Атомный призрак. Удар из прошлого

Цветки на панцире – органы, биологическое оружие сцерцепов. Они излучали инфразвуковые импульсы, которые одновременно парализовали и дезориентировали жертву. Саид, испытал это вновь, сжался, прикусив кончик платка, ощущая напряжение мышц и резкое жжение в легких. Остальные солдаты хватались за головы, дёргали воротники, пытаясь глотнуть воздуха, но их дыхание становилось прерывистым, легкие горели, сознание мутнело, ноги подкашивались.

– А-а-а! – хрипели они, падая с бронетранспортеров на раскаленный песок. Автоматы вылетали из рук, тела катились по поверхности, теперь находясь в зоне действия хищников. Сцерцепы мгновенно рванули вперед, щупальца извивались и хватали солдат, словно живые клыки. Хоботки впивались в мягкие ткани, высасывая органы и мышцы, оставляя на песке обглоданные останки.

Челюсти чудищ, больше похожие на циркульные пилы, с хрустом разрезали тела, разрывая их на куски. Писк и скрежет исходили от панциря, но это был не просто звук – это был визг удовольствия, их пир. Сцерцепы, одновременно излучая инфразвук, усиливали действие оружия, держали жертв в состоянии беспомощности. Ученые на бронетранспортере не выдержали: инфразвук ударил по внутреннему уху, тело обессилело, глаза закатились – и они потеряли сознание, опустившись в кабины, где их тела валялись неподвижно, словно куклы.

Жан и майор тоже схватились за головы и кричали, пытаясь перекричать гул инфразвука, который сотрясал внутренние органы и заставлял кровь пульсировать в висках. К «джипу» стремительно приближались три сцерцепа: длинные тела с панцирями розово-коричневого оттенка, сегменты которых извивались, словно огромные змеи, а каждый «цветок» на верхушках туловищ издавал низкий гул, парализующий волю и физические реакции. Щупальца нервно дергались, хоботки вращались, как живые пилы, а челюсти-пилы скрежетали, готовые разрезать всё на своем пути.

Превозмогая боль, Саид вскинул винтовку и стал стрелять. Щелкающие выстрелы, рикошеты и раскаты разрывов внезапно вернули в чувство одного из солдат, который в панике развернул пулемет и открыл беспорядочный огонь. Бурунчики разрывов рвались по барханам, взметая облака песка, оставляя после себя мелкие кратеры, и посылая тучи горячего воздуха в лицо окружающим.

Одна очередь прошла насквозь сцерцепа, который уже почти добрался до «джипа». Его тело содрогнулось, куски мяса разлетелись во все стороны, и фонтаном забила желтая кровь из ран. Панцирь треснул, щупальца свисали безжизненно, чудовище рухнуло на песок, оставляя ужасный запах и липкую лужу крови.

Майор тоже пытался стрелять, но мутило и тошнило, сознание меркло от инфразвука. Он дрожащими руками вскинул «вальтер» и выстрелил – пули размазали голову Жана, стоявшего рядом. Француз повалился на землю, но не успел коснуться песка: второй сцерцеп мгновенно схватил его массивными членами, пропустил через челюсть-пилу. Кровь брызнула на крышу «джипа», оставляя алые полосы и пятна, смешавшиеся с песком и пылью.

Сержант судорожно пытался задвинуть ручку переключения скоростей, но рычаг заел, металл скрипел, а мотор натужно гудел, словно протестуя против давления педали. – «Бежать, надо бежать!» – шептал он, но машина стояла неподвижно, прилипшая к раскаленному песку, словно поглощённая самим солнцем.

Сцерцепы ринулись на бронетранспортеры. Они доставали людей из кабин, как птицы чистят орехи, вытаскивая тела, ломая конечности и сдавливая грудные клетки, высасывая мягкие ткани своими хоботками и щупальцами. Пулеметные очереди пробивали панцири некоторых чудищ, убивая единичных, но уже ничто не могло спасти тех, кто был под воздействием инфразвука. Нервные окончания лопались, мышцы отказывались слушаться, человек становился безвольным, как тряпичная кукла, легкой добычей хищника. Осознание неизбежной смерти в пасти сцерцепов лишь усиливало ужас.

Саид понимал: если не выберется отсюда сейчас, он погибнет. Но тело почти не слушалось. Он собрал последние силы воли и выскочил из «джипа», бегом направляясь не прочь от бойни, а к клетке. Сердце колотилось, легкие горели, но внутренний инстинкт подсказывал, где искать спасение. Его взгляд выхватил холодильник, где хранилось мясо – приманка для сцерцепов.

Африканец прыгнул в ледяную камеру, охватившую его тело холодом, и сразу потерял сознание. Лёд обволок его как кокон, сжимая мышцы, охватывая все ощущения, и единственное, что он понимал – на время здесь он был вне досягаемости чудовищ, их инфразвука и смертельных щупалец.

Сцерцепы, оставшиеся на песке, тут же почуяли запах свежего мяса. Их щупальца извивались, словно змеи, поднимая песок и пыль в облака, а хоботки тянулись к грудой мясу, вонзив свои пилящие кончики в куски. Один из них, длиной почти пять метров, с усилием вдавил когти в песок, продвигаясь к добыче. Ярко-розовые «цветы» на его туловище слегка закрылись, как будто на мгновение притихли, прекращая инфразвук, чтобы сосредоточиться на цели.

Механизм охоты был удивительно точным. Сцерцепы перемещались с аккуратностью, которой не обладал ни один хищник Земли: каждый шаг, каждое движение щупалец и хоботка было рассчитано. Они осторожно обходили «джип», не прикасаясь к замороженному холодильнику, но направление движения сразу указывало на мясо. Песок хрустел под их когтями, оставляя длинные полосы, а воздух наполнялся зловонным ароматом панциря и смрадным запахом инфразвукового органа.

…Старейшина сидел в своем шатре, облачённый в длинную белую джелабу, медленно курил кальян. Трубка шипела, дым клубился в полумраке, закручиваясь спиралями и медленно поднимаясь к потолку шатра, смешиваясь с ароматом табака и пряностей. В тени мягких складок ткани мерцали его глаза, внимательные и настороженные, как у человека, привыкшего к опасностям пустыни.

Вдруг вбежал мальчишка лет десяти, худой, с загорелой кожей и взъерошенными волосами, босиком, в оборванной рубашке. Его глаза были широко раскрыты от возбуждения, а голос дрожал от нетерпения.

– Саид вернулся, Саид! – закричал он, бросаясь к старейшине.

Бедуин вскочил и поспешил к выходу шатра. Уже опускался вечер, и длинная фигура воина, крепкая и подтянутая, словно выточенная из тёмного дерева, отливалась на фоне красно-оранжевого заката. Песок вокруг светился золотым светом, а его силуэт казался почти мифическим, словно древний защитник пустыни.

Дежурившие у «джипа» два солдата вскочили с сидений и побежали навстречу, но, достигнув его, замерли, ошарашенные.

Саид шагал к ним, вся его одежда была разорвана и измазана кровью; подраненные рукава и штанины болтались на нём, как тряпки, а волосы на голове поседели, словно молнией пронеслась седина. Лицо было иссохшее, в тёмных пятнах пыли и крови, но взгляд оставался твёрдым, непоколебимым. Он двигался медленно, но уверенно, держа в одной руке винтовку, а в другой – черный целофановый пакет, тяжелый и скрипучий.

– Где майор? – испуганно спросил один из солдат, молодой парень с бритой головой, глаза которого метались, не в силах понять, что произошло.

Саид медленно раскрыл пакет и вытащил бритую голову майора. Она была в крови и песке, глаза закрыты, кожа бледная. Он бросил её на песок так, что она с глухим звуком ударилась о землю.

– Вот ваш командир! Это все, что осталось от него… – произнес он сухо, ровным голосом, словно сообщал простую фактологию.

– А остальные? – выдохнул второй солдат, уже почти парализованный ужасом, весь дрожал.

– От остальных даже голов не осталось, а руки-ноги я собирать не стал, – ответил Саид с хладнокровием.

– Кто их? – прозвучал следующий вопрос, хотя ответ всем был понятен.

Саид не стал ничего объяснять. Он просто передёрнул затвор винтовки, ствол блеснул на закатном солнце, и взгляд направился на солдата, словно напоминая о силе оружия.

– Я выполнил свое обещание – доставил ваших людей туда, куда они просили, – глухо произнёс он. – А то, что с ними произошло – это не моя забота. Теперь гоните мне вторую долю денег!

Солдат хотел возразить, но в бок ему ткнул товарищ, прижимая руку к плечу. Парень кивнул, словно говоря: «Оглянись». Вокруг стояли туземцы с винтовками и саблями; их темные глаза и суровые лица без всякой жалости смотрели на чужаков. Любое сопротивление могло обернуться мгновенной смертью – они могли в один момент превратить этих людей в мясной фарш. Солдат опустил глаза и тихо произнёс: «Ладно… заплатим».

– Да-да, конечно, – поспешно ответил первый, и заспешил к машине. Он вынул из портфеля пачки франков и передал дрожащей рукой их жене Саида. Потом оба солдата вспрыгнули в машину и завели двигатели. Они даже не стали собирать палатку и забирать приборы и вещи – все это бросили на произвол судьбы.

– Стойте, – остановил их старейшина, высокий, в белой джелабе, с кальяном в руках, дым из которого клубился вокруг, создавая легкую пелену. – Возьмите голову своего майора! Покажите её тем, кто захочет еще раз поохотиться на исчадий ада! Помните, что Аллах велик и справедлив, и только смелым им даруется и защищается жизнь. Ваши солдаты были не готовы к встрече со сцерцепами и поэтому стали их обедом! Оставьте свои желания поймать этих чудищ…

Но солдаты уже скрылись вдали по пустынной дороге. Племя молча наблюдало, как машина исчезла за горизонтом. Песок светился бледно-розовым в последних лучах заката, а тени камней растягивались на десятки метров. Никто не был уверен, что оставят их в покое, что новая экспедиция не вернется. Это понимал и Саид.

Он повернулся к жене, которая уже собирала их вещи: аккуратно сворачивала ковры и покрывала, складывала небольшие сундуки с домашней утварью, подтягивала веревками сумки и набивала их посудой и запасами. Лошадки и верблюды были привязаны рядом, тихо шурша песком. Саид помогал жене, проверяя, чтобы ничего не потерялось, поправлял ремни и седла, поглаживал животных, придавая движениям уверенности.

– Мы уходим, – сказал он старейшине, крепко сжимая поводья верблюда. – Ведь меня эти белые начнут разыскивать, могут обвинить в чем-то, ведь только я один остался в живых. Они станут требовать рассказа, что же произошло, и заставят вновь отправиться в Эску. Поэтому я собираю свой скарб и вместе с женой уйду на север, туда, где меня не так легко будет отыскать. Африка большая…

Старейшина благословил их, поднимая руку к небу, произнося тихую молитву. Он передал им пару крепких верблюдов, на которых уже взвалили сумки с утварью. Саид и супруга аккуратно влезли на животных, скользя седлами, словно на конях в танце, и направились в путь.

Рассвет только начинался. Пустыня была окутана мягким золотым светом, который переливался на барханах, окрашивая их вершины в оттенки розового и оранжевого. Туманной дымкой поднимался песок, а первые лучи солнца пробивались сквозь лёгкую пелену, заставляя её мерцать, словно тысячи маленьких огоньков. Пустыня оживала: далекий ветер поднимал колыхающиеся волны песка, и вдалеке виднелись очертания камней, похожие на стражей древних времен.

Бедуины махали им на прощание. Старейшина стоял прямо, как колонна, а вокруг него – племя, молча чествующее самого смелого воина. Их глаза были гордыми, полными уважения и тихого восхищения. Женщины кивали, мужчины поднимали руки, а дети подпрыгивали и топали ногами. Саид, обернувшись, видел их силуэты на фоне первых солнечных лучей и понимал: он ушел не просто в пустыню – он ушел как герой племени, которого будут помнить.

…Саид направил верблюдов на север, и они медленно пробирались по барханам, оставляя за собой длинные следы на золотом песке. Пустыня утром казалась почти магической: воздух наполнялся прозрачной жарой, а легкий ветер колышет песок, заставляя вершины барханов мерцать, словно океанские волны.

Жена Саида крепко держалась за седло, глаза щурились от яркого солнца, волосы развевались по ветру. Время от времени она оборачивалась, следя за дорогой позади и внимательно вслушиваясь в тишину, словно опасность могла появиться из ниоткуда. Саид шел впереди, уверенно ведя верблюдов, каждое движение выверено: он знал пустыню лучше любого карты.

Дорога была трудной. Мягкий песок проваливался под ногами верблюдов, колыхаясь волнами. Иногда приходилось обходить острые скалы и выжженные солнцем камни, под которыми прятались ядовитые змеи. Саид знал, как безопасно вести животных, переступая горячие участки, чтобы они не обожгли ноги.

С каждым шагом пустыня открывала свои тайны: где-то вдалеке виднелись оазисы, едва заметные зеленые пятна пальм, где вода пряталась под песком. Птицы срывались в воздух, взмывая с редких кустарников, и их крики звучали странно мелодично в утреннем пустынном просторе. Саид иногда останавливался, прислушиваясь к звукам – ветер, скрипы песка, отдаленные крики диких животных.

Солнце поднималось все выше, превращая песок в горячую печь. Саид время от времени подбрасывал воду для верблюдов, обмахивал их, а сам пытался не думать о жутких событиях в Эску. Его жена, чувствуя его напряжение, молча поддерживала его взглядом, обхватив руками седло.

Дорога становилась однообразной и изнуряющей, но Саид знал, что главное – сохранить силы и осторожность. Песчаные барханы и невидимые тропы скрывали опасности: ядовитых скорпионов, хищных птиц и, возможно, следы других экспедиций. Он учил жену, как держаться, как правильно наблюдать за горизонтом, как слушать шепот ветра, предсказывающего перемену направления песчаных волн.

На горизонте, далеко впереди, постепенно прорисовывались темные очертания гор. Они были их ориентиром: к северу, где никто не сможет быстро найти их среди бескрайних просторов пустыни. Свет утра растекался по барханам, создавая золотые и багровые переходы. Саид ощущал спокойствие: пустыня снова была его союзником, а он сам – её частью.

Ветер временами поднимал песчаную пыль, обвивая их лица, но Саид не сворачивал с курса. Он знал: каждый шаг отдаляет их от Эску, от ужасов сцерцепов, от гибели его людей, и приближает к безопасному северу, к миру, где их никто не будет искать.

(23 марта – 4 апреля 1987 года, Ташкент.Переработано 20 сентября 2025 года, Винтертур)

ХЛОПКОВЫЕ БУДНИ СТУДЕНТА ИЗ БУДУЩЕГО

(Фантастическая юмореска)

Утро всегда бодрое и свежее, как мясо с прилавка – прохладное, влажное, красное от жизни. Подъём, как всегда, происходит ровно в шесть утра: стрелки на часах едва успевают сомкнуться, как из углов барака рявкают динамики. Квадрафонические, со стальными решётками и матовыми диффузорами, они не просто доносят звук – они вбивают его в череп, будто отбойным молотком. Бум-бум! – и стены металлического барака дрожат, воздух вибрирует; звук настолько густой, что кажется, можно потрогать его ладонью. Тут даже мёртвый вскочит с ложа, а живой – тем более.

Раздаётся бодрый марш, резкий, как свежий ветер:

«Легко на сердце от песни весёлой,

Она скучать не даёт никогда,

И любят песню деревни и сёла,

И любят песню большие города».

В ответ – ворчание моих однокурсников. Кто-то ругается вполголоса, кто-то совсем не лестно отзывается о теперешней жизни. Но комсорг Сергей Хаитов пресекает такие выходки мгновенно. Он всегда был словно из бронзы: высокий, сухощавый, с острым носом и прищуром, который уместнее бы смотрелся на лице старшего офицера, чем у двадцатидвухлетнего студента. Фуражка сидит на нём так, будто он с ней родился, а красная повязка на рукаве – как печать полномочий. Строгий с оппортунистами и ревизионистами, он умеет гасить протест одним взглядом и словом – коротким, рубленным, как команда.

И всё же ребята правы: после сладкого сна трудно вернуться в прежний суровый мир. И хотя сейчас у нас не учёба и не практика, как обычно, обязанностей и ответственности на нас не меньше. Мы заняты важным государственным делом – собираем хлопок для Родины. Продолжаем трудовые и победные традиции предков, старт которых был дан ещё в 1917-м, когда крестьяне, солдаты, рабочие взяли власть, чтобы спустя сотню лет мы для этой власти собирали бесценный урожай. С тех пор всё переплелось – миф и реальность, героизм и рутина, но лозунги по-прежнему горят на стенах транспарантов и в сознании.

Но это там, в России. А я пишу эти строки из своей республики – Узбекистана. В данный момент из иллюминаторов видно унылый и серый мир – тот самый, который прельстит разве что того, кто уже видел ад. Поднимающиеся испарения скрывают наше светило: солнце здесь не золотое, а мутно-оловянное, как тусклый диск старого фонаря. Оно словно дышит сквозь марлю пыли и ядовитых испарений, и всё же на душе у нас оптимизм и желание достичь высоких результатов.

На дворе 2089-й год. Мы живём в коммунистическом будущем, построенном по заветам Маркса и Ленина, в веке химии, генетики и автоматики. И всё же эта сельскохозяйственная культура – хлопок, «белое золото» – продолжает нести важную функцию для производства целого ряда нужных продуктов. Как и сто лет назад, школьников, студентов, учителей, врачей, инженеров и рабочих гонят на поля, чтобы вручную собирать урожай и отрапортовать родной партии о самоотверженности трудящихся, не имеющих, если честно, прямого отношения к крестьянскому труду. Но это не важно! Все мы косвенно причастны ко всему, что творится, производится и утилизируется в нашей великой стране.

Кто я такой, спросите вы, читающие эти строки? Отвечу: Равшан Хабибуллаев – двадцатилетний студент Ташкентского института народного хозяйства. Тёмноволосый, с тонкими руками городского жителя, не приспособленными к колючему хлопковому стеблю, я учусь на четвёртом курсе и привык к книгам, аудиториям и шуму большого города. Нас с товарищами доставили на бронепоезде в Арнасайский район Джизакской области, прямо на хлопковые плантации совхоза имени Юлиуса Фучика.

Здесь, под охраной автоматчиков из местного отряда милиции, нас поселили в многофункциональном бараке – этакой железной бочке длиной сорок метров и диаметром десять. Снаружи он похож на разрезанный вдоль корпус старого дирижабля, а внутри – на гигантскую жестяную консерву. Стены гулко звенят от каждого шага, узкие койки стоят в два яруса, воздух пропитан смесью железа, пота и известковой побелки. Вдоль стен – крючья для одежды, над ними лозунги, а в углу – громадный вентилятор, гонящий тёплый воздух. Сейчас здесь проживает более семидесяти ребят из двух групп нашего планового факультета.

Разве нельзя было предоставить пятизвёздочный отель, пансионат или дома отдыха работников аграрного сектора? Наверное, могли. Но для таких, как мы, это место – проверка на прочность и продолжение той самой традиции: «отдавать себя Родине без остатка», пусть даже в металлическом чреве степного барака.

Увы, экология изменилась, мир теперь иной. Курортные зоны – давно не те солнечные здравницы, что при СССР. Теперь туда съездить стоит столько, что и за год не заработаешь, даже собирая хлопок на полях, подрабатывая на товарной станции в воскресные дни и экономя каждую копейку со стипендии. Там, в стеклянных куполах с кондиционированным воздухом и искусственными морями, отдыхает приезжая верхушка. В таких гостиницах они живут как в оранжереях: климат-контроль, белые халаты на обслуживающем персонале, пахнущая озоном вода, расписания инспекций и награждений. Начальство выезжает из своих куполов, как боги Олимпа: чтобы проконтролировать наш труд, вручить грамоты, повесить на грудь значок «ударника» – и снова исчезнуть в хладе климатических установок, оставив нас на раскалённой планете.

Нам же полагаются места поскромнее. Да и выбор невелик: ныне в Арнасайском районе невозможно жить в обычных бараках или палатках – больше часа на открытом пространстве никто не протянет. Окружающая среда здесь как оживший кошмар. Ветер тащит ядовитую пыль, смешанную с остатками химикатов, радиоактивной золы, бытовых и промышленных отбросов. Она липнет к коже, разъедает ткани, как крошечные иглы. Небо – мутно-зелёное, как старый рассол, с редкими рваными облаками кислотного оттенка. В лёгких – кислорода минимум, зато полно аммиака, сероводорода, углерода. Говорят, на заре промышленной эпохи так выглядели серные источники, только теперь этот запах – сама атмосфера.