Отцы, дети

На террасе воцарилось молчание

– А вот и господин нигилист, – вполголоса произнёс Павел Петрович, изящно отпивая какао.

По саду, широко шагая через клумбы, шёл Базаров. Его полотняное пальто и панталоны были запачканы, болотное растение обвивало тулью старой шляпы. В правой руке он держал небольшой мешок, в котором что-то шевелилось.

– Здравствуйте, господа. Извините, что опоздал. Сейчас вернусь. Надо этих пленниц пристроить.

– Пиявки? – брезгливо спросил Павел Петрович.

– Лягушки.

– Едите или разводите?

– Для опытов.

– Резать будете?

Базаров, не ответив, пошёл в дом.

– В принсипы не верит, только в лягушек, – ехидно усмехнулся Павел Петрович.

Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, а Николай Петрович украдкою пожал правым плечом. Павел Петрович, почувствовав, что сострил неудачно, заговорил о хозяйстве и новом управляющем, который накануне приходил жаловаться, что работник Фома “либоширничает” и совершенно от рук отбился.

Базаров сел за стол и стал поспешно и громко отхлёбывать чай. Братья молча смотрели на него, а Аркадий украдкою на них.

– Возле осиновой рощи болотце есть с бекасами. Можешь подстрелить, Аркадий? – наконец, проговорил Базаров.

– А вы не охотник? – осторожно спросил Павел Петрович.

– Нет.

– Физикой занимаетесь?

– Естественными науками вообще.

– Говорят, немцы преуспели по этой части.

– Наши учителя.

– Вы столь высокого мнения о немцах? – Павел Петрович спрашивал всё более изысканным тоном, доходившим до слащавости. Его аристократическую натуру возмущала развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел перед ним, аристократом, но ещё и дерзил.

– Тамошние ученые – народ дельный.

– О русских учёных вы, вероятно, не имеете столь лестного мнения?

– Пожалуй, что так.

– Похвальное самоотвержение, – Павел Петрович, выпрямив спину и закинув голову назад, попытался выразить высокомерие, что получилось ещё более впечатляюще благодаря повисшей паузе.

– Евгений Васильич, – нарушил тишину Николай Петрович, – по своей лекарской части – да вы и сами, предполагаю, знаете, я ведь тоже доктор – наши учёные потрудились немало. Вон, Николай Иванович Пирогов, хирург и анатом от Бога, создал военно-полевую хирургию, внедрил эфир и сортировку раненых на эвакуации. Предполагаю, вы знакомы с его “Топографической анатомией”.

– Опыты на замороженных трупах?.. – Базаров слегка кивнул.

– А вот Александр Михайлович Бутлеров не далее, как в прошлом году, сформулировал теорию химического строения органических веществ.

Базаров промолчал.

– А я пока пребывал в Европе, многое слышал о Лобачевском и его неевклидовой геометрии, – поддержал брата Павел Петрович. – Правда, не имел удовольствия ознакомиться.

– Ну эти хоть русские… – безразлично ответил Базаров. – А то наука наша, по сути, полна теми же немцами. Гельмерсен Андрей Иванович, сколько камней натащил с Урала да с Алтая. Андрей Иванович!.. Генрих Фридрих он! Карл Бэр по части эмбриологии… из русского только отчество Максимович! Немец Струве смотрит в наши телескопы. А правило Ленца тоже по-русски звучит? Хорошо, что не прибавили Эмилия Христиановича! Русак… Вот вам и наука наша!

– Так позвольте, немцы эти давно обрусели, – возразил Павел Петрович.

– Физиологию никто не отменял.

– Физиологией, увы не владею, – медленно произнёс Павел Петрович, думая, как выгоднее продолжить спор и побольнее уколоть Базарова для чего лицо его выражало полное безучастие и отдалённость в заоблачной выси. – Аркадий Николаич сейчас сказывал, вы ничему не верите и не признаёте никаких авторитетов? Нигилист, так сказать.

– Зачем признавать и чему верить? Скажут дело, докажут наукой – соглашаюсь, вот и всё. – Базаров зевнул, не прикрыв рот ладонью. – Да ещё сам проверю. А принимать на веру только потому, что кого-то записали в великие – пустое да бессмысленное. Чтобы поверить, надобно поначалу проверить!

Павел Петрович побледнел, и Николай Петрович почёл должным вмешаться:

– Как-нибудь подробнее побеседуем об этом предмете, любезный Евгений Васильич. И ваше мнение узнаем, и своё выскажем. Со своей же стороны, очень рад, что занимаетесь естественными науками. Слышал, Либих сделал удивительные открытия по удобрению полей. Можете дать дельный совет?

– К вашим услугам! Но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться, потом уже взяться за книгу, а мы ещё первой буквы в глаза не видали.

– Вот вы изволили сказать “сам проверю”. А как проверите Шиллера и Гётте? – вопрос Павла Петровича был обращён к Базарову, но он намеренно смотрел на Аркадия.

– Науками и опытами – никак, – продолжал безразлично отвечать Базаров. – Бесполезные мечтатели. Искусством своим только деньги наживают.

– Вот как?.. – Павел Петрович сделал вид, что засыпает и, едва приподняв брови, со вздохом произнёс: – Вы, стало быть, искусства не признаете?

– Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта. Что толку в красивых фразах? Лучше сделать полезное, а не красивое. Чем быть поэтом, уж лучше стань сапожником. Сапоги выше Пушкина. Нечего стонать в поэтических строфах, лучше народу объясните, как жить надобно. А ещё лучше, если поэт, так напиши такое, отчего твоё искусство само и разрушится.

– Вот как изволите шутить… Верите только в науку… Очень хорошо-с. А насчёт других, в людском быту принятых постановлений, придерживаетесь такого же отрицательного направления?

– Только наука может исправить наше дрянное общество, а не ваш идеализм, метафизика да религия. Потому мы против крепостного права и сословий. Все должны быть свободными, равными, людьми, в конце концов, а не дамами с господами да бабами с мужиками.

– Свобода, равенство и братство… Французская революция… – протянул Павел Петрович. – А потом гильотина, террор и… снова монархия. Вы хотите Россию провести по такому же кровавому кругу? Увольте, уж лучше Пушкин, мечтания да догмы.

– Что разбивается, то и надобно разбить, чтобы расчистить почву для новых построек. Сначала народ освободим, а там уж разберёмся как его просвещать, – Базаров потерял вид безразличного собеседника и явно раздражался.

– Не лучше ли сначала народ просветить, а потом уж освободить, а не то, глядишь, потонут, как котята, в реках свободы или бунтом пойдут бессмысленным и беспощадным?

Подумав, Базаров небрежно бросил салфетку на стол и широким шагом ушёл в дом. Аркадий растерянно посмотрел ему вслед, потом на отца и дядю, медленно поднялся, испытывая неловкость, и последовал за другом.

– Пойдём, Павел, – промолвил Николай Петрович, будто искал у брата утешения или чуда, чтобы не было этого спора. – Беда жить в деревне, в дали от великих умов! Дурак дураком станешь. Стараешься не забыть, чему учили, читаешь, а – хвать! – оказывается, вздор, ты, мол, отсталый колпак. Что делать?.. Видно, молодёжь умнее нас.

Павел Петрович поднялся, повернулся на каблуках и не спеша вышел. Немного погодя и Аркадий молча последовал в дом. Николай Петрович проводил сына взглядом, поняв, насколько Аркадий теперь далёк от него, намного дальше, чем эта терраса от его комнаты.

Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким, худым человеком с чахоточным голосом и плутовскими глазами. На все замечания Николая Петровича он отвечал:

– Помилуйте-с, известное дело, пьют мужики, воруют-с.

Недавно заведённое на новый лад хозяйство скрипело, как домоделанная мебель из сырого дерева. Тем не менее Николай Петрович не унывал, но частенько вздыхал и чувствовал, что нужно ещё вкладываться, но деньги почти перевелись, несмотря на всемерную помощь брата. К тому же хозяйственные дрязги наводили на Павла Петровича тоску, ибо он и сам не знал, как именно вести хозяйство. А Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о его практичности и всегда спрашивал совета: