Наконец на остановке остановилась старенькая «семёрка». Там сидел небольшой щуплый мужичок в клетчатой рубашке.

— Подбросить вас, девушка?

«Этот вроде нормальный. Да и старый, лет шестидесяти восьми, не меньше», — подумала Настя. Вслух сказала:

— Мне в Малиновку. Сколько денег возьмёте?

— Ой! Повезло тебе! — всплеснул руками мужичок. — Мне тоже. Я маму еду проведать. Совсем старенькая у меня. Я не возьму денег. Всё равно по пути. Хоть компания будет.

Настя чувствовала себя так, словно выиграла в лотерею. «Убила двух зайцев: и машину быстро поймала, и денег не потратила», — садясь на пассажирское сиденье, думала она.

Всю дорогу они разговаривали. Незнакомец представился дядей Женей, рассказывал про маму в Малиновке, про то, что раньше у неё хозяйство было большое, да только сейчас, разменяв девятый десяток, она угомонилась. Остался у неё только старый кот, слепой на один глаз, и пёс Шурупчик — маленькое чёрное пушистое недоразумение.

— Я как приезжаю, так Шурупчик прыгает так, что аж цепью душится. А я его кормлю, водички наливаю да пускаю с цепи по двору побегать, пока мать проведываю, — с нескрываемым удовольствием рассказывал он.

— У нас тоже была собака, но убежала недавно, — поддержала разговор Настя. Все её мысли были о предстоящей неделе отдыха.

— Настя, я могу тебя попросить достать мои документы в бардачке? Там в жёлтом пакетике лежат.

— Конечно, — она исследовала бардачок, но ничего, кроме старых карт, непонятных бумажек и замусоленных чеков, не нашла. Единственное, что было жёлтым в этом ворохе мусора, — это упаковка слегка подтаявшей шоколадки «Алёнка». — Я не нашла, тут их нет, — развела руками Настя.

— Да как же так! Садовая голова моя! Там же пост ГАИ. А если остановят! Что же делать?! Маме без меня никак нельзя!

Он посмурнел и тут же просиял.

— Настя, ты не против, если мы в объезд, через лесок, проскочим? Там на десять минут дольше ехать, зато мне спокойнее. Если не хочешь, я могу тебя тут высадить, сама понимаешь, боюсь, мало ли чего. До Малиновки километров пять. За час-полтора дойдёшь до посёлка.

— Я, наверное, с вами поеду в объезд, — Настю такая перспектива совсем не устраивала: идти два часа по дороге под палящим солнцем не хотелось.

— Хорошо. Ну тогда поехали, — он съехал с трассы на грунтовую дорогу.

На середине лесной дороги машина внезапно остановилась. Дядя Женя секунду помялся и попытался её поцеловать. Настя в испуге отпрянула. Тогда он схватил девушку за волосы и силой притянул к себе. От него несло потом, чесноком и затхлостью. У Насти получилось вырваться, пришлось пожертвовать немалым локоном волос, который остался в руке у нападавшего. Она бросилась к ручке двери; в этот момент её ударили кулаком в затылок, в спину. Внешне щуплый мужичок, на деле оказался очень сильным. Дверь всё-таки поддалась. Несмотря на звон в ушах, она перевесилась через порог машины и руками коснулась земли.

Дядя Женя озверел: он орал что-то невнятное и пытался втащить её за ноги обратно в машину. Тогда, опираясь на две руки, она изо всех сил пнула его ногой по лицу. Хватка ослабела на мгновение, и Настя бросилась бежать в лес. Он бросился за ней, но быстро выдохся и вернулся в машину. Какое-то время машина ещё стояла. Он тупо смотрел в сторону леса, надеясь, что его добыча вернётся.

— Ишь, не понравился я ей, видать. Но вот пусть тебя тут волки и сожрут, — обиделся он. Бросив взгляд на часы, он вернулся в машину и поехал в сторону трассы.

Настя бежала изо всех сил. Когда силы были на исходе, спряталась под упавшим деревом. Преследователя она не слышала и, аккуратно выглянув из укрытия, не увидела.

Просидев в укрытии около двух часов, она начала замерзать. Не придумав ничего лучше, Настя решила аккуратно вернуться к дороге. Единственное, на что была надежда, — так это на то, что дядя Женя её не ждёт. Она подобрала с земли увесистую палку, которая послужит ей дубинкой, если преследователь караулит её до сих пор.

Примерно понимая, куда идти, она медленно брела по настилу из листьев. Голова ужасно болела. Сил совсем не было. Солнце уже клонилось к закату. Вернувшись к грунтовой дороге, она с облегчением поняла, что здесь никого нет. Немного поколебавшись, пошла в ту сторону, которая вела к трассе. Неизвестно, ведёт ли эта дорога к Малиновке или хоть куда-то. В сумерках она казалась незнакомой. То и дело на каждом шагу попадались зелёные лужи, больше походившие на болотные топи.

— Странные лужи какие-то. У нас дождей уже месяца полтора не было. А может?.. — у Насти внутри всё похолодело. — Может, я не к той дороге вышла?! Тише, тише, — успокаивала она себя. — Всё хорошо. Просто ты лужи не заметила, когда этот урод тебя сюда вёз.

Вода в лужах цвела и имела стойкий запах гниения. Чем дальше девушка продвигалась, тем сильнее становилось зловоние. Кожа покрывалась мурашками от холодного сырого воздуха. Она шла, погружённая в свои мысли, волоча палку за собой и коря себя за то, что потеряла телефон.

«Сейчас бы уже спасателей вызвала или полицию, или маме наконец позвонила. Нет, ну она б прибила меня, это уж точно. Но зато потом пожалела бы», — думала она.

Вдруг что-то схватило её за ногу. Она посмотрела вниз, ожидая увидеть корягу или ветку, но это была рука! Она показалась из лужи. Грязная рука в зелёной тине впилась в её ногу мёртвой хваткой. Настя не могла пошевелиться от ужаса. Ей чудилось, что из этой лужи медленно выползает дядя Женя, чтобы закончить начатое. Ступор длился пару секунд. Она очнулась и проорала во всё горло: Иди к чёрту! — и начала лупить руку палкой. Рука отпустила и исчезла в мутной воде. Настя бросилась бежать. Она бежала со всех ног: ужас придавал ей сил. В каждом шорохе ей мерещились монстры. Лес бил её ветками; она продиралась сквозь деревья, падала, поднималась и снова бежала. Деревья попадались всё реже. Она выбежала к деревне. Это не Малиновка. Полтора десятка маленьких деревянных домиков на сваях.

— Господи, пусть тут хоть кто-нибудь живёт! — взмолилась девушка.

В окне крайнего дома она заметила тусклый огонёк. Поднявшись по высокой лестнице, Настя постучалась и аккуратно открыла дверь. В абсолютно тёмной комнате сидела старая женщина за прялкой. Единственным источником света служила толстая свеча в обугленном подсвечнике, но толку от неё было немного.

— Тьфу ты! Нитка оборвалась! — она оставила прялку и глубоко вдохнула через нос. — И чего ты, дочка, там стоишь?

— Здравствуйте. Меня зовут Настя. У меня случилось несчастье, на меня напали.

— Да что несчастье приключилось, это мне ведомо. Иначе ж как тебя в нашу глухомань занесло?

— У вас есть телефон?

— Ох и насмешила! — захохотала старушка. — Тут в деревне я одна осталась. Нету уж больше никого. Деревня эта и на карте никакой не значится.

— А как же мне домой попасть? — продолжая стоять в дверях, спросила Настя.

— Ты, дочка, заходи, садись. В ногах правды нет. Стемнело уж. Оставайся на ночь. Поешь, отогрейся. Я баньку растоплю. Она у меня махонькая, но тебе хватит, — старушка жестом пригласила её в дом.

— Большое вам спасибо, — она аккуратно зашла и осмотрелась.

Домик был крохотный. Большую его часть занимала печка; к ней спиной и сидела старушка с прялкой на стареньком стульчике. Возле маленького окошка стоял стол с придвинутым стулом. Девушка опустилась на него и только тогда почувствовала, как же сильно она устала и хочет есть.

На столе очутились жареные грибы в горшочке, сладкое варенье из лесных ягод, небольшой кусочек хлеба и травяной чай. Настя с огромным аппетитом всё это уплетала. Она заметила, что хозяйка, несмотря на возраст и ярко выраженную хромоту, довольно ловкая.

Настя рассказала ей свою историю, и бабушка сочувствовала ей и ругала.

— Да где это видано, девке одной ездить! Вот за дурость ты свою поплатилась! — сказала бабушка и громко отхлебнула травяного чаю.

— Он приличный с виду был, — отвечала с набитым ртом Настя.

— А я тебе, дочка, так скажу: не человек это был! Не человек, а зверь. Оборотня ты встретила! Вот так!

— Ну хорошо, что ноги унесла. А почему у вас тут дома над землёй подняты? — попыталась сменить тему разговора девушка.

— Вода тут, бывало, раньше подымалась. Домишки топило. А как подняли, так хорошо. Да волки раньше бывали у нас гостями частыми. А ты как лесенку прикроешь или поднимешь, так и не доберётся до тебя никто, — бабушка вернулась за прялку. — И как эту нитку обратно приладить, ума не приложу.

Настя расправилась с ужином и начала собирать со стола.

— Спасибо вам большое. Накормили и приютили, я в долгу перед вами. Как я всё-таки могу к вам, бабушка, обращаться?

— Бабушкою и зови. Чего уж тут. Имя у меня мудреное, не выговоришь. Ты лучше полезай на печку да отдохни. Со столом я сама разберусь.

Настя послушалась: по маленькой приставной лестнице забралась на тёплую печку и моментально провалилась в сон.

Глава 6. Прими плоть истерзанную

Проснулась Настя от громкого треска. Бабушки в доме не было. Она аккуратно спустилась и подошла к окну. Во дворе горел огромный костёр. Бабушка, приютившая её, подбрасывала полено за поленом; следом в огонь шли скрутки трав, и она приговаривала что-то на смешанном русском и неизвестном девушке языке.

«Прими плоть истерзанную, выпусти дух девичий!» — всё, что она смогла разобрать.

У неё закрались большие сомнения, что бабушка так добра, как пытается выглядеть. Но чтобы во всём разобраться, нужно подойти поближе. Вряд ли сумасшедшая старуха окажется сильнее молодой девушки. Бежать ночью в лес, даже такой лунной, как сегодня, Настя не решилась.

Аккуратно открыв дверь, она начала спускаться по старой лестнице. Кострище уже полыхало под два метра. Старухи не было видно. Голова кружилась, но Настя не придавала этому значения. Тихо она проскользнула под дом. Свай почему-то оказалось не четыре по краям, а две — и посредине. Ей сделалось дурно, и пришлось опереться на одну из них; та оказалась приятной на ощупь. «Странное дерево, как будто шкурой обтянуто», — подумала девушка.

Когда глаза привыкли к темноте, она начала двигаться дальше. Тучи ушли, и луна осветила дом. Сваи были не из дерева: теперь на их месте стояли две ноги огромной ящерицы, будто перед ней стоял огромный динозавр.

— Далече, девка, собралась? — старуха очутилась прямо перед ней.

Её лицо больше не прятал мрак избушки, и Настя увидела истинный вид бабушки. Одна половина её лица была сгнившей: в глазнице зияла дыра, плоть была вспухшей и имела серо-коричневый цвет. Кое-где кожа отсутствовала, и можно было увидеть голые мышцы и просвечивающийся сквозь ошмётки плоти череп. Левая рука была покрыта струпьями, а из кончиков пальцев торчали кости фаланг, будто из стёртых перчаток.

Девушка отшатнулась, попыталась бежать, но тело не поддавалось: ноги стали ватными. Она упала на землю и начала ползти, цепляясь за землю и траву; слёзы текли по её щекам. Старуха, ковыляя, шла за ней.

— Ты чего тикаешь от меня? Я коли тебе чего плохого сделала? — старуха медленно ковыляла за ползущей Настей.

— Не приближайся! Уходи! — ей казалось, что это просто кошмарный сон, и она никак не может проснуться.

— Накормила, напоила, — бормотала бабушка.

— Что ты сделала со мной? — Настя уже не могла ползти: руки почти не слушались, только пальцы изо всех сил впивались в траву.

— Да ничего! Чаю с лесными травками напоила, чтобы ты отдохнула, дочка! Ты перепуганная совсем. Дай руку свою! — старуха обошла девушку и взяла в свою сгнившую руку её. Потом шепнула что-то на ладонь и крепко зажала кулак.

Мало-помалу тело начало поддаваться. Она встала; старуха помогла дойти до костра, усадила её на бревно, служившее лавкой, и грузно уселась рядом своей приглядной, живой стороной.

Страха больше не было: он улетучился вместе с шепотком бабушки.

— Вспоминай, дитё, вспоминай, где ты, — не отрывая взгляда от костра, сказала бабушка.

— Я заблудилась в лесу. Пришла в твою деревню. Только ты знаешь, где я, — сказала она. Глаза заволокло туманом, так что вокруг девушка не могла ничего разглядеть, только смутные очертания и яркое пламя. Постепенно мир становился четче.

— Загляни в огонь, дитё. Вспоминай, где ты по-настоящему.

Настя посмотрела на костёр: огонь терзал дрова, а искры, казалось, поднимались к самому небу, превращаясь в звёзды. Воспоминания начали приходить вспышками. Она выбежала из машины, но он поймал её. Ударил чем-то тяжёлым по голове. Настя коснулась затылка: на пальцах осталась кровь, грязь и какие-то мелкие кусочки, в свете костра напоминающие разбитую керамическую чашку.

«Он меня монтировкой ударил, череп пробил. У меня проломлен череп!»

Воспоминания приходили новыми вспышками, всё быстрее. Она истекала кровью на сырой земле. Дядя Женя… Она чувствовала его противный запах, но не могла пошевелиться. Ей казалось, что это не она лежит сейчас под отвратительным уродом с проломленной головой, а кто-то другой, какая-то кукла, а она совсем в другом месте. Всё её внимание занял свет, играющий в ветвях лесных деревьев. Она сама стала светом. Иногда его кулаки вырывали её из этого состояния на мгновение, но она уходила из тела опять.

От накрывших воспоминаний всё её тело била дрожь, даже жар от костра не мог согреть. А они всё приходили и приходили. Когда всё было кончено, он поцеловал её в лоб. Взял за ноги и потащил в чащу. Настя периодически приходила в сознание, но не понимала, что с ней происходит. Он бросил её в небольшом овраге, забросал ветками и сухой листвой. А в руку положил шоколадку «Алёнку».

Больше не было костра. Они со старухой стояли у оврага и смотрели на истерзанное тело, которое раньше принадлежало молодой семнадцатилетней девушке. Вместе с воспоминаниями вернулась боль и ощущение осквернённого тела. Настю выворачивало наизнанку от потока физической и моральной боли, который накрыл её с головой.

— Ты ещё между мирами, дочка, не живая, не мёртвая. Выбор за тобой: вернуться сюда или пойти дальше.

— Мне так больно, мне так больно, — она рыдала. — Пожалуйста, я прошу, умоляю, сделайте так, чтобы мне стало легче!

— Как тебе будет угодно.

Они снова оказались у костра. Боль окутывала её тело и сознание, грозя вот-вот свести с ума.

— Пойдём в баню, — сказала старуха.

Они вошли в маленькую душную баню. Бабка помогла ей раздеться, усадила на лавку и начала поливать тёплой водой из деревянного черпака. Вместе с водой с её тела стекала боль, вся та грязь и мерзость, которую она в себе чувствовала. Совсем скоро Насте стало так легко и хорошо.

Старуха надела на неё белую рубаху и венок из полевых цветов.

— Пойдём, дочка.

Они пошли к костру. Уже Настя помогала бабке идти: та опиралась на её руку, медленно ковыляла к костру. Когда они пришли, костёр горел выше прежнего, угрожая подпалить нависшую над ним луну.

— Спасибо тебе за всё, — назвать её бабушкой у Насти не повернулся язык. Безобразная старуха расцветала на глазах.

— Спасибо за слова добрые. Жалко, дочка, что так скоро ниточка оборвалась, но судьбу не перепишешь, — она больше не горбилась, а стояла прямо. Мёртвая сторона её тела не изменилась, но живая была прекрасна.

— Не перепишешь, — согласилась девушка. — Как тебя зовут? — у Насти были догадки: уж больно спасительница напоминала героиню старинных сказок.

— Да кто как. Я уже старая такая, что уж помню сотворение мира, а имя своё забыла. Зато другие Бабой Ягой кличут: кто Югой, кто Ягусей, Ягиней, да Язяй. Какое приглянулось, тем и зови. Сути это моей не поменяет.

— Благодарю за проводы. Прощай.

Настя шагнула в костер и тысячами искр взлетела в небо. Костер тут же погас. Древняя богиня обернулась в старуху и поковыляла в свой старый дом на сваях, стоящий на самом отшибе вымершей деревни.

Глава 7. Болотный человек

Мара вторую свою жизнь жила во снах. После знакомства со Смотрителем она научилась избегать нежелательных знакомых, да и кладбищ в целом. К своим тринадцати годам она ни разу там не была — со дня похорон прабабушки.

Воспоминания о Смотрителе всячески блокировались в её памяти. Она часто думала, что это был всего лишь сон либо игра её детского воображения. То, что она видела, не могло быть реальностью: ведь такого наяву просто не бывает. А если и видишь такое не во сне, значит, у тебя проблемы с головой. Прослыть чокнутой Маре совсем не хотелось, и она начала притворяться нормальной. Никому, даже маме, она ничего не говорила. Казалось, мама Мары — Эмма — наконец выдохнула и перестала переживать о состоянии дочери.

С виду всё было замечательно, но не в реальности. Ну а кого волнует реальное состояние дел? Мы все привыкли держать лицо, чтобы не было стыдно перед другими. У каждой с виду приличной семьи — куча скелетов в шкафу. И чем приличнее семейство, чем идеальнее их совместные портреты, тем больше тех самых скелетов. Когда они перестают влезать в шкаф, для них вырывают глубокий колодец. И вот когда косточки начинают выглядывать из бортика колодца, в семью приходит ребёнок, который должен всё это разгрести: прервать череду бесконечных ошибок и, наконец, зажить нормально. Изменить положение дел, навести порядок и упокоить скелеты. Взглянуть на груду костей и сказать: «Ничего. Всяко случается. Все мы люди», — и в ту же секунду скелеты превратятся в пыль, а ветер унесёт их прочь.

В семье Мары вещей, о которых предпочитали не говорить, было предостаточно, однако самой животрепещущей и сокровенной тайной было её психическое здоровье. О снах, видениях и страхах девочки никто не распространялся, и дальше семьи это не выходило.

Тогда Мара решила взять всё в свои руки. В один прекрасный день её рассказы закончились, и вся семья выдохнула с облегчением.

— Переросла, слава богу, — с радостью в голосе рассказывала Эмма по телефону бабушке Мары. — Правда, стала более тихой и неразговорчивой. Наверное, растёт. Характер меняется.

— Ты не переживай, дочка! Бросила она свои выдумки — и хорошо! — успокаивала дочь Мария Алексеевна.

В школе над Марой перестали смеяться, она даже завела подобие двух подружек. Те болтали без умолку, рассуждали о мальчишках и тихо хихикали, а Маре нравилось проводить время в их компании. Именно с ними она забывала о своих снах и мыслях и могла побыть просто подростком.

Собираясь спать, Мара включила ночник и раскидала у кровати подушки, чтобы больше не расшибить лоб, если ей приснится очередной кошмар. Аккуратно из‑под матраса девочка достала тетрадь с обложкой из плотного картона. Туда она заносила все свои кошмары и даже пыталась делать кривые зарисовки существ, которые ей встречались. Так становилось легче. Свои кошмары она могла доверить только этой тетради и больше никому. Маму она жалела и не хотела волновать, а больше поделиться было не с кем.

Девочка села на кровать и быстро пролистала тетрадку: зеленоволосые бледные девушки, зубастые младенцы, когтистая гадость в воде и, наконец, Баба‑Яга. Старушка ей снилась чаще всего. Очутившись в сумеречном лесу, Мара всегда шла по знакомой дорожке к её дому. В этих владениях всегда было на что посмотреть.

В сон она провалилась быстро, снова оказавшись у вымершей деревни. Присев на старый пень, она начала наблюдать за домиком на сваях, не решаясь пока подойти поближе.

Из большой лужи у дома бабушки вылез человек, полностью покрытый грязью и болотной тиной. Та тут же поспешила из дома, схватила палку и начала гнать болотного обратно. Он нехотя пятился к луже. Мара начала подходить поближе, чтобы рассмотреть чудище.

На краю лужи бабушка смягчилась:

— Чего выполз, окаянный?

Болотный открыл было рот, но из него потекла вода и чёрная жижа.

— Говори давай! Нечего тянуть! — бабушка погрозила палкой.

— Сколько мне ещё там сидеть? — булькающим голосом спросил еле различимо болотный.

— Ах ты, варакуша проклятая! — разозлилась старуха. — Сидеть там будешь, пока вода всю гниль духа твоего не смоет. Столько ты зла учинил, а теперь молишь выпустить! Ха!

— Так я ж покаялся! — зарыдал болотник. Его рыдания больше походили на мычание.

— Да мне твоё покаяние — что лопух. Уходи, проклятый. Гнилой ты был человек, вон смотри: вода от тебя смердит, как яма отхожая. Пошёл! — она ткнула его палкой; тот, всхлипывая, пошёл к своей луже.