Полная версия
«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции
Разумеется, речь не идет о связном изложении истории последних лет французской монархии. Мы попытаемся восстановить контекст и внутреннюю логику событий, в соответствии с которыми они развивались так, а не иначе. Наша тема – политическая интрига как орудие и сущность революции. Отсюда – особое внимание знаменитому скандалу с бриллиантовым ожерельем Марии-Антуанетты, с которого, собственно, и начался ее путь в Варенн, а затем и на эшафот.
И еще одно. Бегство в Варенн – это преимущественно дипломатическая история в том смысле, что к ее подготовке и осуществлению были причастны видные французские дипломаты, то есть люди со своеобразным профессиональным мышлением и навыками, которые не всегда понятны тем, кто не занимался этим непростым делом. Автор – историк, специалист по дипломатии XVIII века, и действующий на момент написания этой книги дипломат – надеется, что этот тезис, возможно спорный, читатель не отнесет исключительно к его самонадеянности.
Глава 1. Обстоятельства. 1770–1785
Дофин и дофина. Австрийский брак
1В девять часов утра 21 апреля 1770 г. кортеж из 57 карет выехал из венского дворца Габсбургов Шенбрунн. В одной из них, обитой изнутри розовым с золотом бархатом, рядом с чрезвычайным послом императрицы Марии-Терезии графом Штаренбергом сидела эрцгерцогиня Австрийская и Лотарингская Мария-Антуана, ставшая за два дня до этого дофиной, супругой наследника французского престола. Ранний час для отъезда Марии-Антуаны из Вены был выбран самой императрицей. Мария-Терезия не хотела, чтобы случайные прохожие стали свидетелями сцены ее прощания с дочерью, которой предстояло стать королевой Франции. Молочный брат Марии-Терезии Иосиф Вебер, один из немногих, кому было дозволено присутствовать при прощании матери с дочерью, вспоминал впоследствии, что 14-летняя дофина, не в силах сдержать рыданий, несколько раз выглядывала в окно кареты, смотря на дворец, который оставляла навсегда.
Свадебная церемония Марии-Антуаны-Жозефы-Иоганны, младшей из 14 детей императрицы Марии-Терезии (четыре сына, десять дочерей), состоялась в том же венском монастыре августинцев, что и свадьба ее матери 34 года назад. Жениха, будущего короля Франции Людовика X VI, представлял брат Марии-Антуаны эрцгерцог Фердинанд. Справа от алтаря сидела Мария-Терезия с ее соправителем, старшим братом Марии-Антуаны Иосифом. Рядом с невестой, облаченной в платье из серебряной парчи, стоял чрезвычайный посол Людовика XV граф де Дюрфор. Брачный обряд был совершен папским нунцием монсеньором Висконси. После обмена кольцами канцлер князь Кауниц и Дюрфор под звон пушечных залпов и глухую барабанную дробь подписали брачный контракт.
Вечером во дворце Шенбрунн состоялся свадебный ужин, на следующий день – прием для иностранных послов, на котором Мария-Антуана уже официально именовалась «мадам дофиной». После этого граф Дюрфор, ведший в течение двух лет сложнейшие переговоры об австро-французском династическом браке, сложил свои полномочия. Его сменил в качестве главного лица, сопровождавшего дофину на австрийской территории, барон Бретейль, посол в Швеции и кандидат на престижный для французской дипломатии пост посла при венском дворе. Вряд ли дофина да и сам Бретейль могли предполагать, какую зловещую роль предстояло ему сыграть в ее судьбе.
Путь из Вены до французской границы занял две с половиной недели. Первую ночевку австрийский церемониймейстер граф Хевенхюллер сделал на границе с Баварией, в монастыре Мельк. Здесь дофина простилась с Иосифом. В Мюнхене, куда кортеж прибыл 26 апреля, Мария-Антуана оставалась в течение двух дней гостьей курфюрста Максимилиана-Иосифа. Следующая двухдневная остановка – в Гюнтцбурге у принцессы Шарлотты Лотарингской – имела подчеркнуто политические акценты. И Франции, и Германии был послан ясный сигнал о том, что лотарингские связи Габсбургов будут оставаться предметом особого внимания будущей королевы Франции.
Наконец, проследовав через Ульм и Фрайбург, лесными горными дорогами Шварцвальда кортеж дофины прибыл в аббатство Шюттерн, где Мария-Антуана должна была провести свою последнюю ночь в Германии. В аббатстве ее встречал чрезвычайный посол Людовика XV граф Ноайль с супругой, которой предстояло вскоре возглавить двор дофины.
На следующий день, 7 мая, граф Ноайль и князь Штаренберг окончательно обговорили детали пересечения дофиной границы ее новой родины. Передача невесты (consegna по-итальянски, или remise по-французски) рассматривалась дипломатическим протоколом XVIII века как акт чрезвычайной важности, символизировавший союз австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Церемонию передачи было решено устроить на острове посреди Рейна, в виду Страсбурга. За четверть века до этого на том же острове состоялась передача Марии-Жозефы Саксонской отцу дофина, покойному Фердинанду-Августу. Поскольку за прошедшие годы имевшиеся на острове строения изрядно обветшали, было решено построить на скорую руку деревянный павильон, для украшения которого мебель и ковры были привезены из Страсбурга. Спешка была такая, что среди привезенных ковров оказались два гобелена, изображающие Ясона и Медею. Молодой Гёте, изучавший тогда право в Страсбургском университете, ужаснулся, что гостеприимные эльзасцы не нашли ничего лучшего, как украсить встречу дофины «историей самого ужасного брака, который можно себе представить»[37].
Сложная символика церемонии передачи невесты заключалась в том, что юная дофина должна была, вступив на землю Франции, как бы родиться заново. Странный версальский протокол требовал, чтобы на невесте не было в этот момент ни одежды, ни даже предметов туалета, привезенных из Вены. На ней не должно было оставаться ничего, «что связывало бы ее с иностранным двором», писала в своих мемуарах мадам Кампан. Марии-Антуане пришлось оставить в Австрии даже любимого мопса, который попал в Версаль значительно позже благодаря хлопотам австрийского посла Мерси-Аржанто. Посол же озаботился, кстати, приобретением постельного белья и туалетов для Марии-Антуаны на немалую сумму в 400 тысяч франков.
Утром 7 мая Мария-Антуана, уже облаченная во все французское, прошла в сопровождении Штаренберга в центральный салон, где стол, покрытый красным бархатом, символизировал границу между Австрией и Францией. По французскую сторону стола ее ждал граф де Ноайль с двумя помощниками. Граф представил Марии-Антуане свою супругу. Дофина с детской непосредственностью заключила ее в объятия. Графиня, следуя предписаниям версальского протокола, еще раз представила дофине своего мужа, получившего таким образом право на церемониальный поцелуй руки наследницы французского престола, причем не как представитель одного из старейших аристократических кланов Франции, а в качестве испанского гранда.
Можно только догадываться о чувствах, которые испытывала Мария-Антуана, впервые получившая возможность сравнить естественность родного для нее австрийского двора с тяжелой чопорностью версальского протокола, отводившего ей роль манекена, движения и поступки которого отныне должны были определяться расписанным в малейших деталях еще Людовиком XIV церемониалом. Понять это ей предстояло в недалеком будущем.
В Страсбурге Марию-Антуану ждал пышный прием с торжественным караулом, фейерверками, народными гуляниями и приемами у местной знати, съехавшейся в столицу Эльзаса.
Церемониал был скопирован с программы торжеств по случаю проезда Людовика XV через Страсбург в 1743 г. 14-летняя дофина без труда освоила свою новую роль. Когда кто-то из местных представителей обратился к ней по-немецки, она громко сказала:
– Не говорите со мной по-немецки: с этого момента для меня нет другого языка, кроме французского.
Такт юной дофины был оценен по достоинству, хотя ответ этот, который публичная молва донесла до Версаля, был, по всей видимости, удачной домашней заготовкой. Граф Мерси-Аржанто, суровый наставник Марии-Антуаны, бывший в начале 1760-х годов австрийским послом в Петербурге, услышал точно такую же фразу из уст только что вступившей на престол Екатерины II, когда при вручении верительных грамот он обратился к ней по-немецки.
Немаловажный штрих. Пребывание дофины в Страсбурге, этом вечном яблоке раздора между двумя великими европейскими народами, где причудливо смешались, то взаимодействуя, то конфликтуя, элементы немецкой и французской культуры, жизненного уклада, было окутано некоторым мистицизмом. По крайней мере к такому выводу, разумеется задним числом, приходили позднейшие мемуаристы.
– Какие странные пересечения случаются в жизни! – воскликнула баронесса Оберкирх, вспоминая о торжественной мессе, которую в Страсбургском соборе служил коадъютор князя-епископа Страсбургского 35-летний Луи де Роган, человек, сыгравший впоследствии такую мрачную роль в жизни Марии-Антуаны. Совпадение действительно странное, особенно если учесть, что за спиной дофины стоял незамеченный баронессой барон Бретейль. Имена этих троих – Марии-Антуанетты, Рогана и Бретейля – через 15 лет, в 1785 г., не будут сходить со страниц европейских газет, описывавших потрясший французский трон и всю Европу скандал с ожерельем королевы.
От Страсбурга до Версаля кортежу дофины предстояло проделать 250 миль, которые стоили французской казне вместе с празднествами, устраивавшимися городскими властями, ликованием горожан, театральными представлениями и фейерверками 300 тысяч ливров. Только 14 мая к трем часам пополудни Мария-Антуана достигла Компьена, где ее ждал Людовик XV с сыном и тремя сестрами. Дофина, трепетавшая, надо думать, перед первой встречей с мужем, вряд ли обратила внимание на лежавший на ее пути небольшой городок Шалон-сюр-Марн, в котором присланные из Версаля актеры дали в ее честь великолепный спектакль. А между тем именно в этом провинциальном городке на берегу реки Марны пересеклись жизненные дороги дофины Марии-Антуаны и королевы Марии-Антуанетты. В Шалоне королевская семья остановится для смены лошадей на пути из Тюильри в Варенн, где на исходе этого июньского дня 1791 г. будет суждено закончиться истории французской монархии.
Действительно, как тут не вспомнить баронессу Оберкирх: странные пересечения случаются в жизни.
2Здесь, в компьенском лесу, мы оставим ненадолго нашу героиню, чтобы пояснить политические обстоятельства, в которых рождался династический брак между дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии и внуком французского короля Людовика XV.
Семейный союз Марии-Антуанетты и будущего Людовика XVI был следствием одного из наиболее выдающихся политических событий XVIII века – «дипломатической революции» 1756 г., положившей конец трехвековой вражде австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Австро-французский союзный договор, подписанный в Версале 1 мая 1756 г., определил не только политическую историю Европы во второй половине XVIII века, но и личные судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, во многом сформировав политический контекст, в котором рождалась до основания потрясшая Францию Великая революция.
«Дипломатическая революция» 1756 г. знаменовала крушение Вестфальской системы, обеспечивавшей в течение более ста лет шаткое равновесие интересов европейских держав. Исследователи дипломатической истории Европы обычно отмечают два основных обстоятельства, предопределивших «ниспровержение альянсов»: экспансионистскую политику Пруссии, породившую австро-прусский антагонизм, и резкое обострение англо-французской борьбы за колонии в Северной Америке и Индии[38].
Крайне важно, однако, не упускать из виду третье, может быть главное, обстоятельство: глубокий кризис империи Габсбургов, накрывшей, как огромное лоскутное одеяло треть территории Европы. В 1714 г., после Утрехтского мира, завершившего войну за испанское наследство, Габсбурги потеряли испанскую корону. На испанский трон взошел Филипп V, внук французского короля Людовика XIV, основного антагониста императора Священной Римской империи Карла VI. Следствием этого стало ослабление влияния Габсбургов и усиление французских Бурбонов на Севере Италии и в Австрийских Нидерландах, перешедших в наследственное владение германских императоров.
Монархии не умирают, они вырождаются. За год до подписания Утрехтского мира и, надо думать, под его прямым влиянием испанская ветвь Бурбонов пресеклась из-за отсутствия наследников по мужской линии – император Карл VI принял так называемую «прагматическую санкцию», в соответствии с которой обширные владения австрийских Габсбургов должны были оставаться нераздельными даже в случае отсутствия у императоров наследников мужского пола. Германские государства, власть Вены в которых становилась все более номинальной, согласились с принципом наследования по женской линии. Признания «прагматической санкции» Европой оказалось добиться труднее. Только в 1726 г. о нем заявили Россия и Пруссия («Союз трех черных орлов»), в 1729 г. – Испания, в 1731 г. – Англия и Голландия.
Получить признание «прагматической санкции» Францией Карлу VI, отцу двух дочерей, не имевшему мужского потомства, удалось только после окончания войны за польское наследство (1733–1734). В ходе этой войны, носившей ярко выраженный династический характер, Австрия в союзе с Россией поддерживала кандидатуру саксонского курфюрста Августа III, а Франция, Испания и Сардиния – избранного поляками Станислава Лещинского. В 1735 г. по предварительному мирному соглашению в Вене Карл добился признания «прагматической санкции» Версалем ценой отказа от завоеванной французскими войсками Лотарингии, которая была отдана в пожизненное владение изгнанному русскими войсками из Польши Станиславу Лещинскому, а после его смерти в 1767 г. перешла к Франции. Герцог Лотарингский Франц-Стефан под нажимом Вены и Парижа был вынужден уступить Лотарингию ставленнику Франции в обмен на Великое герцогство Тосканское. Частью этой «пакетной сделки», в которой тесно переплелись династические интересы Габсбургов и Бурбонов, стал брак герцога Франца-Стефана со старшей дочерью Карла V I, будущей императрицей Марией-Терезией (младшая сестра Марии-Терезии Марианна была замужем за Карлом Лотарингским, младшим братом Франца-Стефана).
После смерти Карла V I «прагматическая санкция» привела к власти Марию-Терезию, провозглашенную королевой Венгерской и императрицей. Старшей дочери покойного императора было к тому времени всего 23 года, но дальновидный отец допускал ее с 14 лет на заседания Государственного совета. С юных лет приобщенная к государственным делам, обладавшая редкой целеустремленностью, трудоспособностью и здравым смыслом, Мария-Терезия стала великой императрицей. Может быть, именно ей Габсбурги обязаны тем, что агония великой империи растянулась на два века.
Начало великого царствования оказалось, однако, трагическим. Сразу же после воцарения Марии-Терезии молодой прусский король Фридрих II, несмотря на признанную его отцом «прагматическую санкцию», предъявил претензии на Австрийскую Силезию, начав тем самым продолжавшуюся восемь лет (1740–1748) войну за австрийское наследство. Уже в феврале 1741 г., всего через два месяца после начала боевых действий, Силезия была оккупирована прусскими войсками. На стороне Пруссии выступили Бавария, Саксония, Испания, поддержанная Францией. Для понимания потаенных пружин европейской дипломатии важно иметь в виду, что, отказавшись признать права Марии-Терезии на императорскую корону, влиятельные германские курфюрсты, среди которых был и Август III, посаженный на польский престол при решающей поддержке Австрии, ссылались на собственную трактовку «прагматической санкции», закреплявшей императорскую корону по праву первородства за Габсбургско-Лотарингским домом. Другими словами, Австрии в лице Марии-Терезии было предъявлено обвинение в передаче Лотарингии Франции во имя династических интересов.
В январе 1742 г. баварский курфюрст Карл-Альбрехт, ставленник Франции, был избран императором Священной Римской империи под именем Карла VII. По Бреславльскому миру 1742 г., которым завершилась так называемая Первая силезская война, Австрия потеряла не только Силезию, но и Парму, Пьяченцу и Гвасталлу. В этот сложнейший для нее момент Мария-Терезия сумела воспользоваться перегруппировкой европейских сил, вызванной растущими амбициями Пруссии, для обеспечения своих государственных и династических интересов. Финансовые субсидии и политическая поддержка со стороны Англии и Соединенных провинций (Голландии), а затем в 1747 г. решительное вмешательство России, направившей свои войска на Рейн, заставили Фридриха II отказаться от планов дальнейшей экспансии в Богемии. В 1745 г., после смерти Карла VII, императором Священной Римской империи под именем Франца I был избран супруг Марии-Терезии, бывший герцог Лотарингии. Восстановленный статус-кво в империи, за который Австрии пришлось заплатить новыми территориальными потерями, был закреплен Аахенским миром 1748 г.
Потеря Силезии в результате Семилетней войны (1756–1763) побудила венскую дипломатию пристальнее присмотреться к своим потенциальным союзникам и противникам. Уже весной 1749 г. у Марии-Терезии возникает замысел союза с Францией. Кауниц, будущий великий канцлер, австрийский посол в Париже в 1750–1753 гг., а затем сменивший его Штаренберг начинают переговоры с французскими дипломатами. Временной ориентир – истекавший 15 мая 1756 г. союзный франко-прусский договор, заключенный в 1741 г.
В начале осени 1755 г. Штаренберг начал в Париже переговоры с аббатом Берни, доверенным лицом мадам Помпадур, фаворитки Людовика XV, влияние которой при версальском дворе находилось в то время в зените. Выбор аббата Берни, фигуры во французской дипломатии далеко не первостепенной – он в то время был послом в Венеции, – объясняется строжайшей секретностью, в которой проходили австро-французские переговоры. В своих мемуарах Берни отмечает, что только к концу 1755 г. он получил согласие Людовика XV выносить основные пункты его переговоров со Штаренбергом на обсуждение Королевского совета.
Решающее влияние на их исход оказала начавшаяся 10 января 1756 г. война между Францией и Англией из-за Канады и североамериканских колоний. Когда в Париже к тому же узнали, что через шесть дней после ее начала в Лондоне была подписана так называемая Вестминстерская субсидная конвенция между Англией и Пруссией, в соответствии с которой Фридрих II обязался защищать ганноверское владение английского короля Георга III, даже убежденным сторонникам прусского союза, каковых немало оставалось в Королевском совете, стало ясно, что на Берлин в преддверии начинавшейся войны с Англией полагаться нельзя.
1 мая 1756 г. в Версале был подписан австро-французский оборонительный договор, антипрусская направленность которого была очевидна. В Вене союз с Францией обоснованно оценили как крупнейший дипломатический успех Кауница: разрыв между Версалем и Берлином открывал реальную перспективу реванша за Силезию, захваченную Фридрихом II в результате войны за австрийское наследство. В Париже настроения были иными: перспектива втягивания в европейскую войну из-за Силезии представлялась многим значительно опаснее мести Берлину за прусско-английское сближение, тем более что в Вене не взяли на себя обязательств оказать военную помощь Франции в войне с Англией.
Оппозицию австрийскому союзу возглавил сын Людовика XV дофин Луи-Фердинанд, отец будущего Людовика XVI. Его жена Мария-Жозефа Саксонская и сестры, тетки будущего короля, составили костяк антиавстрийской партии, с которой Марии-Антуанетте пришлось бороться с момента ее приезда в Париж.
Австро-французский оборонительный союз, к которому в декабре 1756 г. присоединилась Россия, окончательно оформил расстановку сил европейских держав накануне начавшейся в августе Семилетней войны. Коалиция из Австрии, Франции, Швеции, Саксонии и присоединившихся к ним позднее России и Испании боролась против Пруссии, Англии и Португалии. Семилетняя война, в ходе которой военные действия велись как на континенте, так и в далекой Америке, Индии, на морях и океанах, закончилась для Франции унизительным Парижским миром 1763 г. Предвоенное «низвержение альянсов», в котором приняла участие французская дипломатия, обернулась для нее колоссальными финансовыми и людскими потерями, усугубленными утратой владений в Канаде и Северной Америке.
Это предопределило сложнейший контекст восприятия союза с Австрией во Франции. В качестве главы «австрийской партии» выступал бывший посол в Вене, ставший после возвращения руководителем французской внешней политики, герцог Шуазель. Прекрасный дипломат, достойный соперник Кауница, он, кстати говоря, не был безусловным сторонником франко-австрийского сближения. Кардинал Берни в своих мемуарах вспоминал, что Шуазель скорее критически оценил показанный ему накануне подписания текст Версальского договора. В обстановке подспудной, но от этого не менее ожесточенной борьбы придворных партий и группировок союз Парижа с Веной был для герцога Шуазеля в большей степени способом политического выживания, чем отражением глубоких и стойких убеждений. Корреспондент Вольтера, покровитель энциклопедистов, инициировавший изгнание иезуитов из Франции в 1764 г., Шуазель вряд ли мог быть поклонником австрийской императрицы, известной своей приверженностью католической вере и пуританским до ханжества нравом. Сын и дочери Людовика XV – «святоши», составившие костяк антиавстрийской партии, были по духу куда ближе к той атмосфере, которую Мария-Терезия насаждала в Шенбрунне. После изгнания иезуитов они открыто выступили против Шуазеля и антиавстрийская партия окончательно превратилась в «антишуазелистов».
В столь причудливо запутанной придворной конъюнктуре линия на всемерное укрепление франко-австрийского союза приобрела особый смысл и значение. Поскольку политические ресурсы для реализации подобной задачи были по понятным причинам ограничены, Шуазель обратился к скрытым возможностям династической дипломатии. По его инициативе в августе 1761 г. был подписан знаменитый Семейный пакт испанских и французских Бурбонов (включая пармскую и неаполитанскую ветви) о взаимной вооруженной помощи в случае нападения со стороны третьих стран. В развитие этого договора, в котором политические резоны тесно сплелись с династическими интересами, Иосиф, сын австрийской императрицы, женился на Изабелле Пармской, внучке Людовика XV (умерла при родах в 1763 г.), а младшая сестра Изабеллы вышла замуж за наследника испанского престола. Придуманная Шуазелем система династических браков привела и к политическому сближению Бурбонов Франции и Испании с Габсбургами, одним из следствий которого стало избрание Иосифа императором Священной Римской империи после смерти супруга Марии-Терезии Франца-Стефана в 1765 г.
Мария-Терезия не менее умело, чем Шуазель, пользовалась династическими браками для расширения влияния Габсбургов. Вскоре после смерти любимого супруга она выдала старшую дочь Марию-Кристину за принца Альберта Саксонского, четвертого сына саксонского курфюрста и польского короля Августа III. Альберту, женившемуся на Марии-Кристине по любви, было отдано герцогство Тешенское с обещанием Австрийских Нидерландов после смерти Карла Лотарингского.
К началу 1767 г. на руках у Марии-Терезии оставалось еще пять незамужних дочерей, судьбы которых она предполагала устраивать в политических видах: Елизавета – 23 года, Амалия – 21, Жозефа – 16, Шарлотта – 15 и младшая Антуана – 11 лет. Жозефа предназначалась в жены королю Пармы Фердинанду, сыну испанского короля Карла I II, но в 1767 г. она скоропостижно скончалась от оспы. Тогда выбор пал на Шарлотту, которую до этого мечтали выдать за дофина Франции. Со сменой жениха французского на итальянского Шарлотта была переименована в Марию-Каролину.
Однако венцом системы династических браков, устраивавшихся Марией-Терезией, стал брак Марии-Антуаны с французским дофином Людовиком-Августом. С февраля 1767 г. им занимался направленный Шуазелем в Вену чрезвычайный посол маркиз Дюрфор. Вскоре после его приезда в австрийской столице появился и французский парикмахер Лансеннер, рекомендованный будущей королеве Франции сестрой герцога Шуазеля. А осенью 1768 г. в Шенбрунне обосновался прибывший из Парижа аббат Вермон, занявшийся основательно запущенным образованием Марии-Антуаны. Вермон, сохранявший до конца жизни огромное влияние на короля и королеву Франции, впервые ознакомил Марию-Антуану с историей ее новой родины, основательно поработал над ее французским языком.
В марте 1769 г. в Вене была отчеканена медаль, на которой за спиной супругов, стоящих перед алтарем, Австрия и Франция заключали друг друга в объятия. 6 июня 1769 г. Дюрфор сделал официальное предложение, которое, разумеется, было тотчас же принято. Напутствуя младшую дочь в Париж, Мария-Терезия наставляла ее быть «хорошей немкой», в пример Антуане ставились сестры. Мария-Терезия, разумеется, понимала разницу между карликовыми итальянскими государствами и версальским двором. Поэтому вплоть до своей смерти в 1780 г., строго пеняя дочери за ее легкомыслие и оплошности в отношениях с придворными, императрица и в прямой переписке, и через присматривавшего за дочерью австрийского посла Мерси-Аржанто избегала давать ей поручения, которые могли бы осложнить ее положение при дворе или рассматриваться в качестве попытки насаждения австрийского влияния.
