Ты пахнешь, как любовь. #дневникНеРасставания

Натали Родыгина

Ты пахнешь, как любовь. #дневникНеРасставания

Пролог. А завтра так и не наступило.

— Господи, ну и пиздуй, — наигранно-разочарованно бросила я, в попытках натянуть на свое лицо улыбку. Очень хотелось изобразить равнодушие, будто и не было тех 30 минут. Будто я и не пыталась уговорить тебя остаться, будто не слышала ни одной твоей причины уйти. — Надеюсь, ты помнишь, где дверь? Или ты ждешь, что я тебя провожу?!

Я всё ещё надеялась, что ты передумаешь. Вдруг скажешь: «Ладно, останусь до утра». Но чуда не происходило. Как и всегда. Я всё знала. Просто всё ещё не могла признаться себе в этом вслух. Чудо не произошло, как и не происходило во все наши предыдущие встречи.

— Завтра, — ответил ты, натягивая штаны с небрежной уверенностью, которая всегда заставляла всё внутри меня сжиматься. Твоя ухмылка — лёгкая, безразличная — которая мне до сих пор недоступна. Я наблюдала: ты двигался точно, хищно, будто жил под камерой, направленной прямо на тебя. Моя комната — твоя сцена. Ты всегда входил в мою квартиру с полной уверенностью, что тебя здесь ждали. Всегда.

— Я же уже сказал — завтра могу приехать и остаться у тебя на ночь.

— Хо-ро-шо… — растягивая слово по слогам, я встаю с кровати так же медленно, будто каждое движение даёт трещину. Натягиваю одеяло на плечи, чтобы не дрожать при тебе. — Но я ведь уже говорила, что завтра не смогу.

Пауза висит между нами, как обрыв. Я смотрю на тебя — долго, спокойно. Так спокойно, что это почти угроза.

— Покурим? — не дожидаясь ответа, я завернулась в одеяло с головой и вышла на холодный балкон.

Январский воздух ударил в лицо ледяным лезвием. Ты молча вышел следом. Я чиркнула зажигалкой и медленно втянула в себя дым. Потом — выдох. Сидела напротив, смотрела в темноту. На тебя старалась не смотреть.

Моё желание броситься в твои объятия, затащить обратно в постель, до утра рассказывать, как ждала, как надеялась, как скучала — было болезненно непреодолимым. Этой ночью было всё. Искра. Буря. Безумие. И пробирающее до мурашек: «Ты этого хотела?», — когда ты кончил. Да, я была «сыта». И, наверное, впервые за год — тебя было достаточно.

Это был год бесконечно вечного ожидания конца. Год моей тревоги за каждый пропавший день. Паники при каждом твоём «не в сети». Год переписок, оборванных на полуслове. Тишины, за которой не всегда следовало возвращение. Год, в который я, наверное, миллион раз задала в пустоту один единственный вопрос: «Жив?» Год, в котором ты был где-то там — в аду, о котором я ничего не знала. В СВО, в войне, в каком-то ином измерении боли, где мне не было места, но я почему-то всё равно ждала. Не ради. А вопреки.

А теперь — снова только тело. Только физическая разрядка тоски, которая кричала — лечь на твою грудь и просто говорить. Задать миллион вопросов: «Как ты?», «Не ебнулся ли на этой войне?», «Каково оно — там? Как вообще можно не поехать рассудком, когда вокруг — постоянное поле боя?»

Возможно, я совершенно безумная, но спустя почти три года нашего «не знаю даже как это и назвать» — я всё ещё хотела понять тебя. Раскрыть ту самую тайну, которая по-прежнему придавала всему происходящему особый шарм. Больше всего мне, всё-таки, хотелось твоей души.

Иногда мне казалось, что я демон, питающийся чужими глубинами. Мне нужна была твоя душа. Но я была слишком человечной. Слишком ангел. Или слишком трусливая. И вот я снова получила лишь твоё тело.

А хотелось — настоящего. Глубокого. Тебя. Со всеми твоими чертями. И да. Возможно на самом деле, твоя душа мне нужна была лишь... для того, чтобы ее спасти.

— Когда это всё закончится? — внезапно вырвалось из меня вслух, как только я докурила.

— Не знаю. Сам устал от неопределённости. Может, летом.

Я мгновенно провалилась в свои мысли: «Он тоже устал от неопределённости… Боже. Я тоже!». Эта мысль показалась мне утешительной. Почти интимной. Как будто между нами действительно была связь. Как будто ты мог почувствовать то же, что и я. Я «знала», что ты думаешь именно так. Что ты устал так же, как я. Что мы оба на пределе. Оба держимся из последних сил.

Но одновременно с этим я отчётливо понимала: это знание — моя фантазия. Старая пластинка в голове, которую я включала каждый раз, когда не хватало слов с твоей стороны. Я ведь не задала ни одного настоящего вопроса. Ни сегодня, ни тогда, в прошлую встречу. И никогда не задам. Мне было страшно. Страшно быть слишком. Навязчивой. Странной. Страшно заглянуть в глубину, если оттуда не прозвучит ответ.

Так проще — додумать. Нарисовать диалог, которого не было. В котором ты будто бы тоже скучаешь, тоже боишься, тоже не справляешься. Мне так всегда было безопаснее. Но скорее, даже больнее.

Головой я осознавала: твоя неопределённость — про армейские приказы. Про пули, взрывы, команды, окопы. Про смерть. Моя же — про тишину. Про твоё «мне важно наше общение», за которым — пуленепробиваемая стена. Про отсутствие твоих сообщений. Про мой вечный вопрос: «Жив? Вернется? А что если?..» Вот здесь, наверное, мы действительно совпали.

Во всём остальном — ты был в своей войне.

А я — в своей.

Молчание. Вздох. Неловкая пауза. Делится своими мыслями с тобой, я конечно же не стала. Поэтому просто поспешила вернуться в тепло комнаты и забралась обратно в кровать, чтобы согреть свои ноги, замерзшие от ледяного пола балкона.

Когда я все же решилась и подняла на тебя взгляд — ты стоял напротив кровати уже полностью одетый. В мятой военной форме, с легкой щетиной, будто только что вылез из окопа. Твои серо-голубые глаза встретились с моими. О боги! Этот холодный омут, полный бесов и тоски. Глубокой, ледяной, вязкой. В нем всегда хотелось утонуть. Твой взгляд всегда так о многом мне говорил, но в то же время не говорил ни о чем.

Твои губы — мягкие и горячие, ещё секунду назад жадно целовали мою кожу, а сейчас в слегка нервном порыве, пытались поймать момент и сказать насколько сильно тебе уже пора. Твои руки — сильные, шершавые, с венами, как русла рек, уверенно-грубо сжимавшие мою талию и при этом ласково касавшиеся лица, как будто я — фарфор, которому нельзя дать трещину, теперь были скрыты рукавами. Движения — все те же, плавные и уверенные. Даже в моем пространстве - ты был хозяином положения. Как будто весь этот мир был тебе абсолютно понятен, и ты в нём — ничего не ждал. Просто брал, что хотел.

Ты молчал. Но это молчание звучало громче любых слов.

В нём было всё: спокойствие, надменность, та самая власть, которой ты никогда не хвастался, но всегда пользовался. Ты знал, что что-то говорить необязательно — ты и так держал всё в руках.

И это пугало. До дрожи. До злости. До бессилия.

Ты стоял у края комнаты с лёгкой, почти примирительной улыбкой. И я ловила себя на мысли: тебе ведь тоже не хочется уходить, да? Ты ведь тянешь время, ведь сейчас начнешь какой-нибудь странный разговор, чтобы вернуться в тепло моей постели?!

И ты вдруг, правда, вкинул пару случайных фактов — про свою часть, про кого-то из своих, про маршрут, про свою семью, про снег... Но ты не рассказывал — ты бросал обрывки. Как будто сам не знал, хочешь ли, чтобы я услышала. Хочешь ли делится личным.

Будто хотел остаться. Или хотя бы оставить в моей голове крошечный крючок. Чтобы я не отпускала и ждала продолжения истории. Проверял интересно ли мне будет узнать продолжение. Или знал, что да. И что я буду ждать, если не тебя, то конец охуительной истории, которую ты начал.

С каждым твоим словом ты всё больше удалялся. Вот ты говоришь в дверях комнаты. Потом в коридоре. Ты удалялся физически — по-настоящему.

Словами, паузами, взглядом в сторону двери.

Это было как последняя сцена сезона, когда всё обрывается на полуслове.

Когда герой уходит, а ты кричишь: «Ну нет! Ну подожди! Только не сейчас, на самом интересном!»

То самое “to be continued…”. Когда хочется орать "да, блядь! идите лесом! мне достаточно этого сезона сериала!", но знаешь, что все равно будешь ждать продолжение, когда бы его не досняли.

Наверное, я просто хотела запомнить каждую деталь, поэтому шла следом. Наблюдала за тобой. Запоминала. Наверное, чтобы утром — тебя забыть. Потому что прощалась. Потому что знала, чем всё закончится. Кто бы мог подумать, как сильно я ошибалась…

Лёгкий поцелуй на прощание.

— До завтра, — сказал ты.

— Я напишу тебе утром, если вдруг что-то изменится.

Закрытая дверь. Тишина. Колючая. Почти звенящая.

Я просто осела на пол. Да. Прямо посреди коридора. Там, наротив двери, которую только что закрыла — как будто если замереть, можно будет увидеть, как ты уходишь.

Холодно. Без сожаления. Не оборачиваясь.

Я так и сидела посреди коридора, всё ещё в том самом одеяле, на котором мы только что трахались. Горячо. Жадно. Почти в ритме пульса. Почти с безумным желанием и страстью, которую мы так долго сдерживали. Сейчас оно медленно остывало, но я всё ещё чувствовала — кожа помнила твои ладони, дыхание, ритм. Одеяло пахло тобой, потом, страстью и чем-то ещё, необъяснимым — возможно смесью власти и потери контроля.

Буквально десять минут назад — твои пальцы сжимали мне горло. Ты шептал грязное, дерзкое, будто хотел стереть все слова, которые не произносил в жизни.

— Какая же ты сука… — прошипел ты сквозь зубы, когда я выгнулась под тобой.

Это не было оскорблением. Это было признанием. В том, как сильно ты хочешь. Как устал держаться. Как бесит, что тянешься, даже когда не должен. Я таяла. От тебя, от себя, от невозможности насытиться. Ты брал меня, будто хотел выбить всю тоску. Всю злость. Всю любовь, которую никогда не назовёшь словом. Я стонала. Захлёбывалась. Бредила.

А потом — ты выдохнул меня. Как дым.

Теперь — воздух. Холодный. Сухой. Режущий. И щелчок двери подъезда, пронёсшийся эхом. И вдруг — стало тихо. Не снаружи, а внутри. Как будто всё, что бурлило весь этот год, отпустило в один момент. Впервые за всё это время я была не в ожидании. Не в тревоге. А в каком-то почти детском счастье. Почти граничащим с щенячьим восторгом.

Мне хватило.

Хватило тела, хватило взгляда, хватило этих обрывков фраз на пороге. Ты был тёплым. Ты был настоящим. Ты хотел меня. В моменте. Без отговорок. Без двойных смыслов. И мне больше ничего не было нужно. Я была наполненной. Тихой. Довольной. Словно внутри расправились крылья, которым до этого не хватало воздуха.

Все еще трясло – но это была дрожь разряда, дрожь после падения с огромной высоты в океан наслаждения. Все еще горело между ног – сладким, налитым жаром, напоминанием о твоей силе. А вокруг была зима. И я почти слышала, как она – эта зима – осторожно, с каким-то почти священным наслаждением, покрывала льдом твое уходящее тепло, как бесценный артефакт. Как твои следы на снегу схватывались инеем со звонким, чистым, как колокольчик, треском – будто припечатывая этот миг, эту ночь, эту дозу тебя в вечность.

— Боже, неужели это случилось?! — крутилось в голове. — Подумаешь… Ждала всего год!

Мне так хотелось ничего не писать тебе сразу после ухода. Пропасть. Удалить всё снова. Но… Я быстро набрала: “Вы великолепны. А секс с тобой — восхитителен. Только верни, пожалуйста, мою душу. Кажется, она покинула тело.”

И это было чистой правдой. Я получила то, чего хотела так долго. И то, во что уже перестала верить. Я получила дозу тебя. А внутри меня все еще бушевал приход. Тот самый, наркотический, солевой – как назвали бы это психологи. Чистый кайф. Белая, ледяная и при этом обжигающе-яркая волна, которая опьянила до головокружения, до потери земли под ногами. До щенячьего, дурацкого восторга... Меня наконец-то отпустила тревога и эта абсолютно разрушительная ломка от неизвестности.

Поэтому даже если бы ты не ответил — я бы вряд ли это заметила в моменте. Но ты написал: “Могу сказать то же самое про вас”. Эндорфины пошли. Фантазии пошли. Но я нашла в себе силы отложить телефон и убедить себя, что даже если это был последний секс — мне будет ок.

Тревога вернулась, когда ты не ответил на следующий день. Ни на моё “я освободила вечер”. Ни на остальные мои 15 сообщений. Ни на последующие 25 за следующие 5 дней. Не то чтобы не ответил — ты их даже не прочитал.

Цикл замкнулся.

И тогда пришло оно. Не тихое горе, а бешеная, рвущая изнутри тревога. Та самая ломка, о которой я столько читала. Синдром отмены. Тело выло — каждая клетка требовала дозы. Дозы тебя. Мозг судорожно цеплялся за обрывки: твой смех? Твой запах? Форму уха? Сердце колотилось как бешеное, в горле стоял ком, руки тряслись. Я хотела вопить, рвать на себе волосы, мчаться куда глаза глядят — найти, притянуть обратно, вцепиться, вдохнуть тебя снова. Это было физическое безумие. Истерика абстиненции. Депрессия, накатывающая черной, липкой волной сразу после вспышек паники.

Я попрощалась тогда, сидя в коридоре, окутанная эйфорией и покоем, искренне веря, что "сыта". Но это был лишь первый, сладкий удар по вене. Теперь наступала расплата.

И мой мозг, пытаясь спасти меня от этого ада, начал стирать тебя. Системно. Жестоко. Как вирус. Я сама помогала ему: удалила все. Каждую фотографию, каждый дурацкий "кружочек", каждое видео, где мелькала твоя тень. Выскребла "Избранное" до блеска. Я хотела забыть. Навсегда. Выжечь память каленым железом, чтобы вернуть себе душевный покой, эту иллюзию адекватности.

Но однажды, среди ночи, в холодном поту от очередного приступа паники, я попыталась вызвать твой образ... и не смогла. Не лицо. Скулы — да, острые, режущие. Руки — шершавые. Голос — низкий, с хрипотцой. Движения — эти хищные, плавные уверенные шаги. Но черты... черты лица растворились в белом шуме отчаяния. Стало дико, животно страшно. Как будто ветер ледяного одиночества пронесся по опустевшей комнате души. Повеяло окончательной, бесповоротной потерей. Безысходностью. Ты уходил дважды: сначала физически, теперь — из моей памяти. И это второе исчезновение резало глубже.

Любовная зависимость. Словосочетание висело в воздухе тяжелым, ядовитым запахом. Жужжало в висках, как оса в стеклянной банке, бьющаяся о стенки черепа. Я забрасывала в поисковики запросы, жадно глотала статьи, книги, форумы. Копала в завалах души, раздирая старые шрамы, надеясь найти хоть какой-то смысл, хоть тень ответа в этом хаосе боли. И один вопрос бился, как пойманная птица, о ребра:

ПОЧЕМУ ИМЕННО ТЫ?!

Мы познакомились просто. Слишком просто. Tinder. Мэтч. Встреча. Секс. Как по унылой инструкции для потерянных и одиноких. Я искала... что? Утешения? Отвлечения? Острых ощущений в ответ на боль? Нашла — яд. Глубокую, разъедающую рану. Шла к тебе в отместкутому, другому, который вылетел из моей жизни со скандалом. Клялась себе сквозь слезы: "Больше никогда. Никогда. Только работа. Только дети. Только холодный, надежный расчет. Деньги. Контроль." Зубрила как мантру, вбивая себе в мозг:

“Я НИКОГДА НЕ ПРИВЯЖУСЬ К ЧЕЛОВЕКУ.”

Но. Как последняя дура. Как наркоманка к игле. Но. Я. Снова. Привязалась.

Глава 1. Инструкция по применению яда

— Если заменить один наркотик другим, исчезнет ли тяга к первому? – спросила я тебя когда-то.

— Нет, — ответил ты, не задумываясь.

И, чёрт, как же ты был прав.

Но всё-таки – тобой я его заменила.

Но ты стал моим рецидивом.

Ты выбил из меня прошлое, сжег остатки боли.

Я перестала плакать по нему, потому что начала умирать по тебе.

Ты был лечением, после которого началась ломка.

Ломка, которая убивала сильнее, чем сама болезнь.

Он орал. Я молчала.

Его крик был не просто звуком. Он был физической субстанцией, густой и липкой, как смог. Он заполнял собой всю квартиру на первом этаже, наш «элитный» проклятый рай, купленный в ипотеку на три тысячи лет. Он впитывался в стены, разукрашенные детскими руками в стиле постапокалипсиса, въедался в единственный матрас на полу, который всё больше пах пылью и усталостью, а не сексом.

— Ты хреновая хозяйка! Никудышная мать! В постели — ноль, и вообще ты разжирела!

Я сделала еще один глоток пива. Медленно. Его слова были белым шумом. Фоновым шипением разбивающейся жизни. Всё, что он кричал, я уже когда-то говорила ему сама. Про его отсутствие дохода. Про его вечное сидение в телефоне. Про то, что я одна тащу на себе четверых детей, один из которых — он.

Он строил планы на миллионы. Я оформляла кредитки на молоко. Он покупал новый телефон, потому что уронил на старый молоток. Потом три дня рыдал в обнимку с цветком. Мы оба скатились в ад. Он — в отрицание и борьбу, я — в депрессию и выживание. Тело моё взбунтовалось и просто слегло, отказавшись нести эту ношу.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? — спросила я отстраненно, со всей жестокостью и ненавистью, что во мне накопилась за последний год. Голос не дрогнул. Внутри было пусто. Сухо пыльно и холодно, как в заброшенном доме.

Он не ожидал этого. Он ждал слёз, унижений, мольбы. Ждал, что я брошусь к его ногам, буду выть и умолять, прощать всё что угодно — лишь бы не уходил. Остался. Он привык к моей боли как к фону, к подтверждению своей значимости. Поэтому моё холодное спокойствие было для него не просто оскорблением. Это был акт неповиновения. Сбой в матрице его вселенной, где он — центр, вокруг которого вращается хаос.

Он взорвался.

Это не было криком. Это был рёв загнанного, но всё ещё считающего себя хищником, зверя. Его лицо исказилось, покраснело, жилы на шее налились и застучали. Он схватил первую попавшуюся кружку — ту самую, с дурацким логотипом его любимой рок группы, из которой он только что пил — и швырнул её в стену.

Звук был не просто громким. Он был плотным. Глухой, влажный удар фарфора о штукатурку. Кружка не разбилась — она будто взорвалась. Острые, зубастые осколки веером разлетелись по кухне, царапая мебель, впиваясь в пол. В стене зияет свежая, белесая вмятина.

Но он уже не видел этого. Его захлестнула ярость, пьяная, беспощадная. Он поворачивается, хватает следующую. Пустую пивную бутылку. Она проносится мимо моей головы с низким свистом и бьётся о дверь. Не о ручку, не о косяк — прямо в стеклянную вставку.

И вот оно — настоящее, чистое разрушение.

Стекло в двери рассыпается. Целиком. Тысячами мелких, сверкающих в тусклом свете кристаллов. Они падают на пол с нежным, ледяным перезвоном, абсолютно не соответствующим тому адскому грохоту, что был секунду назад. В дверном полотне зияет чёрная дыра, окаймлённая острыми зубьями.

— Я так много отдал! Ты не сделала ничего! — его голос сорван, хрипл, это уже не речь – это вопль отчаяния. Полная потеря контроля. Надо мной. Над собой.

Его друг застыл у стола, глаза выпучены, лицо белое как мел. Он пытается что-то сказать, встать, но парализован.

А я... Я сижу.

Я не моргаю. Не вздрагиваю. Моё дыхание ровное, спокойное, как у человека под сильным транквилизатором. Внутри — абсолютная, оглушительная тишина. Полная стерильность. Будто кто-то щёлкнул огромным рубильником в моей душе, и всё разом погасло: любовь, страх, боль, надежда. Выключилось. Электричества больше нет. Я будто сижу одна, посреди абсолютно пустой темной комнаты.

Он хватает следующую кружку. И швыряет ее так же, через всю кухню. Все в ту же, уже разбитую дверь. Она пролетает передо мной, я даже не двигаюсь с места. Слышу за спиной всплеск, тягучий звук бьющегося стекла и сладковатый запах вишни, смешанный с запахом пива, что широкой лужей растекается из разбитой кружки по полу. По гипсокартону, что белой пылью посыпался из дыры в стене.

Я смотрю на него. Прямо в его багровое, искажённое гримасой лицо. Я вижу слюну на его губах, безумие в глазах. И чувствую... ничего. Ни капли страха. Ни капли жалости. Ловлю себя на странном, извращённом желании.

Моё тело, замороженное внутри, вдруг подаёт тихий, предательский сигнал. Непроизвольный импульс. Едва уловимое ожидание.

Пусть ударит.

Мысль проносится чётко и ясно, без всякой эмоциональной окраски. Констатация факта. Не как призыв к насилию, не как мазохистское желание страдания. Это — последняя попытка системы самообороны моей психики провести диагностику. Пингануть на наличие жизни.

Пусть ударит. По лицу. Больно. Звонко. Чтобы на секунду перехватило дыхание. Чтобы ощутить вкус собственной крови на губах. Чтобы мир, который сейчас плывёт в абсолютно безвоздушной, беззвучной пустоте, вдруг обрёл хоть какое-то измерение. Через боль. Через тактильность. Через вкус

Потому что самое страшное — это не летящие кружки, не рёв, не осколки под босыми ногами. Самое страшное — это ничего. Это полная, тотальная глухота и слепота души ко всему, что происходит на этом поле боя. Это смотреть на человека, с которым делила жизнь, и не узнавать в нём ничего, кроме объекта, производящего шум и стеклянный мусор.

Я сижу и жду. Моё лицо — идеальная маска безразличия. Но где-то в глубине, в самой сердцевине этого льда, зреет эта надежда. Надежда на пощёчину. На физическое подтверждение того, что всё это — реально. Что я ещё здесь. Что я ещё могу чувствовать.

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моём взгляде, помимо ледяного презрения, читается немой, отчаянный вызов. Ну давай же. Сделай хоть что-то, что я смогу почувствовать.

И вместе с этим холодом приходит странное, щемящее чувство освобождения. Он сейчас не рушит наш дом. Он рушит тюрьму. Каждый летящий осколок — это ещё один прут решётки, который ломается. Каждый его крик — это хлопок закрывшейся где-то далеко двери его власти надо мной. Он дарит мне свободу. Своими руками. Своим безумием. И за это я ему почти благодарна.

— Ты свободен, — говорю я. Мой голос тихий, плоский, без единой эмоциональной вибрации. Он режет эту истерику, как лезвие. — Делай что хочешь.

Он замирает на секунду, смотрит на меня, не понимая. Он ждал всего что угодно, но не этого ледяного, безразличного разрешения. Не этого взгляда, в котором он увидел своё полное, окончательное ничтожество.

С последним, душераздирающим воплем он хватается за дверную ручку и с силой дёргает, будто пытаясь вырвать с корнем. Дверь, искалеченная, с зияющей дырой вместо стекла, с грохотом захлопывается за его спиной. Из стены рассыпаются осколки гипсокартона.

Тишина.

Грохочущая, оглушительная. Её нарушает только тягучее бульканье пива, сочащегося под холодильник.

Я медленно опускаю взгляд на свои руки. Они лежат на столе ладонями вниз. Совершенно спокойные. Ни одна жилка не дрогнула. И тогда я понимаю. Всё действительно кончилось. Не его уходом. А этим щелчком тумблера внутри меня. Любовь умерла. Не с криком, а в полной, безмолвной тишине. И сейчас, сидя среди осколков нашего общего ада, я впервые за долгие годы чувствую себя по-настоящему, до отчаянной боли, свободной.

Я поднимаю глаза на его друга.

— Извини за беспорядок, — говорю я и встаю, чтобы взять веник. Пора выметать прошлое.

Ползла на коленях по полу, выгребая стекло. Закатываясь под мебель. Осколки впивались в кожу. Порезанные пальцы. Колени. Кровь. И тихая, оглушительная боль. И только сейчас, на коленях в осколках нашей общей жизни, я поняла — он ушёл. Окончательно.

Я встала. Вытерла лицо. Пошла укладывать сына. Тогда я и решила. Стоя над кроваткой ребёнка, вся в крови и царапинах.

Всё.

Больше — ни любви. Ни попыток. Ни ожиданий. Никакой этой ебаной надежды, которая всегда оборачивается болью. Работа. Дети. Деньги. Контроль.

Это была не клятва. Это была инструкция по выживанию. Единственный возможный план.

А потом... Потом я установила Tinder.

Не из желания. Из мести. Себе. Ему. Всему миру. Хотела доказать что-то тому самому призраку в зеркале, что я ещё жива. Что моё тело, это «ноль в постели», ещё кому-то нужно. Хоть на ночь. Хоть на полчаса. Не из жалости.

Мой профиль был собран спустя рукава. Фотографии старые, ещё до детей, до ипотеки, до этой вечной усталости в глазах. В анкете я написала что-то циничное про «никаких серьёзных отношений». Врала. Я не хотела никаких отношений вообще. Я хотела анестезии. Острой, болезненной, которая перекроет тупую боль расставания.