Путевка в Первый круг

Александр Сергеенко

Путевка в Первый круг

Путевка в Первый круг

Все события и персонажи являются вымышленными. Любые совпадения с реальными событиями случайны.

Пролог

Вселенная угасает не в финальной вспышке света, знаменующей яркий конец тусклого пути, а в тишине. В том самом слове, что так и останется невысказанным, навеки застряв в горле холодным колючим комом. Это слово навсегда повиснет в пространстве комнаты, тяжелое, но текучее, как ртуть, отравляя каждый твой вдох своими невидимыми испарениями. Ты будешь ощущать его годами, пока легкие не превратятся в заиндевевшие свинцовые мехи неспособные дать ни миллилитра воздуха для произнесения нового слова.

Тишина – вовсе не благодатная пустота. Тишина – это вакуум, который возникает только тогда, когда умирают все звуки. В этой бездушной пустоте медленно кристаллизуется, обретая форму, иная реальность. Каждый волен называть ее по-своему, но писатель Виктор Петрович Гранин безошибочно узнал бы в такой реальности “Стекло”. В ней все становится понятным до мучительной ясности. Стены, пол, изголовье кровати, прочие предметы ощущаются отлитыми из молочно-матового стекла. И сквозь эту призрачную толщу ты можешь разглядеть силуэты своей прошлой жизни.

Часто стекло пропускает и обрывки звуков, и даже целые фразы. Например, металлический лязг тормозов, от которого судорогой сжимается сердце. Или обрывок давно забытого спора. Эхо чужого смеха.

Это и есть истинный ад. В нем нет котлов и сковород, только нескончаемое гулкое эхо. Эхо твоих не произнесенных вовремя слов и несовершенных поступков.

Предашь самого себя и дорога сама приведет тебя туда. Эта дорога будет отдаваться болью на каждом ухабе. Каждый – это будущий шрам на твоей совести.

Первый шаг к спасению лежит в попытке услышать свой собственный шепот. Последний скрывается за поиском сил, чтобы закричать ему в ответ. Между ними целая вечность, измеряемая в главах этой книги, что пахнут карболкой, пылью архивных дел и холодом предательства, старым, как сама жизнь.

Глава 1. Зеркало, которое не имело отражений.

ЗИС 154 нервно дергался на ухабах, то взмывая на добрые четверть метра вверх, то пружиня, как мяч, упруго и подолгу колеблясь поперёк своей задней оси. Словно не мощные кованые рессоры, а чьи-то недостаточно сильные руки пытались уберечь пассажиров от тряски.

Песчаный проселок задорно пылил во все стороны вслед колесам удаляющегося автобуса. За его мутными окнами резво проносился типичный среднерусский пейзаж: бескрайние зеленые пятна травянистых лугов, темная кайма соснового леса где-то на горизонте и редкая стена из пыльных елей вдоль кромки дороги.

Виктор Петрович устало вздохнул и приподнял очки на лоб, попытавшись сфокусироваться на пыльном окне. На мгновение ему показалось, что за ним огненной юлой вращается зелено-фиолетовый ураган, будто кто-то закрутил воронку и капнул в нее немного чернил. Гранин вернул очки на место, устало вздохнул и нервно постучал костяшками пальцев по колену.

Каждый резкий маневр автобуса отзывался в его голове тупой болью. Так часто бывает при гипертонии, когда всякое резкое движение отдается в затылке свинцовой тяжестью, которая усиливается опустошающими грудную клетку ударами не совсем здорового сердца. Июльская подмосковная жара только усугубляла и без того сомнительное самочувствие писателя.

Виктор Петрович задумчиво порылся во внутреннем кармане пиджака и выудил оттуда носовой платок. В нем оказался завернут чуть надорванный, явно лежавший там с незапамятных времен трамвайный билет. Гранин посмотрел на него удивленно, помедлил, и быстро, с нескрываемым раздражением, сунул находку обратно в карман.

Глубоко вздохнув, он медленно вытер пот со лба и положил платок на колени. Июль стоял знойный. Густо пахло полевыми травами и хвоей, будто отваренными в солнечном мареве. А еще сухой пылью и стоячей водой из невидимого отсюда, но очевидно довольно близкого болотца. В довершении общей картины откуда-то тянуло смрадной махоркой.

Виктор Петрович Гранин был человеком, в облике которого угадывалась старательная, но уже сдающая свои позиции опрятность. Ему было немного за сорок, но выглядел он чуть старше. Вовсе не из-за морщин, а из-за той особой усталости, что копится в уголках глаз у людей, подолгу борющихся с внутренними противоречиями и видавшими многое за прожитые годы. Его волосы, когда-то густые и темные, теперь заметно поредели и были коротко, почти по-солдатски подстрижены. Виски заметно подернулись легким инеем седины, будто его специально загримировали в образ “солидного советского литератора”, лауреата всяческих премий.

Виктор потянулся за портфелем и извлек из его внутреннего кармана папиросы “Казбек”. Привычно постучав одной из них о край пачки, он закурил. Дым был ощутимо горьким и временами щипал глаза.

Автобус резко дернулся, объезжая очередную ухабу, и истлевший пепельный кончик папиросы осыпался на колени писателя. Гранин смахнул его дежурным движением и, подняв голову, встретился взглядом с собственным отражением в окне. На мгновение ему показалось, что это вовсе не он. Писатель увидел изможденного, болезненно-худого, с проседью мужчину.

Автобус ехал на удивление быстро, особенно если брать в расчет совершенно разбитую проселочную дорогу. Может водитель спешил поскорее закрыть смену и давил на газ, что есть сил, то ли за рулём просто оказался отчаянный лихач, если не сказать хулиган. Разглядеть кто вёл ЗИС, было невозможно, место водителя полностью отгораживала плотная занавеска, за которой лишь отдаленно просвечивали резкие амплитудные движения чьей-то спины. Иногда через ткань проступал четкий силуэт, но в следующий миг он рассыпался в едва уловимом облаке табачного дыма от папиросы Гранина.

Виктор Петрович усталым движением снял очки и положил их на лежавший на соседнем кресле портфель. Круговыми движениями он потер уставшие глаза и под веками вспыхнули яркие разноцветные узоры. Посидев так пару минут, он не без труда снова открыл глаза и посмотрел налево. Дорожная пыль ложилась на стекло автобуса замысловатыми узорами, словно невидимый палец выводил на нем свою рукопись. Гранин на мгновение поймал взглядом одинокий подсолнух прямо в самом центре гречишного поля и его черный, обугленный диск на длинном сухом стебле, будто застывший в немом вопросе к небу.

Монотонный трансмиссионный гул автобуса, ранее служивший частью фонового шума, начал сменяться пронзительным металлическим воем, а затем и скрежетом.

Автобус резко рвануло вправо. Он заметно накренился и почти сразу тело Гранина устремилось вперед от резкого торможения. Он на мгновение ощутил легкую невесомость. Заднюю ось машины с силой бросило вниз, она ударилась обо что-то, отрикошетила с коротким пружинящим толчком и тут же устремилась вверх, начисто отрывая колеса от земли.

На добрые пару секунд он и остальные пассажиры повисли в воздухе, прежде чем рухнуть на свои места. В салоне что-то глухо звенело, по полу покатилась пустая стеклянная бутылка. Часть вещей пассажиров слетела с багажных полок и упала в проход между рядами кресел. В приоткрытую форточку проник невесть откуда взявшийся холодный сквозняк, от которого по спине писателя пробежала холодная дрожь. Чуть позади него кто-то громко ругался в адрес водителя.

Из-за занавески, отгораживавшей водителя от остальной части автобуса, донесся отчетливо слышный смешок. Затем хлопок ладонью по чему-то упругому, будто по обивке сиденья, сменившийся сдавленным, полным странного веселья возгласом: «Ну вот мы почти и дома!».

От этих слов Гранин испытал неприятное ощущение, даже поежился. Оглянувшись на убегающую вдаль ленту проселка, он увидел ствол поваленной сосны, которая перегородила добрую половину дороги. Совершенно непонятно, каким чудом лихачу удалось объехать ее на такой скорости.

Виктор Петрович оглядел салон автобуса. Пассажиров было не более дюжины, почти все коллеги по союзу писателей и члены их семей.

Ковалев, молодой литературный критик, чертыхаясь, ощупывал свой лоб, которым он здорово приложился о стекло. Рядом причитала и всячески пыталась ему помочь Чесовская, поэтесса лет тридцати пяти, известная своими острыми произведениями о природе человеческого труда.

Удивительно, но были и те, кто продолжал тихо спать, синхронно покачиваясь в такт неутомимой борьбе автобуса с неровностями дороги. Их лица, как это бывает только у спящих, были пусты и безмятежны. Кажется резкий маневр потревожил далеко не всех.

Сквозь букет ароматов июльских опушек, стоялой воды и редких сосен в автобус откуда-то проникал и новый, неожиданно-назойливый лекарственный дух карболки, от которого у Гранина начало ощутимо сводить скулы. Едкий, обжигающий, он навсегда остался для него запахом полевых госпиталей.

Солнечный свет лучами пробивался через пыльные стекла автобуса и преломлялся сквозь донышко склянки на полу, высвечивая медленно кружащийся вихрь серебристой пыли в проходе между креслами.

Через два ряда от Гранина сидела белокурая девчушка лет пяти. Она весело щебетала с куклой, которую держала в руках. «Скоро, Машенька, скоро, – звонко смеясь сказала она, – Приедем туда! Мама говорит, что там очень красиво и тихо!», подбадривала она куклу.

Эту девочку Гранин не знал, как и женщину, спящую в кресле рядом с ней, очевидно ее мать. На ее коленях лежала раскрытая книга “Как закалялась сталь” и ветерок, врывающийся в приоткрытую форточку, шелестел ее тонкими, почти папиросными, страницами, иногда перелистывая их одну за другой. Женщина крепко спала и не замечала этой, прелестной в своей простоте, картины.

Он откинулся, почти вжался в спинку низкого автобусного кресла и постарался подремать, надеясь, что боль в голове утихнет.

Глава 2. Билет без назначения.

Кабинет заместителя председателя правления Союза писателей Александра Николаевича Волкова дышал молчаливой властью. Воздух здесь густел от табачного дыма, запаха чернил, писчей бумаги и паркетного воска. В ажурной пепельнице из уранового стекла дымилась зажженная папироса.

За массивным дубовым столом, больше похожим на саркофаг, в кресле, как демиург, восседал мужчина средних лет в строгом костюме, с интеллигентным лицом, острыми скулами и цепким, ощупывающим взглядом. В его утончённых, почти аристократических чертах сквозила лёгкая насмешка. Напротив него, немного сутулясь, сидел Виктор Петрович Гранин.

Мужчина протянул ему через столешницу листок белой плотной бумаги с большой синей печатью и размашистой подписью.

– Виктор Петрович, – его голос был ровным, но без особого дружелюбия. – партия, как вы знаете, очень заботится о своих писателях. Ваше здоровье, ваша творческая форма и, самое главное, настрой – это наш общий капитал. Всякий человек, особенно такой заслуженный писатель, как вы, нуждается в отдыхе. Поэтому на очередном заседании было принято решение выписать вам путёвку на санаторный отдых. Вы что-нибудь слышали про санаторий «Стеклянный бор»? Это здесь, недалеко, в ближнем Подмосковье.

Название санатория засияло в густом пространстве кабинета звоном маленького хрустального колокольчика. Конечно, Гранин не раз слышал про «Стеклянный». Официальное название – “Стеклогорский санаторий Союза Писателей СССР”. Располагался он действительно совсем недалеко от Москвы. Путевка туда считалась наградой, высшей мерой партийного признания писательских талантов. Местом, куда отправляли отдохнуть, поправить здоровье и «найти новые силы» тех, чья благонадежность и приверженность идеям не вызывала никаких сомнений.

Когда Волков протягивал Гранину этот холодный, неестественно гладкий листок путевки, его пальцы, длинные и бледные, на мгновение задержались в воздухе и Виктору Петровичу почудилось, будто они отбрасывают на столешницу не тень, а лёгкое багровое сияние. Улыбка Волкова была кривой и односторонней, в его блеклых глазах плескалась бездонная скука чего-то вечного, в тысячный раз наблюдающего, как люди продают свои души за обещания тепла и признания.

Бумага оказалась неожиданно холодной. Он ощутил тяжесть, которая никак не соответствовала ожиданиям от обычного листа бумаги.

– Я ценю это, Александр Николаевич, – его собственный голос показался ему неприятным, елейным и даже слегка заискивающим.

– Силы эти, Виктор Петрович, особенно важны накануне больших вызовов. У нас к вам есть серьёзное, я бы сказал, стратегическое поручение. К грядущему двадцатилетнему юбилею нашей кузницы металлов. Книга о трудовом подвиге. О металлургах. – Он посмотрел прямо на Гранина, и в его взгляде не было ничего, кроме спокойной, не терпящей возражений ясности. – Нужен масштаб. Нужна эпическая мощь. Та, на которую способен только крупный, состоявшийся писатель с твердым характером и убеждениями. Человек, понимающий ответственность слова перед народом и партией. Волков молчал, внимательно рассматривая Гранина. Его взгляд скользнул чуть за спину, по длинным книжным шкафам, будто выискивая на корешках стоящих там книг нужные аргументы. Не торопясь, он извлек папиросу из пепельницы, легким касанием пальца стряхнул пепел и сделал глубокую затяжку. Сизый дым на мгновение окутал стол, лампу и обоих писателей, выявляя в полумраке кабинета затейливые световые линии и изящные дымные завихрения. Дым, который он вдыхал с наслаждением, казалось, не выходил обратно из его легких, а оставался внутри, и от этого его кожа приобрела серый оттенок.

Гранин понимал, что речь идёт об очередном «партийном заказе». Грядет юбилей ударной стройки и нужно в выдержанных тонах осветить трудовой подвиг народа, превозмогающего невзгоды на пути к социализму. Тем не менее его сердце коварно пропустило очередной удар, окатив голову писателя болезненной пеленой. Как обычно бывало в таких ситуациях, в голосе Волкова он услышал не предложение, а приказ.

Для писателя такие работы были частью пожизненной индульгенции на любые радости жизни, в некотором роде договор с совестью или обмен идей на теплую осязаемую реальность. Впрочем, этот договор был уже давно подписан и расторжению в одностороннем порядке уже не подлежал.

– Александр Николаевич, я… я не уверен, что моя скромная кисть достаточна для такого масштабного полотна, – выдохнул он, ощупывая взглядом дубовую стену за спиной Волкова. Гранин по-прежнему питал робкую надежду.

– Ваша «кисть», как вы выразились, Виктор Петрович, как раз то, что нужно, – отрезал Волков, и в его голосе впервые прозвучала холодная сталь. – Вы – мастер формы. Ваш слог… отточен. А что до выдержанного содержания – вам предоставят все материалы. Пришлют готовые стенограммы бесед с работниками, начальниками цехов, ударниками. Подскажут, какие характеры важно подчеркнуть и раскрасить. Воспринимайте поездку в «Стеклянный бор» как первый этап нашей большой работы. Там вы сможете… настроиться на нужный лад, если пожелаете. Отрешиться от всей суеты, от бытовых проблем, которые вам могут помешать. Вообще, вам стоило бы отнестись к этой поездке с долей присущей вам… ответственности. Санаторий, как вы, наверное, знаете, не вполне обычный, можно сказать – уникальный.

Волков, не моргая, смотрел на кончик догорающей папиросы, которую он держал в руке. В следующий момент пепел с нее упал на зеленое сукно стола.

– Мне известна ваша непростая семейная ситуация, – продолжил пару секунд спустя Волков. – Мы все понимаем. Вот как раз и оправитесь, наберетесь сил.

От брака с Ириной у Гранина осталась не боль, а скорее горькая и утраченная привычка к определенному порядку вещей с легким послевкусием вины. С детьми у них не вышло, хотя он всегда хотел, чтобы у них родилась дочь. Они развелись тихо, без скандалов, исчерпав весь запас нежности, как однажды докуривают пачку дорогих, но невкусных папирос.

Ирина, женщина с мягким характером и большими ожиданиями, в конце концов устала жить с человеком, который по вечерам все больше молча сидел в кресле, глядя в стену, будто читая там видимый только ему, бесконечно длинный и скучный текст. Гранин ничего не мог поделать, последние годы он чувствовал себя все хуже, иногда не понимая, что болит сильнее – тело или душа. От бывшей жены Виктору Петровичу на память осталась только серебряная закладка и книга, которую он так и не дочитал, а еще привычка мысленно сверять каждую свою фразу с ее возможной, всегда безошибочно точной, репликой. Она никогда не лезла за словом в карман. Вот уже полтора года Гранин жил один в однокомнатной квартире в Лаврушинском переулке.

Волков приподнялся в кресле, давая понять, что разговор окончен. Своими плечами он перекрыл мягкий свет от светильника позади и его тень в клубах табачного дыма легла на Гранина ажурными красноватыми пятнами.

– Вы будто не очень-то довольны, Виктор Петрович. Поверьте мне, не всякому литератору у нас выпадает такой уникальный шанс. Используйте же его. И для своего оздоровления, и для выполнения важной партийной задачи. Путёвка действует с двадцатых чисел июля. Помните, что доверие вам оказано величайшее.

Когда он произносил: «Не всем даётся такой шанс», в его голосе змеиной ноткой пробивалась угроза, намекающая, что от «шанса» нельзя отказаться – ибо тот, кто однажды вкусил его даров, уже не имеет права останавливаться.

Гранин вышел из кабинета, сжимая в пальцах холодную бумагу. Он понимал: путёвка в «Стеклянный бор» не была наградой. Ему снова предстояло подписать и выполнить очередной договор с собственной совестью, скрепив его окончательным пониманием, что он давно стал тем, кем его всегда хотели видеть – не писателем, а литературным инженером, возводящим монументы из чужих мыслей. Столяром, сбивающим гробы для собственной души.

Глава 3. Пробуждение.

Гранин дремал, поминутно подпрыгивая на кочках вслед за упругими движениями автобуса. Сон вползал в его сознание вязкой, тяжелой массой – как пласт сырой глины, пахнущей прелыми листьями. Ему виделся пологий спуск к воде в глухом сосновом бору, где осенняя, коричневатая речная вода, густо усыпанная хвоей, теряла последние признаки жизни. Мнимый покой. Крошечный песчаный пятачок, изъеденный обнажёнными корнями прибрежных сосен. Здесь, наполовину уйдя в песок, ржавел велосипедный обод – единственное свидетельство давнего присутствия человека. Хмурое, низкое небо, с которого редкие холодные капли падали на гладкую поверхность воды. И там, в глубине, под этой неподвижной плёнкой, угадывалось нечто. Тёмное. Безмолвное. Затаившееся.

Очередной резкий боковой крен автобуса вырвал его в реальность с неприятной грубостью. Он вздрогнул – сердце на мгновение ёкнуло с той самой, знакомой, предательской задержкой, что не раз заставляла его тайком подсчитывать пульс, опуская пальцы на шею под отложным воротником сорочки.

Гранин оглянулся назад: успел заметить, как поперёк убегающей вдаль пыльной ленты дороги снова лежала упавшая сосна. Он потряс головой – от неожиданного рывка в глазах заплясали серебристые мушки.

Виктор Петрович ощутил пульсирующий жар, иголками поднимающийся по спине, охватывающий шею тугим ободом, обжигающий мочки ушей кипятком и сдавливающий затылок тисками. Ему показалось, что он почувствовал удар в левый висок, затем – острое жжение и что-то липкое, тёплое, опустившееся на глаза. Спустя миг он потерял сознание.

Он видел Волхов летом тридцать первого. Воздух был вязким от зноя и запаха смолы. Оба высокие, уже сформировавшиеся юноши – только что сдали экзамены в Ленинградский литинститут и вернулись домой на последние вольные недели. Они бросили велосипеды на берегу и, присев на корточки у самой воды, швыряли в реку плоские камешки, заставляя их долго скакать по поверхности и оставлять за собой расходящиеся круги.

Мишка Казанцев, его друг, с которым они делили и скудные обеды, и тетради, исписанные первыми, трепещущими юностью стихами, поднял с песка хвоинку и сунул её в рот. Смеясь, он с внезапной важностью провозгласил:

– Смотри, Витька, как жизнь устроена: хвоинка – она колючая, острая, но если приноровиться… её можно держать, не уколовшись, и даже пользу извлекать. Витамины!

Он лукаво подмигнул, довольный своим аллегорическим открытием. Простое юношеское изречение теперь поражало Гранина своей глубиной. Конечно, тогда Мишка не мог знать, насколько он оказался прав. И не мог представить, с какой безжалостной точностью Витя усвоит это нехитрое правило – научится держать в зубах жизнь, не ранясь о её острые края.

Ещё в школе их объединила тяга к поэзии и литературе. Тогдашний учитель истории и литературы, Ростислав Михайлович, казался человеком не из этой эпохи. С самого раннего детства он самозабвенно прививал ученикам любовь к фундаментальному искусству и слову. Его кабинет был особенным местом – почти убежищем, пахнущим старыми книгами и школьным мелом. После уроков здесь, дважды в месяц, собирался созданный им литературный кружок «Арион». Учитель – сухопарый, с седыми волосами и живыми глазами – не преподавал, он парил. Его тонкие пальцы, скользя по строчкам Тютчева или Блока, казалось, извлекали из них не смысл, а саму душу.

Мишка не просто читал стихи – он ими дышал. Когда он, с горящими щеками, декламировал только что сочинённое – о «паруснике, рвущемся из свинцовых кулаков волн», – воздух в классе ревел бурей. Ростислав Михайлович, откинувшись на спинку стула, смотрел на него с нескрываемым восторгом.Конкурировать с его талантом чтеца мог разве что Мишка Казанцев.

– Ребята, прошу вас, обратите внимание, – обращался он к классу. – Это не рифмовка, это – кровообращение. У Михаила в каждом слове словно бьётся пульс.

Витя чаще сидел чуть поодаль, в тени, которую отбрасывал его друг. Его собственные стихи – выверенные, структурно правильные – он читал гораздо тише и монотоннее, словно извиняясь.

– Очень… технично, Виктор, – говорил Ростислав Михайлович, и в его голосе звучала лёгкая, но отчётливая усталость. – Видна работа. Но где жар? Где тот самый нерв, что заставляет строку обжигать?

В такие минуты Гранин, сжимая в потном кулаке исписанный строками листок, чувствовал, как в груди закипает что-то едкое. Его раздражали пламенные, небрежные жесты Мишки. Ему не нравился его мощный, но непринуждённый талант.

Кажется, именно тогда, в светлом школьном кабинете, он впервые с убийственной ясностью понял разницу между служением слову и его умелым использованием. И это осознание жгло его изнутри, оставляя на душе тонкий, почти невидимый шрам зависти.

За без малого четверть века Виктор Гранин сильно изменился. Лицо его – некогда подвижное, живое, такое острое, что о скулы, казалось, можно было и вовсе порезаться, – теперь словно обросло тонким слоем безразличия. Очки в стальной оправе, которые он то снимал, то надевал, служили не столько для корректировки слабеющего зрения, сколько щитом, за которым можно было прятать рассеянный взгляд. Руки – длинные, с тонкими пальцами интеллигента – постоянно находились в движении: постукивали по столу или по клавишам печатной машинки, перебирали бумаги или искали в кармане портсигар.

Пока тело Гранина находилось на автобусном сиденье, его сознание пронзало пространство, словно пуля. Он летел над мелководьем, ощущая запах прогретой солнцем реки, сухих водорослей и речной рыбы. В прозрачной воде мелькали хвоинки и пожухлые кленовые листья, напоминавшие ему чьи-то разорванные письма.

По краям проплывали безлюдные песчаные берега, поросшие редкими соснами. Он слышал отдалённый свист, становившийся всё громче, пока не перешёл в натужный вой. С разных сторон в него с огромной скоростью полетели комья чёрной, пахнущей прелью земли, ветки и камни. Он ощутил резкий толчок в грудь – и рухнул обратно в реальность.

Очнулся он в автобусном кресле. Сознание возвращалось к нему, как проявляющаяся фотокарточка. Сначала – лишь физическое ощущение: влажный холод стекла, к которому он прислонился щекой. Потом – звук, вернее, его силуэт: натужный, далекий гул мотора, будто доносящийся со дна глубокого колодца. Гранин открыл глаза. Он рассеянно ощупал висок, не обнаружил ничего подозрительного и не ощущал боли. Покрутил головой вправо-влево и вверх-вниз – мушки больше не суетились перед глазами. Мир снова приобрел краски.

За мутным окном, в обрамлении стекающих по стеклу капель-следов, проплывал привычный пейзаж. Знакомый подсолнух, чей обугленный диск казался отпечатком на сетчатке, медленно проходил мимо; за ним – призрачные берёзы, выстроившиеся в немом карауле.

Многие пассажиры по-прежнему спали.

Свет, пробивавшийся сквозь облачную взвесь, ложился на лица, превращая их в бледные восковые маски. Пылинки кружились в лучах света густым, почти осязаемым хороводом.

В этой замедленной реальности его собственное отражение в стекле наложилось на мелькающий за окном лес, и ему почудилось не своё усталое лицо, а юношеские черты Михаила – но лишь на миг, тут же растаявшие в мутной ряби.