Последняя вида Анхан

Сокол-сапсан пикировал туда, где стояла Настя, но остановился в нескольких метрах, а затем снова подался ввысь, изменив своё намерение приземлиться и кружа над ними в небе.

– Эрик, я хочу немного пройтись… – зазвучало очень спокойно и сладко, что на контрасте с прежним высказыванием выглядело неестественно. Медленно подходя, она завораживала. Знала, как прекрасна и не стеснялась этим пользоваться. Гипнотическая плавность жестов, взмах ресниц и ласковое касание небритой щеки губами, побуждали исполнить каждую её прихоть.– Скоро буду, посидите пока, выпьете зубровки. Я ненадолго…

– Твоя наглая манипуляция раздражает! – недовольно изогнулась широкая бровь мужчины, а глаза блеснули гневом.

– Так отпусти меня. Разверни тачку и вернись в аэропорт!

Клич пернатого прервал их диалог и Анастасия, поспешила спуститься с обочины вниз, туда, где в поле зеленели озимые.

Вместе с расстоянием, которое всё увеличивалось, к Лоцфу возвращался инстинкт охотника. Чем дальше она уходит от него, тем больше хочется её пленить.

Смотря в лицо хищника, Настя выставила руку вперед и покружив в небе, сокол всё же приземлился, пустив острые когти-убийцы в рукав шерстяного пальто. Мощь размаха крыльев сносила ураганным ветром, и там, метрах в пятидесяти от дороги, Анхана о чём-то говорила с птицей со слезами на глазах.

Поник. Расправленные крылья уныло опустились, а клюв стал зарываться в копну распущенных волос. Сапсан тяжело дышал, и прижавшись к светлой Лесной, делился тем, что было для него таким важным.

Молчаливый рассказ, как признание в том, что вечно. То, о чём нет смысла говорить, ведь это необъяснимо. Этоможно только чувствовать.

Несколько десятков раз он прощался с той, что всегда возвращалась. И всегда, вместе с его приветственным кличем, сердце вырывалось из груди навстречу этой радости.

Сегодня, это была не она. Похожая… Но не та! Вот провела рукой по перьям, приглаживая их и успокаивая… Но не так! Тоже "своя"ему, только чужая…

– Это была ваша последняя встреча… Соня не вернётся больше… Не жди… —прошептала Анхана сапсану, как себе.

Солнце скрылось за облаками, и хмурость неба олицетворяла их скорбь, потерю, с которой этим двоим ещё предстояло как-то научиться жить.

***

– Снова ты, чёртов ёлупень! – задорно звучал удивившийся мужчина, стоя на крыльце своего одноэтажного кирпичного дома. Резиновые сапоги, телогрейка тёмно-зелёного цвета и чёрные спортивные штаны – самое простое одеяние для того, кто в выходной день кружится в заботах подсобного хозяйства. Выглядел белорус гораздо старше своих лет. На лице красовались глубокие морщины, несколько крупных шрамов над губой и на щеке, а глаза были грустными, уставшими, что совсем не являлось конгруэнтным с тем, как весело плясал его голос.

Незваный зарубежный гость, одетый как франт из американского фильма, скрипнул невысокой, выполняющей лишь декоративную функцию калиткой и прошёл во двор.

– И Вам здравствуйте, Эдуард Сергеевич! Как Ваша крыша? Не течёт? —намекал Эрик на ментальное здоровье тестя и совсем забыл, что когда-то, в попытках подружиться, выпив очередную бутылку «домашнего производства», поручил ребятам местной локации помочь отцу Насти с ремонтом дома.

– За крышу спасибо! —искренне улыбался Петрусь и, спустившись с крыльца, пожал руку гостю -Что хорошего мне скажешь, жених?

– Привёз вашу дочь.

– Не вижу! —сошлись седые густые брови на переносице, и прежняя дружелюбность куда-то испарилась.

– Привёз. Честное слово. Пошла… Погулять!

– Ну, заходи в дом, зять. Как там тебя…

– Эрик. Эрик Лоцф.

– Чёртова иностранщина… – пробубнил себе под нос седовласый мужчина и, минуя небольшой коридор, прошёл в кухню.

Едкий запах того, что не является законным изготовлением алкогольной продукции, ударил в нос. Навязчивый аромат исходил от стоящего на газу самогонного аппарата. Алхимик, надев очки, наклонился к шлангу, из которого по капле шло его зелье и тяжело вздохнул:

– И далеко отсюда выпрыгнула эта егоза? – спросил он так, словно это было ожидаемо.

– 9—10 километров. Сказала ждать у Вас. Не сомневаюсь в том, что список псевдозадач для меня уже подготовлен. Прикажете приступать?

– Ты из меня тирана не делай! —возразил громкоголосый и жестом пригласил Эрика за стол – Что я не знаю? С пути, устал! Садись, накрою. Правда привёз? Где была?– уселся напротив Эдуард, сложив перед собой грубые, уставшие от тяжёлого труда руки. Невозможно было не заметить, как они снова затряслись, как тогда, когда Лоцф прибыл в первый раз и завёл разговор о его дочери.

– В России.

– Добрался значит… Паскуда! – стукнул Эдуард кулаком по столу, но зол был явно не на того, кого пригласил в дом.

– Вы это о…

– Рейнский! Он же с детства её пасёт! Всех в свою кунсткамеру собирает, как в коллекцию… Только моя не какой-то там экспонат. И если думаешь, что тебе просто так отдам…

– Не думаю, Эдуард Сергеевич. Что хотите?

– Дочь видеть хочу!

– Я тоже, —кивнул Эрик – но спорить с ней достаточно сложно.

– Да чего спорить, пока все леса да болота не обойдёт, не вернётся. Дай бог к завтрашнему вечеру. Не врёшь мне? Тут ходит?

– Здесь. Где-то здесь…

Три часа непростого общения и очередных испытаний. Этот приём уже больше походил на радушный, однако, доверия к словам иностранного визитёра всё равно не было. На столе моментально появились соленья, мясо домашнего копчения и две стопки для горючего, от которого Эрик тактично отказался.

Мелкий декабрьский дождь то моросил, то прекращался. Не самое лучшее время для прогулок, но очевидно ту, что истосковалась по родным местам, это не смущало.

– Когда свадьба?! – в очередной раз спрашивал Эдуард и снова получил лаконичное "скоро".

В это очень хотелось верить, но пока он не услышит это от своей кровинки, не поверит.

"Нахер мне никто не нужен, ясно?!"– кричала Настя когда-то в гневе. Её с лёгкостью можно было назвать мужененавистницей. Вольная птица, не желающая иметь ни мужа, ни детей. А если бы и не было нужды в материальных благах, возможно, вообще не вышла бы из леса. В отличие от племянницы, милой и услужливой городской девушки, его Настя росла дикой, дерзкой и грубой. Пять лет института дались ей с трудом. Жизнь в мегаполисе часто выводила из равновесия, что приносило немало проблем. Лишь поступив на службу, она смогла адаптироваться и научилась взаимодействию в команде. И то, благодаря тому, что вокруг той колонии особого режима были леса и анхана чувствовала себя там в своей комфортной среде.

Старенький потёртый кнопочный телефон издал противный громкий писк и стал подпрыгивать от вибровызова, лёжа на столе.

– Бабка звонит. Видать почуяла свою! Алле! Да, мам!– ответил Эдуард на звонок.

– Пришла шальная! – сообщила сыну старушка – Драная вся, в грязи. Вези настойку и бинтов возьми!

– Бинтов? Что случилось? – заволновался отец, но та уже бросила трубку.

Мужчина спешно направился к плите, выключил газ и, открыв большой ящик старого, деревянного буфета, стал расшвыривать медикаменты.

– Что-то случилось?! -почувствовал очередные приключения Лоцф.

– Не сказала, поехали! – сунул Эдуард в карманы бинты и несколько флаконов с непонятным содержимым.

Эрик уже направился к машине, когда неожиданно был схвачен за пиджак и отведён в сторону:

– На этой иномарке мы к опушке не доедем! Айда на трактор!

***

И кто сказал, что нельзя вернуться в детство?

Туда, где трещит огонь в старой печке, пахнет только что испечённым хлебом, а под боком мурлычет наглый кот, не знавший ни забот, ни проблем.

Дождь расходился всё сильнее, словно этот декабрь и не хотел знать о том, что пора бы уже быть зиме.

Избушка на опушке леса была уютной, однокомнатной и уже покосившейся. Но на все уговоры сыновей старая анхана отвечала:

– На мой век хватит!

Старшая – как называли её внучки, категорически отказывалась от прелестей современной жизни.

– Электричество есть? А мне большего и не надо.

Она не смотрела телевизора, хоть плазма и стояла на тумбе, завешанная кружевными ажурными салфетками, над которыми так смеялись когда-то обе внучки.

Сейчас осталась только одна наследница древних тайн. Поправив спадающий с головы чёрный платок, худенькая старушка взяла с печки нагретое одеяло и укрыла им свою, мирно спящую под пледом Настусю.

Когда та появилась в лесу, ручные обитатели сразу доложили хранительнице о возвращении внучки, и бабушка, распахнув дверь, ещё почти час стояла, прислонившись к косяку, высматривая долгожданную. А увидев её, выходящую из лесной чащи, торопливо поковыляла навстречу.

– Живая… Ласточка моя! Хоть ты вернулась… —обняла Аглая Макаровна расплакавшуюся внучку.

– Старшая… я… Прости! Я не могу рассказать тебе! – болезненно закусила Настя губу, и слёзы бежали по щекам.

– Я понимаю моя, понимаю всё. —приглаживала мокрые волосы бабушка и направляла девушку в дом, вцепившись так крепко, как будто пыталась удержать от побега.

Пальто, как и вся одежда, было грязным, местами порванным и насквозь промокшим, а губы посиневшими от холода. Оставив ботинки с налипшими ошмётками на крыльце, девушка прошла к печи и выставила руки, пытаясь отогреться.

– Давай, сейчас молока согрею… – помогала Аглая снять мокрое пальто и стала ощупывать свитер – Быстро раздевайся! Ещё заболеть не хватало! Только вот с хворью и приносит тебя. Хоть бы раз пришла с улыбкой и целая!

– Старшая… Я тут …– закатала Настя рукав, демонстрируя сильное воспаление от укуса на предплечье.

– Псина?!

– Ну да.

– Больная?!

– Бабуль, здоровая бы не стала так!

– Тебе сколько раз говорить, от одуревших подальше держись! И людей, и зверей! Закусь какая, держал скотина! Рвать хотел, но не стал! – всё охала Аглая, осматривая след.

– Он знал кровь, – пояснила внучка – уже был болен ей… Я просто надеялась что смогу…

– Вот и Софийка на это надеялась! А вы не мир менять на этот свет были посланы!

То в жар, то в холод. Эти слова терзали душу Насти и вместе с плачем из груди вырывался вой.

Кристофер Динц был таким же ротвейлером. Таким же больным кровью, за жизнь которого сестра отчаянно боролась. Какую роль во всем, что случилась сыграла сама Анастасия? А осталась бы живой Соня, если бы в их отношения с мужем никто не вмешался с желанием помочь?

Вина. Сомнения крепко сидели под кожей и перетягивали вены, из-за чего кровь болезненно пульсировала.

– Всё! Хватит. Душа её там в соли тонет из-за тебя! Не смей, поняла? —ругалась старушка, направляясь к шкафу и сдёргивая с вешалки одно из платьев своей юности. – Надевай пока, а я молока сейчас согрею!

Настя надела голубое фланелевое платье с обилием старомодных рюш, и закатав длинные рукава, подошла к умывальнику, чтобы вымыть руки.

– Бабуль, а чего не в подвенечное твоё сразу? Зачем в это? – сквозь слезы, усмехнулась девушка чуйке, что никогда не подводила Старшую.

– Шути-шути… А я посмеюсь ещё! Будет день! —погрозила старая пальцем.

– Ой, всё! – отмахнулась грубиянка и забрала из рук старушки кружку молочно-медового месива, с добавлением каких-то пряных специй. Тепло стекало по горлу и вместе с ним становилось всё спокойнее.

Бабушка протянула недавно связанные пуховые носочки и не могла удержаться от смеха, когда внучка на полном серьёзе спросила:

– Может ты мне лучше бельё сухое одолжишь? А то в таком-то платье и без трусов, как-то…

– Тебя хоть и с ними, хоть без них… – добродушно смеялась Старшая, положа руку на сердце, которое в последнее время частенько шалило. – Давай под одеяло, я пока похлёбку согрею, минут через семь уже и хлеб пропечётся…

***

Сложно удержать своих эмоций. И наорать бы, да как?

Белокурый ангел мирно спал на высокой перине старой железной койки, стоя́щей слева от печи в доме матери.

Эдуард снял у порога сапоги, несколько раз кивнул на жест старушки, требующей быть тише, и прошёл к дочери, сев на корточки перед кроватью. Вернулась, жива. От радости в глазах сурового деревенского мужика стояли слёзы. Больше всего на свете он боялся потерять её. Боялся получить сигнал о том, что и его единственного ребёнка больше нет. Этот месяц был мукой. Сколько раз он представлял, как встретит её у калитки и сожмёт в объятьях до хруста костей. Сколько раз он прокручивал в голове брань, которую обрушит на эту сумасбродную и отругает за все бессонные ночи, что сидел на крыльце, курив одну сигарету за другой. Сейчас ругать не хотелось.

– Загоняла тебя шальная? – шёпотом обратилась бабка к Эрику, снявшему обувь, но так и стоя́щему на пороге. Застывшему в удивлении было сложно что-либо ответить. Как сильно они похожи! Этих двух анхан отличал только возраст наградивший морщинами и мягкость взгляда, которым одарила Аглая Макаровна:

– Не стой. Проходи, пожалуйста, Первый.

– Первый? – переспросил Лоцф, не понимая, что имеется в виду.

– Первый сын, кровь вернёт на родную землю. -довольно качала головой старушка и положила свою руку на плечо гостя – Туда, откуда прежде бежать пришлось… Судьба хитра, расчётлива, но время всё воротит.

– Да? – скептически слушал Эрик эти пророчества, не смеясь в открытую, а проявляя уважение к возрасту.

– Молчи! – ткнула бабушка костлявым пальцем в лацкан чёрного пиджака – Молчи и слушай! Там, где снега безжалостно заметают следы, забирая надежду отыскать лесную, луна проводит. Верь ей!

– Надеюсь, уже проводила. Мы с Настей вроде как услышали друг друга.

На это Старшая прикрыла глаза и с грустью помотала головой, намекая на то, что его утверждение ложно:

– Ладный ты мужик, крепкий. А как зовут? – спохватилась бабка, тихо смеявшись сама над собой.

– Эрик.

– Эрик? «Вечный правитель»? Наполовину немец? Это плохо!

– Не совсем. Мать русская, родилась в Германии, её родители служили на одной из военных баз…

– А отец француз? – перебив, смотрела хозяйка дома с лисьей хитринкой.

– Да, это заметно?

– Конечно, заметно! Говоришь на русском хорошо, чисто, только язык у тебя мягкий, с претензией на картавость "лягушатников"! – плавный жест бабушки пригласил Лоцфа за стол, но слова больно били, делая его злее. – Не поедет Настуся за тобой. И не ставь её перед выбором, которого нет!

Тому, кто больше месяца не видел свою дочь, было плевать и на того, кто набивается в женихи, и на то, что там ворчит мать. Весь смысл его жизни здесь, рядом, большего ему и не надо. Эдуард отогнул краешек одеяла и коснулся руки, просунув палец под хрупкую ладонь, чуть приподняв кисть. Он очень любил делать так, когда возвращался с работы уже за полночь и подходил к люльке своей спящей крошки. Это было почти двадцать пять лет назад. Тяжёлые годы, много работы, безденежье… Уходя рано утром на лесопилку, а возвращаясь ночью, он толком и не видел, как растёт малышка.

– Не буди, только уснула… – резали на части его сердце слова любимой жены, сохранившиеся в памяти. А сейчас, это же он услышал от мамы за спиной. – Не буди, замёрзла шальная.

– Ты сказала, она ранена? – обернулся Эдуард, глядя на то, как бабка наливает для гостя суп в чашку.

– Куснули, я травы наложила. Как проснётся, перевяжем. —успокоила мама – Молодая ещё девка, глупая! Все в сказки верит.

***

Ни вопросов, ни ответов. Как ни в чём не бывало.

Сидя за столом, накрытым праздничной белой скатертью, Настя отламывала от большого ломтя бабушкиного хлеба по кусочку и, неторопливо пережёвывая, смотрела то на отца, то на Эрика.

Аглая Макаровна всё вспоминала свою молодость, и намёками, будто пыталась дать инструкцию о том, как понять и приручить лесную.

– …Всё смотрит и смотрит на неё, не налюбуется! – счастливо улыбалась бабушка, что дисгармонировало с её траурным одеянием. Настя закатила глаза и стервозно улыбнулась, услышав от Лоцфа публичное:

– Я люблю тебя.

– Вот видишь, пап, у нас с Эриком много общего! Я тоже люблю… себя! – отпила Настя молоко из своего прозрачного стакана, запив корку, которая встала поперёк горла.

– И? Что дальше?! – обращался Эдуард к дочери. Сухость их взаимоотношений поражала. Эрик ожидал, как девушка проснётся, кинется в объятья отца, как тот будет кружить её, и дом зальётся смехом… Но всего этого не произошло. Анастасия лишь кратко поцеловала отца в щеку, как будто встретила после работы.

– Я не знаю. Пусть мой мужчина решает! – на этих словах внучки Аглаю заметно передёрнуло и от былой радости не осталось и следа. Лицо старушки исказила грусть, и, медленно поднявшись, она отошла туда, где стоял небольшой сервант, с несколькими закрытыми ящиками. Молча, бабушка стала доставать какие-то альбомы, записные книжки, конверты. Решила перебрать свои вещи? С чего бы вдруг сейчас?!

– Ну и, МУЖЧИНА. Что скажешь?! – сведя густые седые брови на переносице, сверлил Эрика взглядом Эдуард.

– Скажу, что та манера общения, которая демонстрируется с Вашей стороны – для меня неприемлема. Если я Вам так сильно неприятен, то могу уйти и подождать Настю снаружи. День, два, три… но не больше! Я стараюсь проявить себя с наилучшей стороны, но это не значит, что буду бесконечно игнорировать высокомерный тон, с которым Вы обращаетесь ко мне.

– Тон не нравится? – рассмеялся отец- А на дрова, как вологодский лох повёлся.

– Не повёлся. Просто хотел по-человечески.

Бухнув на стол перед Настей приличную стопку ветхих, местами рваных тетрадей и блокнотов, Аглая вмешалась в мужскую перепалку:

– Эдик, закрой уже рот. То, что она уедет и мыши понятно. Настусь, возьми вот это.

Настя смотрела на дневники, и к глазам подступили слёзы. Почему сейчас Старшая отдаёт свои записи? Чувствует конец? Неужели следующей потерей будет она?

– Уймись! – выплюнула Аглая внучке и снова села за стол. – Не собираюсь я пока! Не хочу по самолётам таскаться ещё и с этим. А сюда ведь уже и не вернёшься, своё место выискивать будешь. Капризничай только поменьше!

– Вернётся, Аглая Макаровна. —поспешил утешить Эрик – Даю слово! Раз в два месяца мы можем устроить себе белорусский уик-энд.

– Сыночек, ох если бы всё зависело от тебя! – потянулась бабушка за красным румяным яблоком лежащем на блюде, и, разрезав его пополам, протянула половинки внучке и гостю.

Не раздумывая Эрик взял и с хрустом откусил кусок, а вот Анхана, знающая о божьей силе яблока, разозлилась:

– Не люблю! – взяла Настя свою половинку из рук бабушки и положила её обратно на блюдо.

Разочарование читалось в глазах Старшей. Она никогда не ругала внучек, если они шкодили, но всегда её молчаливая досада в глазах с амбре разочарования заставляла испытывать чувство вины.

– Да ладно! Ладно! – вскочила внучка, и лукавая улыбка бабки тронула губы, когда Анастасия забрала то, от чего отказалась и демонстративно съела.

– Не приедет она сюда, Эрик. Луна говорит, тяжко носить будет… В машине качает, а в самолёт побоится. Я сама к вам нянчиться прибуду.

Громкий удар ладонью по столу заставил отца ещё больше нахмуриться. Почему на эти слова Старшей дочь бросило в пламя ярости? Или, может, и не жених вовсе тот, кто сидит слева, а все эти речи – просто пыль в глаза?

– Настенька, што не так? —обратился отец на родном – *Ён не той? Гэта вораг? (*Он не тот? Это враг?)

– *Няма, тат. Я пайду з iм. (*Нет, пап. Я пойду с ним.)

– Ты сама хочаш гэтага? (*Ты сама хочешь этого?)

– Больше за жыццё… (*Больше жизни)– несколько раз кивнула Настя отцу, и тот выдохнул, откинувшись на спинку стула.

***

Уставший, полупьяный взгляд. Эрика буквально вырубало находу, и честно говоря, он только и ждал, когда же переместится в горизонтальное положение.

– Не разувайся, проходи, всё равно завтра полы мыть. – снимала Настя своё пальто, вешая на крючок самодельной, резной из дерева вешалки.

– Я мыл на прошлой неделе! – оскорбился отец, закрывая входную дверь.

– Я вижу, утром приберусь. Мы спать. Я надеюсь, моя комната ещё пока… – Эдуард недослушал эту искромётную шуточку и грубо перебил:

– Идите уже. Вам же хватит одной комнаты или гостю в зале постелить?

– Пап… Ты давай, тоже не засиживайся.

Девушка проводила Лоцфа в самую дальнюю спальню и вместо основного света включила настольную лампу, стоя́щую на письменном столе в другом конце комнаты.

Тугая, неудобно маленькая пуговица на манжете рубашки не сразу подчинилась желанию владельца и резко дёрнув, Эрик просто оторвал её.

– Я помогу тебе? – прошёлся горячей лавой под кожей ласковый голос Анханы.

– Я справлюсь. – опустил он свои глаза вниз, и эта улыбка немного походила на смущение. Слушаться Анастасия не собиралась, подойдя практически вплотную, плавно убрала его руки от линии пуговиц и сама расстегнула три оставшихся. Но так и не сняла рубашку, опустив пальцы на пряжку ремня и вытаскивая кончик из шлёвки.

– Эрик, зачем ты это делаешь? – спросила Настя, медленно опускаясь на корточки и скользя руками по брюкам вниз, а затем, потянула за шнурок туфель развязывая.

– Что «это»? Я вот сейчас ничего не делаю. —влюблённо смотрели сверху вниз его зелёные глаза.

Где та, что так рвалась к власти? Здесь? У его ног? Что изменилось за сутки?!

– Ты терпишь все эти… Как сказать?… Мне немного стыдно за то, что сегодня ты слышал. Папа не хочет на самом деле тебя как-то унизить или обидеть.

– Понимаю, он переживает за тебя.

– Скорее просто сам по себе такой, грубый. Для него это норма.

Настя не поняла как, но её запястья очень быстро оказались в руках Эрика и подняв девушку, он обнял её с такой осторожностью, с какой обнимают что-то очень дорогое и хрупкое.

В этом, бабкином платье, она была ещё прекрасней. Уютная простота и тёплая ткань подчёркивали красоту, делая ещё более женственной. Такой домашней, открытой, родной.

– Анастасия, Вам очень идёт этот ретро стиль!

– Это особенное платье. Бабушка встречала в нём деда со службы.

– Ждала из армии?

– Да, просидела в ожидании на железнодорожной станции целый день, а поезд прибыл только ночью.

– Награда ждала своего героя!

– Ну не такого уж и героя. Просто… Просто мужик!

– Ты ждала меня? – коснулся он рукой щеки и не позволил отвернуться, когда попыталась. Смотреть в его глаза сейчас было совершенно невозможно. – А зачем тогда бежала?

– Я не ждала тебя, Лоцф! – проснулось то самое, надменное и жёсткое, что прожигало кислотой раскрытую ей навстречу душу.

– Жаль!

– Не ждала… – поджала губы, освободилась, отошла. В воздухе повисло недосказанное «но», и он обязательно ещё поборется за него. Научит говорить честно, полно и обо всём.

В чём-то Настя была права. По факту они слишком мало знакомы.

Глава 6

Новолуние. У разных народов мира начало лунного месяца отмечалось особыми обрядами, праздниками, традициями. Притом у каждого народа имелись свои обычаи, своя вера в мистическую силу луны. А вот в библии новолуние олицетворяло обновление, новое начинание, духовный рост. Символ времени для размышления о своих действиях и возможность начать всё сначала. Самое благоприятное время для старта! Только всегда ли речь идёт об истоке благого дела?

Ломка. Что вам известно о боли? Нет, не физической, а обитавшей в подсознании. Эта чёрная, не знавшая жалости часть её души, не умела прощать и рвалась на волю. Туда, куда и сегодня направлял голос луны.

Сильная, перетерпит, сыграет эту сложную роль. Будет такой, какой захочет Лоцф, и мнимость этой приручённости, покорности и наивности, поможет в достижении цели.

Анастасия не могла уснуть, хоть и находилась в стенах родного дома. Внутренний голос уверенно и мучительно громко твердил ей: ты тоже… такая же… посмотри… сожалеешь не о крови на твоих руках, терзаешься не раскаянием… ты хочешь её… так убей…

Жажда власти над жизнью того, кто не должен был остаться в живых. Да, враг был бы уже мёртв, если бы мужчина, к груди которого она сейчас с такой любовью прижалась щекой, не явился на кладбище в день похорон.

Эрик Лоцф и догонялки, вОда в которых не меняется. И с каждым раундом этот одержимый захватывал новую территорию её вселенной, отвоёвывая сердце лесной, кусок за куском. Отпустил убийцу, упустил любовницу, ослабил хватку, когда уже была в его руках, а вчера ещё и показал, что не собирается держать на привязи, принимая всю природу её непростой сущности.

Аккуратно приподняв тяжёлую руку, обнимающую за плечо, Анастасия встала с кровати и бесшумно вышла из комнаты.

Оставленный в сенях свет предупредил – отцу тоже не спится.