Дуэлянты

– Входную дверь сегодня утром открывали вы?

– Да, сударь, я, – ответил слуга.

– В каком состоянии был засов, на который ваш хозяин каждую ночь запирал дверь, когда возвращался домой?

– Мне кажется, он был задвинут.

– Вы в этом уверены?

– Думаю, у меня есть все основания это утверждать.

– Скажите, преступник мог уйти через заднюю часть дома?

– Не думаю. Единственное, он мог спрыгнуть из окна, расположенного на высоте двадцати пяти футов, и затем выйти через двор дома господина де Федье.

– Выходит, ваш хозяин покончил с собой?

– Ах, сударь, мне в это верится с большим трудом.

– Речь не о том, верится вам в это или нет, – с улыбкой сказал помощник прокурора. – К тому же, если это не самоубийство, то злоумышленником может быть только тот, кто хорошо знает внутреннее устройство дома, все его входы и выходы. Иными словами, если господин де Матален стал жертвой преступления, то преступник – не кто иной, как вы.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул несчастный Каде, воздевая руки к небу.

Затем упал на колени и залился горючими слезами.

– Полно вам! Полно! Давайте не будем терять голову. Лучше скажите мне, в последние несколько дней господин де Матален не принимал у себя никаких подозрительных личностей?

– Но… я не помню… мне кажется, нет… – отвечал горемычный слуга, дрожавший, как осиновый лист на ветру. – Хотя впрочем…

– Что? Не тяните, говорите!

– Да, да, вчера, позавчера и еще один раз за несколько дней до этого к нему приходила злобного вида старуха, с ног до головы закутанная в длинную хламиду, больше напоминающую лохмотья.

– Вы знаете, как ее зовут?

– Нет, сударь.

– Постарайтесь описать портрет этой женщины, по которому ее можно было бы отыскать.

В ответ на эту просьбу Каде довольно точно описал одежду и внешность ведьмы из Тондю.

– Я где-то уже ее встречал, – сказал судейский. – Ах да! Это же та странная старуха, что явилась вчера к мадам Лонгваль. Капитан, срочно пошлите людей арестовать старую ведьму, откликающуюся на имя Меротт.

Помощник королевского прокурора неразборчиво нацарапал несколько слов, протянул офицеру листок и сказал:

– Вот ее приметы.

Доблестный капитан тут же отправил на поиски Меротт двух жандармов, а сам, поскольку помощник прокурора закончил допрос Каде, приказав ему никуда не отлучаться, подошел к судейскому и возобновил прерванный разговор:

– Господин прокурор, вы в самом деле думаете, что этот молодой человек стал жертвой преступления?

– Утверждать это с полной уверенностью я не стану. Но и причин, по которым он мог бы пойти на самоубийство, тоже не вижу.

Едва молодой судейский сформулировал этот ответ, ему сообщили, что с ним желают поговорить несколько городских торговцев.

– Что им нужно? – спросил капитан.

– Лучший способ это узнать, мой дорогой господин Лассье, это пригласить их сюда и спросить.

Несколько секунд спустя в комнату, где устроились представители закона, ввалились несколько человек с взволнованными лицами.

Доблестный капитан отправил на поиски Меротт двух жандармов.

– Господин де Матален мертв? – воскликнул один из них.

– Пока нет, сударь. Но почему вы так взволнованы?

– По какому праву вы учиняете мне допрос? – дерзким тоном спросил торговец.

– Сударь, я заместитель королевского прокурора, поэтому оставьте при себе свои наглые вопросы и соблаговолите ответить на мои.

Испытав в душе некоторое смущение, торговец запнулся, опустил голову и наконец сказал:

– Сударь, я ссудил господину де Маталену весьма внушительную сумму. Теперь вы понимаете, почему меня так интересует его состояние.

– Сколько он вам должен?

– Четыре тысячи шестьсот тридцать семь франков. Вот его расписка.

– А вы, сударь, – спросил помощник прокурора у второго торговца, – тоже его кредитор?

– Сударь, я ювелир, – ответил тот, демонстрируя явную словоохотливость. – Я ювелир и в этом качестве господин де Матален неоднократно оказывал мне честь – без которой я вполне обошелся бы – покупать в моей лавке в кредит драгоценности, которые потом, по-видимому, дарил женщинам с сомнительной репутацией. Жена рассказывала мне, что…

– Вы действительно считаете нужным поведать мне о том, что говорила вам супруга?

– Ну да, сударь! Она говорила мне: Тимотэ, напрасно ты водишься с этим бретером, который играет жизнью ближнего своего, и тем более напрасно предоставляешь ему кредит. Моя жена, сударь, дурного не посоветует.

– Почему же вы не прислушались к ее словам? Ведь вы, вероятно, стали жертвой подобной торговли в долг?

– Я вас сейчас все объясню. Я ювелир…

– Это нам уже известно. Но вы давали ему в долг? Ну же, отвечайте.

– Да, давал, но исключительно в целях самозащиты.

– Как это?

– Если бы я прислушивался исключительно к голосу мужества, то давно послал бы этого маркизика искать развалины своего маркграфства туда, где он их когда-то оставил. Но в этом случае он, несомненно, стал бы искать со мной ссоры. И тогда мне пришлось бы рисковать жизнью, которой так дорожат мои жена и дети.

– Если вкратце, сколько вам должен маркиз де Матален?

– Около пяти тысяч франков.

– Значит, всего девять тысяч шестьсот.

– Да, сударь, с учетом хранящейся у меня расписки, – ответил тот, что говорил первым.

– Вы полагаете, что де Матален пытался покончить с собой? – неожиданно спросил заместитель прокурора. – Ведь все указывает именно на это?

– Очень даже возможно, – меланхолично прошептал третий торговец.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мы не единственные его заимодавцы. Доведенный до крайности кредиторами, которые его преследовали, осыпая угрозами, он вполне мог прибегнуть к самоубийству, чтобы со всем этим покончить.

– Я даже допускаю, – добавил ювелир, – что он нанес себе точно рассчитанный удар кинжалом, чтобы не умереть, но при этом вызвать сочувствие, способное смягчить надоедавших ему своими визитами судебных приставов и других слуг закона.

– Его собирались отправить в тюрьму за долги? – спросил заместитель королевского прокурора.

– Пока нет, но все шло именно к этому.

В этот момент в комнату, где находились все персонажи, которых мы только что выслушали, вошел врач, осматривавший рану больного.

– Ну что, доктор? – спросил судейский.

– Серьезных осложнений нет, он будет жить.

– Слава богу! – воскликнул один из торговцев.

Едва он произнес эти слова, как в комнату вошли жандармы, которых капитан ранее отправил с поручением. И не одни, а со своей жертвой, то есть с Меротт, не растерявшей ни капли своей уверенности.

– Хороша птичка, – сказал жандарм Кампане. – Нам не пришлось далеко ходить, чтобы вытащить ее из гнездышка. Когда мы ее встретили неподалеку от карьеров Альбре, мадам как раз направлялась в Бордо.

– И что она сказала, когда вы ее арестовали?

– Скорчила из себя графиню и потребовала предъявить ордер. Потом пошла с нами, – добавил Кампане. – Когда узнала, что де Матален сегодня утром был найден с кинжалом в груди.

– Как она отреагировала на эту новость?

– Словами: «Быстрее, бедолага привел свою угрозу в действие!»

Меротт невозмутимо слушала – закутавшись в свою хламиду и выпрямившись во весь рост. Ее мрачное лицо обрамляли пряди седых волос. Под густыми бровями, во впалых глазницах, стальным блеском полыхали глаза. Вид ее был страшен.

– Как вас зовут? – спросил судейский.

– Меротт.

– Прозвища мне не нужны, назовите свое имя.

– Но ничего другого, сударь, я вам предложить не могу.

– Где вы родились?

– Не знаю. Полагаю, что я найденыш.

– Как давно живете в Бордо?

– Сколько себя помню.

– Чем зарабатываете на жизнь?

– Собираю в лесу травы и продаю их аптекарям.

– Вот оно что. Следовательно, вы разбираетесь в ядах? – спросил помощник прокурора.

– Разбираюсь, сударь, – нагло ответила ведьма.

– Все остальное выясним позже, – продолжал судейский. – По имеющимся сведениям, которые мы считаем достоверными, вы были знакомы с маркизом де Маталеном.

– Совершенно верно, сударь.

– А в последнее время даже нередко его навещали.

– Так оно и есть.

– С какой целью?

На этот вопрос Меротт ответила не сразу, будто обдумывая какую-то мысль. Затем глаза ее полыхнули ненавистью, а губы на мгновение расплылись в улыбке кровожадной тигрицы.

– Отвечайте, Меротт, какую цель вы преследовали?

– Видите ли, господин де Матален состоял в романтических отношениях с девушкой, принадлежащей к высшему свету Бордо, – произнесла она спокойным, искренним, проникновенным голосом. – И поскольку родители этой юной особы о браке даже слышать ничего не желали, он решил ее похитить.

– Полагая, что вы можете оказать ему в этом предприятии какое-то содействие?

– Да, сударь, он обратился ко мне за помощью. Но я отказалась.

– Вы в этом уверены?

– Я похожа на обманщицу? – с апломбом спросила старая мегера, только что измыслившая эту ложь с целью, о которой мы вскоре узнаем.

– Могу я узнать имя молодой девушки, которую намеревался похитить маркиз?

– Нет ничего проще. Ее зовут Филиппина де Женуйяк.

– Внучка маркизы де Блоссак?

– Да, сударь.

– Отлично. Мы проверим правдивость ваших слов. А теперь потрудитесь ответить на мой следующий вопрос: если предположить, что маркиз де Матален не пытался покончить с собой, значит, на его жизнь покушались?

– Это уже другой взгляд на вещи, – спокойно ответила Меротт. – Но…

– Не перебивайте меня, – возразил судейский. – Может быть, вы, если он стал жертвой преступления, можете навести нас на след злоумышленника?

В присутствии допрашивающего ее сейчас заместителя прокурора, старую ведьму охватило бешеное желание обвинить де Вертея, но Меротт поняла, что ей никто не поверит и ограничилась тем, что ответила:

– Нет, сударь, я только напрасно буду строить догадки, мне неизвестно, чтобы кто-то, преследуя свои интересы, мог бы попытаться убить маркиза де Маталена.

– А вы? – неожиданно задал ей вопрос в лоб судейский.

– Я? – с невиданным хладнокровием переспросила старуха. – Но я могу без труда доказать, что всю ночь не покидала Тондю. К тому же, сударь, я думаю, что вы идете по ложному пути, полагая, что маркиз стал жертвой преступления.

– Почему?

– Потому что де Матален самолично не раз говорил мне, что собирается свести счеты с жизнью.

– Вы заявляете об этом официально?

– Да, заявляю.

– В этом кроется какая-то необъяснимая тайна и я, должен признать, блуждаю в потемках. Жандармы, не спускайте с этой женщины глаз. Доктор, на два слова, пожалуйста.

– К вашим услугам, господин прокурор.

– Раненый в состоянии ответить на вопросы или дать показания?

– Нет, сделать это он сможет не раньше чем через пятнадцать дней.

– Как вы думаете, если между Маталеном и этой женщиной устроить очную ставку, смогли бы мы по выражению его лица понять, кем он ее считает – другом или врагом?

– Вы совершенно правы! И я полагаю, что подобный опыт не доставит нам особых хлопот.

– В таком случае – давайте попытаемся.

Устроили очную ставку. Единственным ее результатом было то, что Матален, которого помощник прокурора добрых четверть часа побуждал заговорить, полностью выбился из сил.

Наконец все вернулись в комнату, где до этого велся допрос.

– Отпустите эту женщину, – сказал судейский, – и попросите всех очистить дом.

Меротт, как и других зрителей, наблюдавших за этой сценой, отправили восвояси.

– Этот молодой человек явно пытался покончить с собой, – сказал помощник прокурора, обращаясь в доктору.

– Хм… – протянул тот.

– Вы придерживаетесь иного мнения? – спросил капитан Лассье у врача, прекрасно разбирающегося в таких вопросах.

– Я обнаружил, что удар кинжалом был нанесен с большой силой. Обычно, когда человек бьет себя ножом в грудь, он чувствует себя не так уверенно.

– Давайте, доктор, отыщите нам убийцу.

– Это не мое дело. Но вот что я бы сделал без малейших колебаний, так это приказал бы шпику проследить за старухой, которая только что вышла отсюда, и два-три дня следил за каждым ее шагом.

– Прекрасная мысль, – сказал помощник королевского прокурора и отдал только что озвученный эскулапом приказ.

После этого он вновь пришел к выводу, что Матален пытался покончить с собой, и представители закона покинули дом.

Смешанное с радостью удивление, охватившее бордосцев, когда они узнали, что Матален свел счеты с жизнью, не поддается никакому описанию. Все знали, что маркиз остался жив, но надеялись, что от этой раны он уже не оправится.

Впрочем, немногие верили в то, что Матален на самом деле пытался наложить на себя руки.

А члены Лиги защиты, вновь собравшиеся в тот же день в доме господина дез Арно, обсуждали один-единственный вопрос – утренние события.

– Вы верите, что это самоубийство? – спросил юный Сен-Мартен у господина дез Арно.

Этот вопрос не давал покоя никому.

– Почему бы и нет, – ответил дез Арно. – Он погряз в долгах, подвергался преследованиям, судебные приставы были готовы в любую минуту упечь его в тюрьму. Для многих людей это достаточное основание, чтобы свести счеты с жизнью.

– Но не для бретеров и рыцарей наживы.

– Что же, на ваш взгляд, произошло?

– Мне кажется, – ответил Сен-Мартен, – что Матален стал жертвой мести.

– Вот как?

– Этот мерзавец натворил немало бед. Кто знает, может, друг или брат человека, которого маркиз убил на дуэли, стал за ним следить и шпионил до тех пор, пока ему не представился удобный случай. Из тех, кто ничего никому не прощает, умеет ждать, может нанести решающий удар и замести за собой все следы.

– Как знать, – ответил дез Арно. – Но давайте не забывать, господа, что сей злобный зверь остался в живых, поэтому мы должны утвердиться в своей решимости.

В этих словах достойного президента Лиги защиты не было никакой необходимости. Во всех уголках зала, где они были произнесены, два десятка молодых людей уже и без того яростно овладевали искусством фехтования.

Через три недели после описанных нами событий Матален, бледный, исхудавший и с трудом передвигавший ноги, впервые добился от доктора позволения встать. Усевшись на солнышке у окна на первом этаже, маркиз увидел фланировавшую по аллеям Любви Меротт, бросившую на него мимолетный взгляд.

За эти дни в душе бретера накопилось немало ненависти и ярости. Он незаметно подал ведьме знак, веля подойти, та не заставила дважды повторять это приглашение и поспешила на зов. По всему было видно, что старая мегера сама искала с ним встречи.

Ее быстро проводили в комнату больного. Несравненно елейным голоском злобная старуха спросила у Маталена, как он себя чувствует. В свои слова она вкладывала столько нежности, что поневоле возникала мысль о том, не связывали ли этих двух негодяев какие-то тайные узы.

– Господин маркиз, – под конец сказала она, – как вам только в голову пришла идея свести счеты с жизнью?

Матален напрягся и вперил в старуху пристальный взгляд.

– Как! – слабым голосом молвил он. – Неужели вы тоже поверили этим россказням?

– Пришлось. К тому же, кроме вас, опровергнуть этот слух было некому, а вы, когда королевский прокурор явился сюда, чтобы вас допросить, подтвердили, что сами хотели наложить на себя руки.

– Да, подтвердил, но это ложь. Неужели вы думаете, что я решился бы на самоубийство в день, когда мне предстояло драться на дуэли? Нет, на мою жизнь покушались.

– Но кто?

– Вот мы и подошли к главному вопросу. Слушайте, я расскажу вам все, что помню. В ту ночь, где-то около часа, я в одиночку возвращался к себе. И вдруг увидел у двери своего дома плачущую гризетку. «Что с вами? – спросил я ее. – Что вы здесь делаете?» Вместо ответа она разрыдалась еще сильнее. Я присмотрелся к ней, насколько это позволял лунный свет, затем проявил галантность и пригласил девушку к себе. Она отказалась, но я проявил настойчивость. Борьба длилась недолго – две минуты спустя гризетка переступила порог моей спальни. Затем стала строить из себя недотрогу и попросила потушить свет, что я со смехом и сделал. Через минуту после того, как мы оказались в кромешной тьме, я почувствовал сильный удар и потерял сознание. Боже мой! Поверьте, этот удар был нанесен твердой рукой.

– Прямо трагедия, господин маркиз. Но скажите, вы узнаете эту гризетку, если увидите ее?

– Не знаю. Я даже не уверен, что она действительно гризетка.

– Но почему вы не рассказали обо всем королевскому прокурору? – спросила Меротт.

Поверьте, удар был нанесен твердой рукой.

– Потому что хочу отомстить сам. Ни один суд не сможет покарать так, как покараю я. Но на этот раз я рассчитываю на вашу помощь.

– Говорила я вам, что мы еще встретимся. Вы будете мне преданны? – спросила дьявольская старуха.

– Телом и душой.

– Отлично! Вдвоем мы сможем добиться всего. Будущее, богатство, месть – теперь нам все по плечу.

VIII

Двадцать с лишним дней спустя в элегантном доме на одной из небольших улочек, ныне весьма заурядной и носящей название Кабироль, но в те времена известной как Миниметт и населенной бордоской аристократией, разыгралась мучительная сцена.

В больших, роскошных домах, окруженных очаровательными, несущими свежесть и прохладу садами, обитали самые знатные семейства Жиронды6. Один из таких домов принадлежал графине Саре де Блоссак, жившей вместе с дочерью, маркизой де Женуйяк, и двумя внучками, Филиппиной и Эрминой, с которыми мы уже виделись на узких улочках Тондю.

Маркиза де Женуйяк была вдовой. Ее муж, флотский офицер, геройски погиб в морях Индии во время одного из бесчисленных сражений, которые в те времена между собой вели французские и английские эскадры.

Стоял конец октября, близился День всех святых и большинство состоятельных бордосцев уже покинули свои поместья, расположенные в Медоке, Антр-де-Мер, Ла Бенож и пригородах Бордо.

В тот день, около девяти часов вечера, мадам де Женуйяк уехала из дому, чтобы провести вечер у своей подруги, мадам де Федье, одной из самых благовоспитанных и славных дам света того времени.

В ее салоне, где собиралось многочисленное, но в высшей степени избранное общество, всегда царило неуемное веселье.

С момента отъезда мадам де Женуйяк прошло полчаса. Графиня Сара, племянница старого еврея Самюэля, которому теперь было без малого сто лет, и наша старая знакомая7, читала, дожидаясь часа, когда принято ложиться в постель и отходить ко сну.

Несмотря на полную превратностей жизнь, графиня, вынужденная в 1793 году эмигрировать, была по-прежнему красива. Ее лицо, отличающееся очаровательной белизной, было обрамлено седыми волосами, что придавало ей невыразимо величественный вид.

Недавно Саре исполнилось шестьдесят лет. Несмотря на седую шевелюру, воспринимавшуюся ошибкой природы, она вполне могла бы выглядеть самое большее на сорок, но ее немного старил суровый вид.

В тот самый момент, когда сия достойная дама закрыла книгу, во входную дверь раздался стук. Слуга пошел открывать и несколько мгновений спустя в гостиную быстрым шагом вошла мадам де Женуйяк в сопровождении дочерей.

– В чем дело, дитя мое? – спросила пожилая дама. – Неужели с кем-то из близких мадам Федье случилось несчастье? Вы вернулись, едва успев уехать.

– Нет, матушка, мадам де Федье чувствует себя хорошо.

– Тогда почему вы так рано? Ты что, заболела? Или, может, захворали наши малышки?

– Нет, дело гораздо серьезнее, – ответила мадам де Женуйяк, падая в кресло.

С этими словами несчастная дама закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее душили слезы. Графиня де Блоссак проворно вскочила и подбежала к дочери.

– Полноте, душа моя! Полноте! Нужно быть сильнее этого. Да что, в конце концов, произошло, говори, умоляю тебя, иначе я подумаю, что случилась беда.

– Так оно и есть, – промолвила она сквозь всхлипы, – у нас действительно горе.

– Ты должна сейчас же мне все рассказать.

Девочки, ошеломленные и не понимавшие, от чего так страдает их мать, с печальными лицами молча стояли у камина.

Мадам де Женуйяк встала и позвонила. Вошла горничная.

– Дети мои, ступайте, нам с матушкой надо поговорить, – сказала бабушка, тут же разгадав намерения дочери. – Жюли, уведите девочек.

Филиппина с сестрой подставили матери свои чистые, непорочные лобики, на каждом из которых маркиза запечатлела горячий поцелуй, и ушли – опечаленные, со страхом в душе.

– А теперь, дочь моя, выкладывай. – сказала графиня, когда за ними закрылась дверь гостиной. – Что произошло?

– Я не знаю. Не знаю, – дрожащим голосом ответила мадам де Женуйяк.

– Да что, в конце концов, случилось?

– Мы приехали к мадам де Федье. Девочки уже завели болтовню со своими маленькими подружками и вдруг я заметила, что после моего появления среди дам в салоне повисла мертвая тишина. Я посмотрела по сторонам. Все присутствовавшие отводили глаза. Чем было вызвано такое поведение? Я уже собралась было спросить об этом хозяйку дома, но в этот момент одна из приглашенных дам, кажется, мадам Газен, подозвала своих дочерей и сказала: «Нам больше не стоит здесь оставаться, пойдемте, дети мои».

Ничего больше не объясняя, она сделала вид, что собирается уходить. Ее примеру не замедлили последовать с полдюжины других матерей семейств. Я чувствовала на себе обжигающие взгляды пылающей ненавистью толпы, но даже не догадывалась в чем дело.

– И что все это может значить? – вполголоса задала вопрос графиня Сара.

– Наконец я сделала над собой усилие, встала и громко, чтобы было слышно каждое мое слово, сказала: «Дамы, это из-за меня вы собираетесь ехать домой?» «Из-за кого же еще?» – презрительно бросила мадам Газен, собираясь откланяться. «Но если так, объясните мне хотя бы, чем вызвано подобное оскорбление?» «Если вы не в состоянии уследить за детьми, держите их взаперти», – надменно ответила она.

Этого я вынести уже не могла, силы мои были на исходе, малышки оторопело смотрели на меня, ничего не понимая. Я подбежала к ним и обняла. Затем мы вышли из салона – они впереди, я сзади, – в котором никто мне даже доброго слова не сказал и не привел никаких объяснений. Ах да! В тот момент, когда я переступала порог, несколько молодых людей, может трое, может, четверо, отвесили мне почтительный поклон и я услышала, как один из них сказал другому: «Гляди, эта несчастная женщина уходит, гонимая, став жертвой какой-то чудовищной интриги». После чего я уехала вместе с детьми.

Графиня де Блоссак на мгновение задумалась и серьезным тоном произнесла:

– Этот молодой человек прав. Мы действительно стали жертвой чьих-то нелепых, гнусных козней. Но как же легко ты, бедняжка, впадаешь в уныние.

– Что же делать? Боже праведный, что же нам делать?

– Успокойся и ответь мне как можно рассудительнее.

– Я вас слушаю.

– До твоего слуха долетело хотя бы одно слово, способное пролить свет на то, в чем тебя обвиняют?