Сладость или гадость, мистер вампир?

Вероника Фокс

Сладость или гадость, мистер вампир?

Глава 1. Селеста

— Когда вы в последний раз видели этот предмет в своём магазине, мисс Вейн?

Голос Николаса Орфеуса был столь же безупречен, как и его тёмнографитовый костюмтройка, сидевший безукоризненно, без единой складки. Он стоял посреди лавки, держа в руке чёрный бархатный мешочек с серебряной вышивкой, и смотрел на меня с той сдержанной надменностью, что свойственна вампирам его круга в общении с существами иного порядка: вежливо, холодно, с непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве.

Я прислонилась к прилавку, скрестив руки на груди, и неспешно скользнула взглядом по его безупречной причёске, идеально выбритым щекам и глазам цвета старого вина — словно призванным внушать трепет простым смертным.

Вместо трепета меня накрыло привычное раздражение — вязкое, как пролитый на пол сироп, с которым потом придётся возиться.

— Если вы приглядитесь, детектив Орфеус, то увидите, что мой магазин — это нечто среднее между складом древностей и лабораторией эксцентричного учёного, — ответила я, старательно копируя его ледяное безразличие. — Здесь около трёх тысяч предметов, и упомнить, когда я в последний раз видела каждый из них, попросту невозможно. Тем более если речь о вещи, которой у меня никогда не было.

Николас не моргнул. Вампиры его возраста редко позволяют себе такую мелочь, когда стремятся произвести впечатление, и он явно не собирался нарушать традицию. Он неторопливо покрутил мешочек в пальцах, изучая вышивку с пристальным вниманием, будто держал в руках незаурядную улику, а редчайшую коллекционную марку.

— Этот мешочек был найден под прилавком, — произнёс он наконец, будто тщательно взвешивая каждое слово. — Внутри находился обсидиановый медальон с рунами связывания. Руны активны, мисс Вейн. И, по моим наблюдениям, они действуют уже трое суток.

Я позволила себе лёгкий смешок, но внутри всё сжалось от неприятного холодка.

Трое суток… Значит, мешочек подбросили в ночь на двадцать девятое сентября — в тот самый вечер, когда я закрывала лавку и не придала значения странному шороху за прилавком. Тогда я решила, что это Арчибальд: он вечно гдето бродит и роняет банки с травами. Но теперь, мысленно возвращаясь к тому вечеру, я отчётливо вспомнила: в тот момент кот спокойно спал на подоконнике, уютно свернувшись в клубок, и даже не шелохнулся, когда я гасила свет.

— Трое суток, — повторила я, и в голосе проскользнула едва уловимая сухость. — Выходит, я три дня ходила по лавке рядом с активным проклятием связывания и ничего не заметила? Детектив, боюсь, вы либо чересчур высокого мнения о моих способностях, либо слишком низкого — о моей внимательности.

— Я не утверждаю, что предмет принадлежит вам, — ответил Николас. В его тоне сквозил едва уловимый цинизм: такая манера речи была типична для вампиров его круга: за безупречными аристократическими оборотами они нередко прятали равнодушие. — Я лишь настаиваю на том, что вещь подбросили именно в ваше заведение, а руны настроены на вашу магическую подпись. Ктото целенаправленно добивался, чтобы проклятие обрушилось на вас, мисс Вейн.

Я отвернулась к полке с банками сушёных грибов, будто бы изучала их, хотя на деле пыталась скрыть, как непроизвольно сжались в кулаки мои пальцы.

Магическая подпись… Да, конечно.

Ктото знал мою магическую подпись настолько хорошо, что сумел настроить руны именно на меня. И этот человек явно не был случайным прохожим, решившим подкинуть мне зловещий «подарок» на Хэллоуин.

В лавке стояла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием защитных чар, что я наложила на входную дверь утром. Сейчас они работали в усиленном режиме, реагируя на присутствие вампира. Я почти физически ощущала их напряжение: они вибрировали, будто натянутые струны, готовые лопнуть от малейшего неверного движения.

Николас, разумеется, тоже это чувствовал — вампиры его уровня воспринимали магию столь же отчётливо, как люди — запахи, — но не подавал виду. Он попрежнему стоял с безупречной осанкой, и я была уверена: эта неподвижность не столько плод дисциплины, сколько результат столетий привычки сохранять вид невозмутимой статуи.

— И почему, позвольте спросить, — произнесла я, поворачиваясь к нему и небрежно опираясь бедром о прилавок, — ктото захотел наложить на меня проклятие связывания? У меня нет врагов, детектив. Лишь постоянные клиенты да пара недоброжелателей, которым не хватает смелости действовать открыто.

Николас поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнула едва уловимая ирония, хотя лицо оставалось совершенно серьёзным и неподвижным.

— Мисс Вейн, — произнёс он, и я сразу поняла: сейчас последует привычная отповедь. — Вы владеете единственным в этом районе магазином магических артефактов, не зарегистрированным в Совете магов. Вы не платите налогов, не проходите ежегодные проверки и игнорируете правила торговли запрещёнными предметами. Смею заверить, у вас более чем достаточно оснований считать себя персоной, которой нежелательно привлекать к себе внимание.

Я на мгновение прикрыла глаза, отсчитывая про себя до трёх.

Вот оно — то самое высокомерие и непоколебимая уверенность в собственной правоте, что неизменно отличала вампиров его круга. Прожив три, четыре, а то и пять столетий, они успевали накопить не только знания, связи и богатство, но и убеждённость в своём праве судить тех, кто не вписывается в их безупречно выстроенную картину мира. Николас Орфеус был живым воплощением этого типажа — лучший детектив города, гордость вампирского сообщества. Я не сомневалась, что он ни разу в жизни не преступил ни одного правила — разве что в тех редких случаях, когда сами правила оказывались недостаточно совершенными.

— Вы ошибаетесь, детектив, — сказала я, открывая глаза и встречаясь с ним взглядом. — Я не избегаю внимания Совета — это Совет старательно обходит мой магазин стороной. Если вас так интересует, почему заведение не числится в реестре, ответ предельно прост: я не подавала заявления.

— Это нарушение закона, — произнёс Николас без тени осуждения в голосе. Он просто констатировал факт, который и без того был мне прекрасно известен.

— Отсутствие заявления само по себе не является нарушением, — возразила я. — Уверяю, разница здесь принципиальная.

Несколько секунд он не сводил с меня взгляда, и я почти ощущала, как в его сознании стремительно выстраиваются логические цепочки. Он анализировал каждое моё слово, каждую интонацию, малейшее движение лицевых мышц. Такие вампиры, как он, считывают людей с поразительной лёгкостью, и я отчётливо понимала, что сейчас он ищет любые признаки лжи, страха или скрытой осведомлённости.

Но я его не боялась. Страх давно утратил надо мной власть — ещё лет десять назад я осознала, что именно он служит пищей для тех, кто меня окружает. Совет магов, вампиры, оборотни — все они существовали в рамках одних и тех же негласных правил, сводившихся к простой формуле: будь предсказуем, будь удобен, будь на виду — и, возможно, тебя оставят в покое. Я не вписывалась в эти рамки: ни предсказуемостью, ни покладистостью не отличалась, и потому меня действительно не трогали — но лишь до определённой степени. Этого «покое» хватало ровно на то, чтобы время от времени подбрасывать мне проклятые предметы и терпеливо ждать, когда я наконец допущу ошибку.

— Мисс Вейн, — произнёс Николас, слегка изменив позу и перенеся вес на другую ногу. — Я здесь не ради обсуждения юридических тонкостей вашего бизнеса. Предмет опасен, а руны на нём настроены на вас. Мне необходимо выяснить, кто мог желать вам настолько серьёзного вреда, чтобы прибегнуть к магии связывания высшего уровня.

— А вы уверены, что целью была именно я? — спросила я, с удовлетворением отметив, насколько ровно звучит мой голос — ни малейшей дрожи, способной выдать внутреннее напряжение. — Возможно, ктото просто проверял, сработает ли проклятие. Возможно, это был эксперимент.

— Эксперимент, — повторил Николас, и в его голосе скользнула тонкая, едва уловимая ирония. — Мисс Вейн, руны связывания высшего уровня не используют для подобных опытов. Это дорогостоящая магия: она требует редких ингредиентов и внушительных затрат энергии. Ктото вложил в это проклятие время, ресурсы и силы. Вряд ли в нашем городе появился магический олигарх, решивший провести столь пустяковый, — он особо выделил это слово интонацией, — эксперимент на вас. Это явно не попытка изучить какиелибо результаты.

Я кивнула, ощущая, как внутри всё сжимается ещё сильнее.

Ктото стремился связать меня — приковать к некоему месту или существу, лишить свободы передвижения либо подавить волю. И этот человек обладал достаточной силой, чтобы прибегнуть к магии высшего уровня, и достаточной осмотрительностью, чтобы подбросить предмет так ловко, что я не заметила подмены, пока проклятие не вступило в силу.

— И вы полагаете, что мне известен виновник? — спросила я, и в моём тоне проступила едва уловимая жёсткость.

— Я полагаю, — ответил Николас, делая шаг ближе, — что вам известно куда больше, чем вы готовы признать. И я намерен докопаться до истины.

Он подошёл достаточно близко, и я ощутила тот самый пронизывающий холод, неизменно сопутствующий вампирам его возраста, — но за ним угадывалось нечто более глубокое: странная пустота, скрытая за безупречными манерами и идеально сидящим костюмом. Я прекрасно понимала, что он делает: использует своё присутствие, ауру и отточенное мастерство допроса, чтобы надавить на меня, заставить утратить контроль и проговориться. Вампирыдетективы его уровня избегают физической силы без крайней необходимости — их оружие в таких случаях психология, и владеют они им настолько искусно, что жертва зачастую даже не замечает, в какой момент теряет контроль.

Но я не была обычной жертвой. За годы мне удалось выстроить внутри себя надёжные преграды из показного безразличия и холодного расчёта. И каким бы могущественным и опытным ни был Николас Орфеус, за один допрос ему эти стены не сломать.

— Детектив, — произнесла я, позволив себе лёгкую улыбку к которой приберегала для особенно назойливых посетителей. — Можете стоять здесь хоть до рассвета. Можете задавать вопросы, пока ваш безупречный костюм не покроется пылью. Но я не знаю, кто подбросил этот предмет, и не знаю, почему руны настроены на меня. Если иных вопросов нет, прошу покинуть мой магазин: у меня ещё много работы.

Николас задержал на мне взгляд. Я видела, как в его глазах мелькают холодные искры расчёта: он взвешивал каждое произнесенное мной слово. Ну либо учуял запах переваренной лаванды, которую вампиры в целом не переносили. Наконец он медленно, почти нарочито неторопливо, опустил мешочек на прилавок и выпрямился.

— Я вернусь, мисс Вейн, — произнёс он тем же безупречно ровным голосом, что и в начале разговора. — И в следующий раз вопросы будут иными.

— Буду ждать с нетерпением, — ответила я, чуть раздвинув губы в улыбке. — Приходите в любое время. Только, пожалуйста, предупреждайте заранее: не всегда бываю расположена принимать незваных гостей.

Он не ответил — просто развернулся и направился к двери, двигаясь с плавной, почти нечеловеческой грацией. Я смотрела ему вслед, ощущая, как защитные чары на двери постепенно слабеют, пропуская его наружу, и как внутри меня неспешно, но неотвратимо нарастает злость.

Дверь закрылась, и я наконец позволила себе выдохнуть. Только тогда заметила, что до боли впилась пальцами в край прилавка: костяшки побелели, и я медленно, по одному, разогнула их, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Ну и ну, — раздался у меня за спиной ленивый, довольный голос. — Он на тебя пялился, Селеста. Словно голодный вурдалак на последний кусок ветчины.

Я даже не обернулась. Арчибальд устроился на стопке старых книг у окна — свернулся в рыжий клубок, и лишь кончик хвоста лениво подрагивал, выдавая возбуждение, которое он тщетно пытался скрыть под маской безразличия.

— Он не пялился, Арчи, — ответила я, поворачиваясь к полке с банками сушёных трав и принимаясь методично расставлять их по алфавиту — в третий раз за неделю. — Он осматривал место происшествия. Надеюсь, ты способен уловить эту разницу, даже если последние десять лет ты провел в кошачьей шкуре.

Арчибальд зевнул, обнажив ряд острых зубов, потом спрыгнул с книг, роскошно потянулся — с грацией, которой позавидовал бы любой балетный танцор, — и двинулся ко мне. Ступал он настолько бесшумно, что даже старые половицы не издали ни звука.

— Он красавчик, — заявил Арчибальд, останавливаясь рядом и поднимая голову, чтобы заглянуть мне в лицо. В этом жесте читалось упрямое намерение стоять на своём — никакие доводы не заставят его передумать. — Высокий, стройный, костюм безупречен, а глаза — словно тёмное вино. Ты только посмотри, как он держится: осанка, манеры… От этого холодного взгляда у половины твоих клиенток подкашиваются ноги.

Я фыркнула, не отрываясь от расстановки банок.

— Он не в моём вкусе, Арчи. И если тебе так приглянулась его осанка, можешь попросить у него уроки. Вдруг научит тебя держаться прямо, а не сидеть вечно скрюченным, будто ты олицетворяешь собой вопросительный знак.

Арчибальд обиженно дёрнул ухом, затем обошёл меня кругом, с преувеличенной сосредоточенностью обнюхивая полки — так он всегда делал, когда готовился к затяжному спору.

— Ты так никогда себе никого не найдёшь, — наконец произнёс он, и в голосе прозвучала назидательная интонация, которую я успела выучить наизусть ещё десять лет назад — с тех самых пор, как он застрял в кошачьей форме и всерьёз решил, что его главная жизненная задача — наладить мою личную жизнь. — Сидишь в этой лавке, беседуешь с банками, препираешься с котлом и искренне считаешь, что это и есть нормальная жизнь. А мимо ходят таа-а-а-кие мужчины, как этот детектив, а ты даже головы не поворачиваешь.

Я замерла, не выпуская из рук банку с сушёными лепестками розы, и взглянула на него. Арчибальд сидел, аккуратно поджав лапы, и смотрел на меня самым хитрым выражением, которое безошибочно означало: сейчас последует особенно колкая фраза, и он будет с откровенным удовольствием наблюдать за моей реакцией.

— Арчи, — произнесла я неторопливо, — посмотри на него со стороны. Он топорщится, словно пухорог в брачный период. Ты видел, как он раздувался, рассуждая о юридических тонкостях моего бизнеса? Казалось, ещё немного — и воротник его безупречного костюма сам собой встанет дыбом от собственной важности.

Арчибальд фыркнул — звук получился до того человечным, что я в очередной раз поразилась, как ему удаётся извлекать его из кошачьего горла.

— Пухорог, — протянул он. — Селеста, пухороги раздуваются, когда им страшно. А этот детектив пыжился от уверенности в собственном превосходстве. Это не одно и то же.

— Не вижу особой разницы, — ответила я, снова принимаясь за расстановку банок. — И то, и другое — разновидность тщеславия. Только пухороги хотя бы не скрывают своего страха, а он прячет самодовольство за безупречными манерами.

Арчибальд вздохнул. Вздох вышел настолько нарочито трагичным, что я не смогла сдержать усмешку. Он подошёл ближе и потёрся головой о мою ногу — этот жест он неизменно использовал, когда хотел слегка смягчить свои слова.

— Ты так никогда себе никого не найдёшь, Селеста, — произнёс он уже тише, почти доверительно. — Серьёзно. Ты сидишь здесь, коллекционируешь надгробия, цитируешь эпитафии со старых свечей, ведёшь задушевные беседы с травами — и искренне полагаешь, что это полноценная замена живой жизни. А жизнь тем временем проходит мимо. Прямо за этой дверью.

Я замерла и посмотрела на него. Арчибальд поднял голову, и в его зеленых глазах, с золотистыми искорками, которые вспыхивали лишь в минуты искренней тревоги, я прочла неподдельную обеспокоенность, которую он обычно старательно прятал за слоем показной лени.

— Арчи, — сказала я мягче, чем собиралась, — мне вполне хватает того, что я медитирую рядом с надгробиями. Этого вполне достаточно и большего не нужно.

Он выдержал долгую паузу, медленно моргнул, а потом слегка склонил голову набок и протянул:

— Ладно. Но если вдруг решишь, что тебе всётаки нужен спутник жизни — дай знать. Я тут подумаю, кого из своих знакомых хозяинов котов можно с тобой свести. У мистера Пушингтона, например, очень благородная осанка. Почти как у того детектива.

Я фыркнула и отвернулась к полке..

— Еще чего! Арчи! Да и какое право ты имеешь подбирать мне пару из этого высокомерного вампирадетектива, который смотрит на всех так, будто мы для него не более чем досадный пустяк? Ты хоть представляешь, кто он такой? Ходячий свод правил и протоколов — уверена, он даже дышит в строгом соответствии с регламентом.

Арчибальд лукаво прищурился: на его морде застыло выражение, которое появлялось всякий раз, когда он знал нечто недоступное мне и втайне этим упивался. Он неторопливо облизнулся, потянулся всем телом и спокойно произнёс:

— Ты изменишь своё мнение, Селеста. Пусть не сегодня и не завтра, но изменишь. Я это чувствую.

— Чувствуешь? — я повернулась к нему, приподняв бровь. — Арчи, ты кот. Уже десять лет как застрял в этой форме. Какие у тебя могут быть предчувствия — кроме желания прикорнуть на тёплой батарее и полакомиться рыбой по вторникам?

Он обиженно дёрнул ухом, но спорить не стал. Вместо этого подошёл к окну, легко вспрыгнул на подоконник и уставился на улицу.

Я подошла и встала рядом, проследив за его взглядом.

За дверью лавки, на тротуаре, собралась небольшая группа женщин в дорогих нарядах. А посреди них стоял Николас Орфеус.

Он не шевелился — сохранял безупречную осанку, лицо оставалось бесстрастным, а в терпеливом внимании, с которым он слушал собеседниц, угадывалось усилие, стоившее ему немалых трудов. Одна из женщин протянула ему предмет, напоминавший старую книгу, и чтото быстро заговорила, энергично жестикулируя. Николас принял книгу, открыл её, достал из внутреннего кармана перьевую ручку и неторопливо, с тщательной аккуратностью поставил подпись. Затем вернул книгу владелице — та прижала её к груди, словно бесценную реликвию.

Следующая женщина шагнула вперёд и протянула такой же предмет. Николас повторил те же действия и вернул вещь. Остальные тем временем спешили сфотографироваться с ним на магический фотоаппарат.

Рядом тихо мурлыкнул Арчибальд — в этом мурлыканье звучало такое самодовольное удовлетворение, что я чуть ли не поперхнулась собственным раздражением..

— Видишь? — произнёс Арчибальд, не поворачивая головы, будто и так знал, что я смотрю. — Он самый популярный детектив в городе. К нему подходят за автографами прямо на улице. Его книги сметают с полок в первый день. Его имя знают даже те, кто газет в руки не берёт.

Я наблюдала за этой сценой: Николас стоял посреди толпы поклонников, безупречный, холодный.

— Такого счастья я точно не хочу, — сказала я, отворачиваясь от окна и возвращаясь к полке с банками. Пальцы сами собой потянулись к стеклянной крышке, будто привычное движение могло вернуть утраченное равновесие. — Видишь ли, Арчи, мне не нужны автографы на улице. Не нужно, чтобы моё имя знали те, кто не читает газет. И уж точно не желаю, чтобы моя жизнь превратилась в витрину дорогого магазина — чтобы каждый прохожий мог разглядывать её и цокать языком, решая, подходит ли мне фасон.

Арчибальд спрыгнул с подоконника, приземлился бесшумно, как и положено коту, и неторопливо подошёл ко мне. Остановился, поднял голову, хитро прищурился и протянул:

— Ну да, куда приятнее собирать пыль с банок и вести философские беседы с сушёной лавандой. Зато никакой суеты, никакой толпы… и никаких шансов, что ктото заметит, какая ты на самом деле.

Я метнула на него короткий взгляд, в котором смешалось раздражение и усталая улыбка.

— Именно, Арчи. Никакой суеты. И никакого тщеславия, которое, между прочим, удел слабых — тех, кому жизненно необходимо, чтобы их постоянно замечали. Я меньше всего хотела бы видеть рядом с собой когото вроде Николаса: безупречного, холодного и бесконечно уверенного в том, что мир обязан вращаться вокруг его безупречных правил.

Кот фыркнул, будто смахнул с носа невидимую пылинку, и лениво махнул хвостом.

— Ты так говоришь, — промурлыкал он, — потому что думаешь, что у тебя нет шансов быть с такими, как он.

Я остановилась, держа в руках банку с сушёными лепестками розы, и посмотрела на него.

— У меня и мыслей не было представлять рядом с собой таких, как он, — парировала я.

Арчибальд медленно моргнул, а потом с нарочито снисходительной интонацией заметил:

— Ах, мисс Вейн, ваша бравада очаровательна, но не слишком ли старательно вы прячете за ней… скажем так, естественные порывы души? Одиночество — тонкая материя, она настойчиво шепчет в уши самые неудобные вопросы. И, признаться, мне порой кажется, что вы спорите не с судьбой, а с собственным отражением в зеркале — и проигрываете этот спор исключительно из упрямства.

Я не ответила. Вернулась к банкам, продолжая методично расставлять их по алфавиту, хотя прекрасно знала: к вечеру всё снова окажется в хаотичном беспорядке, и придётся начинать заново. Но в этом монотонном занятии таилось странное утешение: иллюзия контроля, которой мне так не хватало в последние годы.

За окном Николас Орфеус наконец высвободился из кольца поклонников и направился к своей машине — чёрной, блестящей, с тонированными стёклами. Он распахнул дверь, скользнул внутрь, и автомобиль тронулся плавно.

Я не отрывала взгляда, пока машина не скрылась за поворотом.

— Ой, да брось, — тихо произнёс Арчибальд у меня за спиной. — Он ещё навестит тебя.

Я промолчала, по-прежнему переставляя банки, сознавая, что он прав, и твёрдо решив никогда в этом не признаваться.

Арчибальд фыркнул, вспрыгнул на полку рядом, небрежно смахнув хвостом пучок сушёной лаванды, и с нарочито скучающим видом протянул:

— Знаешь, мисс Вейн, в магических трактатах древности есть любопытный нюанс: чем упорнее ведьма делает вид, что ей всё равно, тем выше вероятность, что заклинание привязанности сработает само собой — чисто на силе отрицания. Так что, если вдруг заметишь, что Орфеус стал появляться подозрительно часто… не спеши винить проклятие. Возможно, Вселенная просто устала слушать твоё «мне безразлично».

— Брысь отсюда, негодник, — прошипела я.

Кот ухмыльнулся и спрыгнул с полки.