Путевка в первый круг

Он обладал той болезненной красотой, которая заставляет иных прохожих оборачиваться вслед. Высокий лоб мыслителя, темные живые глаза и кудрявые волосы придавали ему вид юного поэта-романтика. В моменты глубокой задумчивости его лицо приобретало неприятную нервную гримасу. Но этот изъян был почти незаметен.

То лето на Волхове выдалось особенно жарким. Вода прогрелась до самого дна, загустела, словно кисель, и пахла свежей рыбой. Михаил заплыл далеко и с коротким криком исчез под водой. Он зацепился ногой за корягу и отчаянно бился в тщетных попытках освободиться.

Виктор грелся на плоском камне у кромки воды и в один миг сорвался на помощь. Он не думал и секунды, тело само рванулось вперед, подчиняясь инстинкту. Он нырнул в зеленую мглу, где пузыри воздуха метались, как серебряные мухи. Через пару секунд Витя нащупал в темной глубине руку Михаила.
 Тот бился в слепой панике, цепляясь за него. Пока Гранин, стиснув зубы, боролся с течением, сознание подкинуло ему острый осколок:

«Он всегда был лучше тебя в Слове, а сейчас слаб и беспомощен... как легко все могло бы кончиться…»

Он ударил Мишку кулаком в плечо, чтобы сбить панику. Ухватив его за волосы, он поплыл к берегу, активно работая ногами. Спустя минуту они рухнули на песок, отчаянно глотая воздух. Михаил, синий от холода и испуга, кашлял водой. Его тело била крупная дрожь. Виктор сидел на корточках, пытаясь восстановить дыхание.

Он наблюдал, как жизнь медленно возвращается к Михаилу. В этот момент Гранина окутывал леденящий ужас. Он спас друга, но еще помнил мимолетный импульс — бросить и не доплыть, разжать пальцы. Он увидел в себе чудовище. Ужас перед самим собой оказался страшнее любой речной глубины.

Город Волхов пах остывшей водой, речными водорослями и известковой пылью, которая врезалась в подошвы ботинок и ложилась на карнизы низких домов тончайшим серым покрывалом. Их юность прошла голодно, ярко отмеченная потрепанными томиками Ильфа и Петрова.

Литературный институт встретил их солнечными зайчиками, скользящими по высоким стенам коридоров. Они сидели за деревянным столом, отполированным до блеска сотнями локтей, и заполняли формуляры. Чернильница больше походила на пузатую стеклянную жабу, притаившуюся в углу стола. Они макали в нее стальные перья и темно-фиолетовые капли ложились на бумагу, превращаясь в тексты вступительных заявлений.

В студенческие годы они с товарищами нередко ночами напролет спорили о литературе, пуская к потолку табачный дым и пытаясь наполнить свои строки смыслом. Их рукописи лежали на общем столе и, казалось, что судьба обязательно дарует каждому бессмертие в вечности русского слова.

В стенах Литинститута разница между друзьями стала еще более очевидной. Виктор писал добротно и строго, преподаватели хвалили его за «выверенность формы». Он ощущал внутри что-то настоящее, острое, как осколок стекла. Истинную мысль, достойную честной прозы. Но едва его перо касалось бумаги, оно выводило искаженные фразы, будто кто-то невидимый управлял его рукой. В конце выходила только исписанная канцелярская бумага, бездушная и отдававшая казенными смыслами.

Когда свои тексты зачитывал Михаил, в аудитории воцарялась тишина. Его проза была не просто талантливой — она была пугающе зрелой. Иногда преподаватели, заслушавшись, качали головами и говорили:
 — Казанцев, а вы и вправду талант…

Ходили слухи, что ночами он работал над чем-то грандиозным. Романом или повестью, которую не показывал даже друзьям. Однажды Виктор, заглянув в комнату Мишки, увидел на столе стопку исписанных листов и обложку с карандашной надписью: «РЕКА ВРЕМЕНИ. РОМАН».

В тот вечер Гранин долго сидел у окна, рассматривая ночные огни. Хмурое небо озарялось редкими всполохами молний. При каждом ударе грома он слегка вздрагивал. Виктор был отличным студентом. Но Михаил уже стал писателем.

Пропасть между ними с годами только расширялась и Гранин тяжело это переживал. Он часто не мог уснуть и подолгу смотрел в низкий потолок студенческого общежития, на котором ему чудились красноватые огоньки, напоминавшие тлеющие угли. В те годы у Виктора случались странные откровения — моменты, когда его собственные мысли начинали звучать в голове чужим голосом.
 Однажды, сочиняя очередное стихотворение, он отчетливо услышал чей-то насмешливый шепот:
 — И это ты называешь поэзией?

Голос словно доносился из соседнего помещения. Виктор резко отшвырнул перо и испуганно оглядел пустую комнату. На секунду ему показалось, что все тени приобрели багровый оттенок.

С тех пор, стоило сомнению коснуться его мыслей, внутренний шепот просыпался вновь. Он давал едкие, обидно точные замечания, которые звучали очень убедительно.

После окончания Литинститута пути товарищей постепенно разошлись. Михаил жил бедно, но его глаза горели. Он устроился работать корреспондентом в одну газету. Его острые репортажи заметно выделялись на фоне выбеленных зарисовок коллег. По ночам он пропадал за романом и прятал черновики рукописи в старом чемодане. Когда Гранин однажды попытался расспросить его о сюжете, Мишка лишь отшутился:

— Просто пишу мелкие зарисовки от скуки и всего-