Застава Красного Шайтана

Вахмистр Лыков стоял над брезентом и молчал.

— Ваше благородие, — сказал он наконец. — Тут не за неделю.

— Знаю. За три дня. Потом остальное.

Потом были горы.

Он гонял их по склонам в полной выкладке, вверх и вниз, по одному и отделениями, пока люди не начали падать. Он ставил их за камни и заставлял по пять раз менять позицию, показывая, где их видно с противоположного склона и где нет. Он стрелял вместе с ними и стрелял лучше всех, и это подействовало сильнее любого выговора. Он заставлял их лежать по часу неподвижно и одному, кто шевельнулся, бросил сверху камешек в спину, ничего не сказав.

Стрельб было столько, что стволы не успевали остывать. Казённых патронов на такое количество не полагалось, и Поспелов третий день подряд писал в Асхабад бумаги, зная, что за них с него потом взыщут.

К вечеру третьего дня люди валились на нары не раздеваясь.

— К войне с бухарским эмиром готовимся, не иначе, — прошипел молодой урядник, лёжа лицом вниз и не имея сил снять сапоги.

— Молчи, — сказал ему Лыков из темноты. — Молчи и спи.

— Да я чего. Я ж ничего.

— Вот и молчи.

Лыков лежал с открытыми глазами. Он служил двадцать шестой год и видел много начальства. Он ждал, когда новый сорвётся, накричит и начнёт лупить по морде, и тогда всё станет понятно и привычно. Новый не срывался, и это Лыкова беспокоило.

***

Среди прочих все приказы исполнял стражник Прошкин.

Делал он всё, что велели, без заминки и без охоты, и на него ни разу не пришлось прикрикнуть. Он был из тех людей, которых через месяц службы перестают видеть: неопределённого возраста, неопределённого роста, с лицом, которое никак не запоминалось, и с глазами такого цвета, какой бывает у воды в жестяной кружке. Он не пил, не играл, не задирался и не имел ни друга, ни врага.

Он смотрел, слушал и ждал.

На третий вечер из аула, как всегда по средам, привезли на пост горячие лепёшки. Торговец раскладывал их прямо на арбе, стражники подходили с мелочью. Прошкин купил две. Принимая свою, он ощутил в ладони под тёплым тестом сухой колючий комочек: обломок верблюжьей колючки, обмотанный ниткой.

Он не изменился в лице. Он отошёл к стене, съел одну лепёшку стоя, а комочек раздавил пальцами и бросил в пыль.

Значило это одно. Большой груз. Последняя работа. И новая жизнь, в которой не будет ни этих гор, ни этого рыжего.

***

Поспелов в эти дни чувствовал то, чего не мог назвать.

Сквозняк. Ровное, чуть заметное движение воздуха там, где движения быть не должно. Он приказывал, и приказ исполнялся, и всё же ему казалось, что каждое его слово, сказанное во дворе, к вечеру уже лежит за дувалами. Он ловил быстрые взгляды, которыми обменивались двое или трое, и не мог поручиться, что взгляды эти что-то значат.

Назвать имени он не мог. Не было у него на это ничего, кроме сквозняка, а по сквозняку человека под суд не отдают.

Поэтому бумагу, привезённую Али, он показал одному Кериму.

Он не показал её Лыкову, которому уже почти верил. Он не показал её Ястржембскому, и это было труднее всего, потому что Ястржембский был офицер, а не показать офицеру значило не поверить офицеру. Поспелов подозревал его не в измене. Он подозревал его в усталости, в той усталости, при которой человек говорит лишнее не из злого умысла, а просто потому, что ему всё равно, и произносит вслух то, о чём стоило молчать.

План он держал в голове и не записал ни строки.

Накануне выхода Ястржембский подошёл к нему у конюшни. Он смотрел, как двое стражников, шатаясь, тащат сёдла, и лицо у него было брезгливое.

— Михаил Дмитриевич, вы их загоните. Я говорю это не как моралист, а как человек, который тут четыре года считает больных. У вас двое с кровью в моче.

— Кто?

— Сазонов и тот, рябой, из молодых. Я их сегодня освободил, надеюсь, вы не в претензии.

— Не в претензии. — Поспелов кивнул. — Спасибо, что сказали.

— Ради чего это всё? — Ястржембский повернулся к нему. — Я серьёзно спрашиваю. Вы их превращаете в солдат для какой цели? Через год вас переведут, через два здесь всё будет как было, и они это знают лучше вас. Знаете, что самое обидное? Они ведь стараются. Не из любви к вам. Из любопытства.

— Чтобы в нужную минуту у них руки не дрожали, — сказал Поспелов. — Всё остальное меня сейчас не занимает.

— В какую минуту?

— В ту, которая будет.

Ястржембский помолчал.

— Вы мне не доверяете, — сказал он ровно, без обиды, как констатируют погоду.

— Доверяю.

— Не надо. — Ястржембский улыбнулся одними губами. — Вы правы, что не доверяете. Я себе тоже не очень доверяю, особенно после четырёх капель. Вот только, Михаил Дмитриевич, если вы там ляжете, то ваша жена и ваши девочки останутся со мной, а я, как вы уже поняли, обеспечение слабое.

Он козырнул и ушёл к себе, и через четверть часа из-за его двери потянуло аптечной горечью.

***

В ночь перед выходом Прошкин ушёл.

Он дождался, когда храп в казарме станет ровным, взял винтовку, вещмешок, собранный ещё с вечера, и вышел во двор через сушилку. Место в дувале он присмотрел давно, за конюшней, где кладка просела и куда не доставал свет от фонаря. Он перевалился через стену тихо, не сбив ни одного камня, и минуты три лежал в бурьяне, слушая.

Пост спал.

В темноту он усмехнулся. Пусть рыжий дурак гоняет их по камням. Каждому своё.

***

За полтора часа до рассвета пятнадцать человек лежали на склонах Дэли-Дере.

Поспелов расставил каждого сам. Он проверил, что видит стрелок с его места, заставил двоих переползти на сажень выше и одного убрал вовсе, найдя ему место за поворотом, где тот прикрывал выход. Ориентиры он назначил по камням: белый валун, сухой куст, расщелина. Приказ был один: без команды не стрелять, после команды бить по головным.

Ущелье в этом месте сужалось до двадцати шагов, и на дне его лежала старая осыпь. Ночью её подправили: сдвинули несколько глыб так, чтобы тропа у выхода стала ещё уже. Работали руками, без ломов, чтобы не звенело.

Ветер шёл сверху, с гребня, и был холодный. К третьему часу лежания холод пробрал сквозь шинель, и Поспелов поймал себя на том, что мелко и часто дрожат мышцы бедра. Рядом, в двух шагах, лежал Лыков и дышал в рукав.

Сначала пришёл запах. Не звук, а именно запах: конский пот, кислая овчина, дым от чужого костра, оставшийся в одежде.

Потом пришёл звук. Глухой стук копыт по щебню, скрип вьючной кожи, короткий гортанный окрик и сразу тишина, как будто окрикнувшего одёрнули.

Караван шёл, почти не таясь. Впереди, шагах в сорока, двигался дозор, человек восемь. Дальше мулы, много, длинной сбитой ниткой. По бокам конные.

Поспелов поднял бинокль.

В головном дозоре, вторым слева, ехал человек в казённой шинели пограничной стражи. Он ехал свободно, разговаривал с соседом, и один раз показал рукой вперёд, вправо, будто объяснял дорогу.

Поспелов опустил бинокль и несколько секунд лежал неподвижно. Челюсть свело так, что заломило в виске.

Он дал каравану втянуться. Дозор прошёл под ним, потом мулы, и, когда голова колонны упёрлась в суженный проход и задние начали напирать на передних, сбивая всё в тесную, топчущуюся кучу, он приподнялся на локте.

— Огонь.

Он не крикнул. Он сказал это, и слово прошло по склону короткой волной, потому что слева уже начали и справа подхватили.

Первый залп ударил сверху одновременно с двух сторон, и его отбросило от скал и вернуло, и вернуло ещё раз, и на несколько секунд ущелье наполнилось сплошным грохотом без направления. Потом грохот распался на отдельные выстрелы.

Внизу не было боя.

Мулы рванули в стороны и стали, потому что идти было некуда. Лошади валились и бились на боку, суча ногами и перебивая своим весом тех, кто оказался рядом. Люди кричали и лезли на осыпь, и на осыпи их было видно, как на белой стене. Кто-то стрелял вверх наугад, и пули уходили в небо. Кто-то залёг за мулом и стрелял правильно, и Поспелов услышал, как слева вскрикнул и выругался Сазонов, задетый в предплечье.

Это продолжалось минут семь.

Потом снизу закричали протяжно и одинаково, много голосов сразу, и Керим, лежавший у Поспелова за спиной, сказал:

— Сдаются, начальник. Просят не бить.

— Прекратить огонь!

Команду передали по цепи, и стрельба стихла, но не сразу, и последний выстрел прозвучал через полминуты после команды, и Поспелов отметил про себя, кто именно стрелял, чтобы сказать об этом потом.

Они спустились вниз.

В воздухе стояла пыль и держался запах пороха, а под ним шёл другой запах, густой и сладковатый, от которого у молодых начало дёргаться горло. Один из стражников отошёл к скале, и его вырвало, и никто на это не посмотрел.

Взяли одиннадцать человек. Их посадили на землю у стены и связали руки ремнями из вьючной упряжи. Один из пленных, пожилой, с рассечённой щекой, сидел прямо и смотрел на Поспелова в упор, а остальные смотрели в землю.

Мулов уцелело четырнадцать. Поспелов прошёл вдоль них, ткнул штыком в первый попавшийся вьюк и распорол мешковину. Изнутри вывалились завёрнутые в промасленную ткань бруски, тёмно-бурые, плотные, липкие на изломе. От них шёл тяжёлый сладковатый запах, от которого у стоявшего рядом молодого стражника заслезились глаза.

Опиум. Хорасанский, сырой, в лепёшках, как его берут с мака и как он идёт через Мешхед.

— Считай, — сказал он Лыкову. — Каждый вьюк, отдельно. И составь опись при них, при пленных. Чтобы видели, что считаем.

— Слушаюсь.

Он пошёл дальше, к голове колонны, и там, у скалы, нашёл то, что искал.

Прошкин лежал на спине, головой под камень. Шинель на груди была разодрана и потемнела. Винтовка валялась в трёх шагах, и по положению её было видно, что он её выронил сразу и не пытался поднять. Глаза были открыты и уже подсохли по краям. На лице у него застыло выражение не ужаса и не боли, а мелкого, обиженного недоумения, будто ему неправильно сдали сдачу.

Поспелов стоял над ним долго. Он не чувствовал ни злости, ни торжества, ни того облегчения, какое бывает, когда подтверждается догадка. Он чувствовал холод в животе и тяжесть, которую надо было куда-то деть.

Сквозняк был. Он не ошибся.

И это значило, что пока он стоял на плацу и говорил людям про честь и про бумагу с номером, один из этих людей уже был продан, и он этого не видел, и никакого способа увидеть у него не было.

— Ваше благородие, — сказал за спиной Лыков. Он подошёл, посмотрел и снял папаху. — Наш?

— Наш.

Вахмистр постоял, надел папаху обратно.

— Пущай в опись отдельной строкой, — сказал он. — Так оно вернее будет.

— Отдельной, — согласился Поспелов. — Тело забираем с собой. И того, второго, проводника, который у мулов. Тоже забираем.

— Обоих на пост?

— Обоих на пост.

Лыков хотел что-то спросить и не спросил.

Начинало светать. Сверху, с гребня, потянуло уже не холодом, а просто утренним воздухом, и стало видно, что склоны здесь красноватые, а внизу, у самой тропы, растёт полынь.

Отряд выстраивался. Раненых перевязали, пленных подняли и погнали вперёд, мулов свели в цепочку. Кто-то из молодых засмеялся слишком громко и осёкся.

Поспелов шёл последним и по дороге дважды оборачивался. Не на ущелье. На своих людей, которые шли впереди и держались теперь иначе, чем три дня назад, и он смотрел на них и думал, что вот теперь у него есть отряд, и что достался он ему такой ценой, какой он платить не собирался.

Глава четвёртая. Имя

Возвращались в тишине.

Ехали шагом, потому что быстрее не шли мулы и не могли идти пленные. Солнце поднялось и било в спину. Люди молчали, и молчание это было не от усталости, а оттого, что говорить при пленных не хотелось, а друг с другом было пока нечего.

У последнего мула поперёк вьюка лежали два тела, укрытые рогожей. Рогожу взяли из-под опиума, и на ней остались белые разводы.

За версту от поста их увидели. Когда отряд втянулся в ворота, во дворе уже стояли все, кто оставался: стражники, повар, конюх, двое с перевязанными руками, которых Ястржембский освободил накануне. Они смотрели на пленных, на мулов, на распоротые вьюки и на рогожу, и постепенно во дворе стало так же тихо, как было в ущелье.

Поспелов слез с коня. Ноги держали плохо, и он постоял, придерживаясь за седло, пока это не прошло.

Ястржембский вышел из флигеля без кителя, в одной рубахе, и остановился на крыльце. Он смотрел на всё это молча, и ничего насмешливого в нём сейчас не было.

— Сколько? — спросил он наконец.

— У них двадцать один убитый, одиннадцать взяты. Мулов четырнадцать, груз опиум, вес по описи. У нас двое раненых, Сазонов в предплечье и Гунько по касательной в голову. Смотрите Сазонова первым, у него кость задета.

— Посмотрю. — Ястржембский не двигался с крыльца. — А там, под рогожей?

— Оба наши.

Ястржембский поднял брови.

— В каком смысле оба?

— В прямом.

Он прошёл мимо и поднялся в дом.

Софья ждала в сенях. Она не бросилась к нему, не заплакала и ничего не спросила, а сразу забрала у него фуражку и портупею, и он понял по её рукам, что она стоит здесь с ночи. За её спиной, в дверном проёме, стояла Лена и держалась за косяк обеими руками, и смотрела мимо отца, во двор, на рогожу.

— Уведи её, — сказал Поспелов.

Софья взяла дочь за плечо и повернула к лестнице. Девочка пошла, оглядываясь.

***

Через час на плацу стояли все.

Он выстроил их так, чтобы солнце было сбоку, а не в глаза, и чтобы тот, кто стоит в строю, видел всё и не мог отвернуться. Пленных увели в цейхгауз под замок. Мулов развьючили. Опись, написанная Лыковым на трёх листах, лежала у Поспелова в планшете, и он её не доставал.

Отряд, ходивший в ущелье, стоял на правом фланге отдельно. Эти держались иначе, чем остальные: без бравады, тяжело, с тем угрюмым и мутным выражением, какое бывает у людей после первой ночи без сна и с кровью на сапогах.

Поспелов вышел перед строем. Он не поднялся на крыльцо, а встал внизу, на одном уровне со всеми, шагах в пяти.

— Этой ночью, — сказал он, — стражник Прошкин ушёл с поста и привёл через границу караван.

Он сказал это негромко, и по строю прошло движение: задние подались вперёд, чтобы слышать.

— Он делал это не в первый раз. Сколько раз, мы узнаем от пленных. Он знал мои приказы, знал расписание постов и знал, где кто стоит ночью. Он продавал это. Цену я тоже узнаю.

Он помолчал.

— Снимите.

Двое казаков подошли к телу и стянули рогожу.

Прошкин лежал на спине, на утоптанной глине плаца, в своей казённой шинели, разодранной на груди. Лицо у него было обыкновенное, ничем не примечательное, и сейчас, при свете, стало видно, насколько оно обыкновенное. Кто-то в строю тихо и длинно выдохнул. Молодой урядник шагнул назад и наступил соседу на ногу, и сосед не пошевелился.

Поспелов не повышал голоса.

— Смотрите на него. Не для того, чтобы бояться. Чтобы понимать. Он ел с вами из одного котла и спал через одного человека. Он вас продал, и его убили ваши же пули, потому что он ехал в том дозоре и был для нас такой же, как остальные. Вот и вся его новая жизнь.

Он повернулся к вахмистру.

— Похоронить за оградой, без креста и без почестей. Яму рыть тем, кто был с ним в одном отделении. Имя в приказ по отряду занести полностью.

— Слушаюсь.

Строй молчал. Это было уже совсем другое молчание, чем три дня назад, плотное и осевшее.

Поспелов подошёл ко второму телу и остановился над ним.

— А это, — сказал он, — Дурды, сын Сапара. Из здешнего аула. Он вёл караван через наш участок, потому что знает тропы лучше нас всех.

Он нагнулся и сам, без казаков, снял рогожу.

Под ней лежал молодой туркмен в стёганом халате. Ему было лет двадцать пять, не больше.

— Он был враг и погиб в бою, — сказал Поспелов, выпрямляясь. — Вахмистр, тело завернуть в чистое и сегодня же отвезти в аул, отцу. Не обмывать: обмывать будут свои, и не наше это дело. Отвезёт Керим и двое верхами, без оружия наготове. Скажете отцу: сын погиб с оружием в руках, тело возвращаем, чтобы похоронили по своему обычаю, до заката. Спорить с ними не о чем, стоять и ждать, пока примут.

Лыков открыл рот и закрыл.

— Ваше благородие, — сказал он всё-таки. — Он же контрабанду вёл. По закону положено в уезд отписать, тело как вещественное…

— Он мёртв, — сказал Поспелов. — Судить его уже некому. А семья у него живая и живёт в двух верстах от нас.

— Слушаюсь.

— Пленных завтра с конвоем в Асхабад, при описи и при акте. Груз туда же, опечатанным. Конвой шесть человек, старший Гунько, если голова позволит. Разойдись.

Строй разошёлся медленно, вразнобой, оглядываясь.

Ястржембский нагнал его у крыльца. Он достал портсигар, и пальцы у него заметно дрожали, и он это увидел сам и убрал портсигар обратно.

— Михаил Дмитриевич. Вы сейчас сделали две прямо противоположные вещи и обе при них.

— Одну.

— Две. Своего в яму без креста, чужого домой к отцу. Это, простите, не устав. Это проповедь.

— Это разница между изменой и войной, — сказал Поспелов. — Дурды мне не присягал. Прошкин присягал.

Ястржембский помолчал.

— Знаете, что вы сделали на самом деле? — сказал он. — Вы объяснили им, что с вами можно воевать. Это очень, очень опасная новость для здешних мест. До сих пор с русскими нельзя было воевать, с ними можно было только договариваться или прятаться.

Он всё-таки достал портсигар.

— Идёмте, я посмотрю вашего Сазонова, пока он не потерял руку.

***

Ночью за оградой долго стучали лопаты. Поспелов работал при лампе, разбирая опись, и слышал это через окно.

Около полуночи в канцелярию заглянул Лыков за подписью.

— Вахмистр. У Прошкина в бумагах что-нибудь было?

— Письмо, ваше благородие. Из-под Рязани. От матери.

— Давнее?

— Апрельское. Он на него не отвечал.

Поспелов подписал ведомость и отдал.

— Засыпали уже?

— Заканчивают.

— Ступай.

Лыков вышел. Стук за оградой прекратился минут через двадцать, и стало слышно, как в конюшне переступает лошадь.

Поспелов сидел над описью до трёх часов и ничего не отменил.

***

До лагеря Аннакули весть дошла на вторые сутки.

Он стоял тогда в Кырк-Гуйы, в урочище Сорока Колодцев, где вода была горькая, но её было много, и где сходились четыре тропы. Он сидел на кошме перед шатром, в тени, и при нём было человек сорок, а остальные стояли по другим местам, потому что держать всех в одном месте он не любил.