Полная версия
«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции
П. В. Стегний
«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции
© Стегний П.В., 2025
© Подготовка к изданию и оформление ООО «Издательство „Международные отношения“», 2025
М.П.С.
От издателя
Когда я дочитывал рукопись этой книги, меня охватило чувство горького сожаления оттого, что вот-вот наступит расставание с захватывающе интересным рассказом и с теми, чьи судьбы стали мне небезразличны.
Эта книга подобна магическому кристаллу: при каждом повороте его новая грань высвечивается неожиданной и неизменно загадочной картиной. А вслед за разгадкой возникает другая, еще более захватывающая тайна. И все они сплетаются в причудливое кружево бесконечно запутанной и распутываемой интриги, в которой, как в омуте, тонут и герои и злодеи с их благородными порывами и низменными деяниями.
О чем же речь? По внешней канве событий – о Великой французской революции, об упадке и крушении блистательной «тысячелетней монархии», о «временах и нравах» в пору охватившего страну и потрясшего всю Европу кризиса. Но даже при первом взгляде на знакомые факты и версии событий (не говоря уже о неизвестных) возникает другая картина. Новые исторические свидетельства из недоступных прежде архивов и остававшиеся до того за кулисами действующие лица (российская императрица!) превращают плоскостное изображение в объемное, и в нем проступает многое, а порой и самое главное, что оставалось незамеченным или непонятым.
Ключ к этому секрету – исследовательский взгляд автора, чувство Истории, то есть понимание и ощущение того, как это было тогда, которым, говоря словами П. А. Вяземского, «наделены далеко не все историки».
Быть может, самый верный показатель такого попадания в цель – это ощущение причастности к историческим событиям, которое возникает у читателя.
И больше того: казалось бы, далекое прошлое, коснувшись нас, не уходит в глубь времени, а наоборот, оживает – с другими лицами и в других обстоятельствах – в нашем времени, недавней и сегодняшней жизни, в событиях, которые не то что затронули нас, а прошлись по нашей судьбе железным катком. Поворотные точки и в жизни, и в истории: распутинщина и убийство царской семьи; смерть Сталина и растянувшееся на 40 лет умирание большевизма; крах перестройки и десятилетие ельциниады… Те же нравы, такая же жуткая и бессмысленная паутина интриг, те же – переодетые – персонажи.
И вправду – магический кристалл.
Борис Петрович Лихачев.2009Введение. Три «С» Екатерины Великой
Неудачное бегство Людовика XVI с семьей из Парижа в ночь с 20 на 21 июня 1791 г. и их последующий арест в Варенне – ключевой эпизод в истории Великой французской революции, во многом предопределивший не только судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, но и дальнейший ход революционных событий во Франции.
Драма в Варенне досконально изучена во французской и мировой историографии. Опубликованы мемуары, объяснительные записки, переписка основных участников событий лета 1791 г.: командующего северо-восточной армией маркиза де Буйе[1], его старшего сына Луи де Буйе[2], герцога (в то время графа) де Шуазеля[3], офицеров, участвовавших в подготовке побега, – Гогела[4], д'Элона, Р. де Дама, Режкура; телохранителей короля – Мустье и Валори[5], воспоминания придворной дамы Марии-Антуанетты мадам Кампан[6], гувернантки «детей Франции» герцогини Турзель[7], сопровождавшей королевскую семью по дороге в Варенн, дневник агента тайной дипломатии Марии-Антуанетты маркиза де Бомбеля[8] и многие другие источники. Обширный корпус документов опубликован в классических сборниках А. фон Арнета[9], Ф. де Конша[10], Р. В. фон Клинковстрема, Лезюра[11].
Еще более обширна литература о бегстве в Варенн. Французские исследователи П. и П. Жиро де Курсак, авторы монографии «По дороге в Варенн», верно заметили, что «каждый из историков Французской революции – от Ламартина до Кастело, включая Мишле и Ленотра, – написали свои „Бегство в Варенн“ или „Драму в Варенне“»[12]. Первое известное нам исследование событий июня 1791 г. было опубликовано графом де Сезом в 1843 г.[13], хотя еще в 1816 г. появились воспоминания Бертрана де Моллевиля[14], в которых история бегства в Варенн была изложена на основании свидетельств ее участников, с публикацией ряда важных документов, а в 1833 г. – «драма в прозе» А. Милло[15]. Через 25 лет, в 1858 г., по вареннской теме «отметился» А. Дюма[16], а в 60-е годы XIX века появились первые исследования, выполненные на солидной документальной основе[17]. За последующие полтора века в Европе, преимущественно во Франции, и в США издано не менее трех десятков монографий, в которых высказаны различные, нередко противоречивые оценки «катастрофы в Варенне». Среди них можно выделить работы видных французских историков – Г. Ленотра[18], А. Кастело[19], итальянского историка Ч. Джардини[20], исследователя истории Лотарингии, уроженца Варенна Ш. Эмона[21], представителей «ревизионистского» подхода к истории Французской революции П. и П. Жиро де Курсак[22], военного историка М. де Ломбареса[23].
Тем не менее, несмотря на обилие опубликованных и постоянно вводящихся в научный оборот документов из государственных, муниципальных и частных архивов Франции (А. Кастело, в частности, считал, что 23 часа, которые длилась попытка побега королевской семьи, – самый богатый на документальные источники период французской истории[24]), разброс мнений и оценок относительно мотивов действий Людовика XVI, роли Марии-Антуанетты в подготовке побега, обстоятельств ареста королевской семьи в Варенне остается весьма широким. В частности, уже в опубликованной в 1905 г. монографии Г. Ленотра «Драма в Варенне» поставлен вопрос об оценке роли Лафайета в тайном исчезновении пяти членов королевской семьи из строго охранявшегося Национальной гвардией дворца Тюильри[25] и странном поведении войск, направленных маркизом де Буйе для охраны короля по маршруту его следования. Полагая, что король был узнан на почтовых станциях в Шантриксе и Шалоне еще до того, как в игру вступил знаменитый почтмейстер из Сент-Менеу Друэ[26], Г. Ленотр опровергает официальную версию о том, что Друэ узнал короля по его портрету на ассигнации, которой с ним расплатились[27]. Не прошел Г. Ленотр и мимо эпизодов с подозрительной информированностью о предстоящем побеге короля управляющего имениями графа Конде в районе Варенна Префонтена, противоречивой ролью в вареннской драме куафера Марии-Антуанетты Леонара[28].
Продолжил подходы Г. Ленотра, хотя и менее осторожно в выводах и оценках, А. Кастело. Название его многократно переиздававшейся книги «Варенн. Преданный король» говорит само за себя. Вслед за маркизом де Буйе А. Кастело был убежден, что главная вина за арест короля в Варенне ложится на графа Шуазеля, который с 40 гусарами должен был сопровождать Людовика XVI до Варенна, начиная с первой почтовой станции после Шалона. Шуазель, однако, будучи дезориентирован более чем трехчасовым опозданием королевского экипажа, снялся со своим отрядом с места за час-полтора до прибытия короля в деревушку Понт-де-Соммевель, где должен был его дождаться. «Если бы Шуазель выполнил приказ, отданный ему Буйе (дождаться короля, а затем перекрыть дорогу на Варенн, чтобы не допустить преследования беглецов эмиссарами Лафайета. – П. С.), король был бы спасен… и ход мировой истории, по мнению Наполеона, был бы другим»[29]. Утверждение спорное, но широко представленное в историографии Варенна – мы к нему еще вернемся. Важно, что Кастело стремится сохранить объективность, критически оценивая не только действия Шуазеля, но и младшего сына Буйе, Франсуа, проявившего необъяснимую пассивность в Варенне, а также других участников этих трагических событий. Нерешительность самого короля, на которую дружно ссылались в своих описаниях событий в Варенне их участники, для А. Кастело – важный, но второстепенный фактор, который сам по себе вряд ли мог привести вареннскую эпопею к столь трагическому исходу.
В целом конспирологический подход, поиск виновных в неудаче бегства широко представлен во французской историографии Варенна. Исключительная сложность, глубокая засекреченность, порой зашифрованность обстоятельств, в которых проходила подготовка королевской семьи к бегству из Парижа, противоречия в свидетельствах лиц из окружения короля и королевы, офицеров маркиза де Буйе, дававших одни показания о ходе побега эмигрантам-монархистам и совсем другие – сочувствовавшим революции чиновникам муниципалитетов, – все это стало благоприятной почвой для появления самых разнообразных версий происшедшего. В частности, П. и П. Жиро де Курсак, критически исследовавшие огромный корпус документов и литературу по бегству королевской семьи, пришли к выводу, что главную ответственность за неудачу несут Буйе и полковник Генерального штаба Гогела, проводивший накануне побега рекогносцировку местности и расчет времени следования экипажа короля. Авторы, убежденные монархисты, уверены, что речь идет о сознательном предательстве короля группой офицеров, участвовавших в подготовке и осуществлении побега[30], правда, о возможной мотивации их действий авторы умалчивают. Много теряют и другие исследования П. и П. Жиро де Курсак из-за очевидной апологетичности их позиции в отношении личности и политики Людовика XVI. Хотя в целом их манера работы с документами, выявление многочисленных подделок королевской корреспонденции, доскональное и исключительно интересное исследование тайной дипломатии Марии-Антуанетты выводят публикации в разряд важнейших.
Среди работ конспирологического жанра можно отметить вышедшую в 2004 г. монографию французского историка Ж.-П. Перрена «Махинация (Вареннская ловушка)»[31]. В ней рассматривается версия об аресте короля в Варенне в результате масонского заговора. Автор отмечает, что Буйе, Шуазель, Лафайет, другие ключевые участники событий в Варенне состояли в одной масонской ложе. Отсюда – увязка их действий с позицией герцога Орлеанского, возглавившего в 1773 г. «Великий Восток» Франции. Уязвимость подобного подхода заключается, как нам кажется, в сохраняющейся ограниченности документальной базы об участии масонских организаций во Французской революции, что затрудняет комплексное исследование вопроса. А без этого частные выводы представляются, как правило, легковесными и малоубедительными.
Значительно более перспективными выглядят попытки рассматривать трагедию в Варенне в контексте общей логики революции. Интересны в этом плане работы местных историков, краеведов, детально исследовавших (с привлечением документов муниципальных архивов) настроения жителей городов и деревень в долине Аргонны, через которые проходил маршрут королевского экипажа. Вторым изданием в 1957 г. вышла книга священника из Варенна Ш. Эмона «Загадка Варенна. Последнее путешествие Людовика XVI (июнь 1791 г.)». Приведенный в ней материал существенно расширил представления о глубине революционных настроений в крестьянской массе провинций северо-востока Франции. Член Французской академии Л. Бертран, написавший предисловие к книге Ш. Эмона, говорит даже о феномене «революционного психоза» (причем, разжигаемого некими «закулисными силами»), обусловившего фиаско планов спасения Людовика XVI и его семьи[32]. После прочтения книги Ш. Э мона становится более понятным, почему революционно настроенным буржуа и крестьянам в ночь на 21 июня удавались самые немыслимые вещи, а роялисты совершали ошибку за ошибкой, проигрывая санкюлотам (как позднее при Вальми) в скорости, решимости, целеустремленности.
Не менее интересная попытка уточнить причинно-следственные связи роковых ошибок, приведших к аресту Людовика XVI в Варенне, предпринята в исследовании М. де Ломбареса «Расследование вареннского провала» (Париж, 1988 г.). В своих оценках как событий в Варенне, так и общего хода революции автор выступает, если можно так выразиться, как неомонархист: гибель монархии для него – результат недальновидности и личных ошибок Людовика XVI и его окружения, а не закономерный исторический процесс. Тем не менее приведенный автором фактический материал очень интересен. Сосредоточив внимание на заключительном этапе драмы, связанном с решающим опозданием генерала Буйе, прибывшего в Варенн через час после того, как король тронулся в обратный путь в окружении национальных гвардейцев и толп ликующего народа, М. де Ломбарес на основании целого ряда новых документальных свидетельств показал полную дезорганизацию действий подчиненных Буйе. Справедливым представляется и его вывод о неверной оценке организаторами побега настроений даже в традиционно лояльных монархии немецких полках[33].
Среди использованной при подготовке настоящей книги обширной литературы, опубликованной в последнее время[34], особый интерес представляла монография английского историка М. Прайса «Падение французской монархии. Людовик XVI, Мария-Антуанетта и барон Бретейль»[35]. В результате исследований в государственных и частных архивах Европы М. Прайсу удалось обнаружить в Государственном архиве Швеции письма Бретейля королю Густаву III за период 1791–1792 гг., дополняющие шведскую публикацию писем Густава I II Бретейлю, появившуюся в 1885 г. М. Прайсом опубликованы также некоторые неизвестные ранее письма барона Бретейля австрийскому императору Леопольду II за тот же период, обнаруженные им в Государственном архиве Австрии в Вене.
Однако наиболее интересен впервые вводимый в научный оборот комплекс документов из семейного архива графа Георга Кламм Мартиника, потомка маркиза де Бомбеля, активного участника секретной дипломатии барона Бретейля, Людовика XVI и Марии-Антуанетты начального периода Французской революции. Они были обнаружены им в семейном замке Кламм-Мартиника в Бургкламме, Верхняя Австрия, и содержат ранее неизвестный материал по вопросу о подлинных мотивах бегства короля в Варенн, целях, которые при этом преследовали организовывавшие бегство лица, и в целом о тайной дипломатии барона Бретейля.
М. Прайсу удалось, на наш взгляд, внести существенный вклад в прояснение широко дискутируемых вопросов, на осмысление которых длительное время негативно влияли неполнота архивной базы и идеологизированность подходов, в силу которых монархисты, коммунисты, а затем французские «ревизионисты» пытались подогнать факты под заранее выстроенные гипотезы и теории. Избежав соблазна романтизации этого действительно трагического эпизода, М. Прайс сосредоточился на существенных вопросах о целях, которые связывали Людовик XVI и Мария-Антуанетта со своим бегством из Парижа, существовавших между ними различных подходах к отношениям с Национальным собранием, о роли ближнего круга французского монарха (барон Бретейль, граф де Сент-При), внешних сил (Леопольд II, графы Прованский и Артуа, шведский король Густав III) в планировании и осуществлении побега. Излагая факты бегства королевской семьи в Варенн, детали подготовки и осуществления этого рискованного мероприятия, он не высказывает каких-то принципиально новых оценок, но как бы синтезирует огромную работу, выполненную предшествующими исследователями, подкрепляя их выводы новыми документальными находками.
* * *Вопрос об отношении российской императрицы Екатерины II к Французской революции давно привлекает внимание французских и русских историков. По преобладающему мнению, при всей известной предвзятости императрицы по отношению к Национальному собранию («сборищу адвокатов и башмачников»), непонимании глубинных причин и недооценке глобальных следствий революции Екатерина II вполне реалистично представляла себе расстановку сил при дворе Людовика XVI и в его ближайшем окружении, внимательно следила за деятельностью эмиграции, которой после Варенна оказала щедрую помощь.
Степень информированности императрицы не в последнюю очередь объяснялась тем, что к лету 1789 г. она обладала в Европе не только развитой сетью дипломатических представительств, но и целым сонмом корреспондентов, конфидентов и прочих агентов столь характерной для XVIII века тайной дипломатии. Дипломаты Екатерины переиграли печально знаменитый «Секрет короля» времен Людовика XV, достойно соперничали с «параллельной дипломатией» Фридриха II и «братцев Ги и Гю» – прусского короля Фридриха-Вильгельма II, преемника своего великого дяди, и шведского короля Густава III.
Документы тайной дипломатии, отражающие, как правило, самую суть политики европейских кабинетов, крайне редко оседают в государственных архивах («Секрет короля» – редчайшее, если не единственное исключение). Секретные поручения, исполнявшиеся по неофициальным каналам, передавались, как правило, из уст в уста, отчеты и записочки симпатическими чернилами аккуратно сжигались – иногда сразу, чаще задним числом (в России к этому особую склонность имели сын и внук Екатерины Павел I и Николай I).
В силу этого анализ истории европейской и российской дипломатии XVIII века, выявление ее тайных пружин обретают убедительность и силу, когда они подкреплены соответствующей документальной базой. Однако новые документы, особенно относящиеся к деятельности тайной дипломатии, выявляются в архивах, частных и государственных, достаточно редко. В этом смысле обнаружение в 2003 г. в Архиве внешней политики МИД России документальной коллекции, относящейся к связям петербургского кабинета с французской монархической эмиграцией, дает возможность углубленно, во многом по-новому взглянуть на этот, казалось бы, всесторонне изученный вопрос.
Речь идет о впервые вводимой в научный оборот подборке писем и дипломатических документов за период с 1790 по 1804 г., включенных отдельным разделом «Эмиграция» в фонд «Сношения России с Францией» Архива внешней политики Российской империи МИД РФ[36]. Подборка содержит 631 документ, из них 490 относятся к екатерининскому царствованию, 141 – к павловскому. Подборка описана и, очевидно, сформирована чиновником Московского главного архива МИД Александром Яковлевичем Поляковым в 1909–1910 гг. На этапе формирования архивов МИД СССР в 1940-е годы она, как это иногда бывает, оказалась на «линии раздела» с основным фондом, хранящимся в ГАРФ и РГАДА, и поэтому не попала в «Путеводитель по АВПРИ», изданный в начале 1990-х годов.
Важность подборки А. Я. Полякова состоит прежде всего в том, что дает целостную картину связей екатерининской и павловской дипломатии с Людовиком XVI и его братьями – графом Артуа, находившимся в эмиграции в Италии и Германии с 1789 г., и графом Прованским, бежавшим из Франции в июне 1791 г. (впоследствии королем Людовиком XVIII). Она включает, в частности, ранее не публиковавшиеся копии и подлинники писем принцев, черновики и копии ответных писем Екатерины. Имеются копии донесений императрице по французским делам принца Ш. Нассау-Зигена, выполнявшего ее дипломатические поручения, записки графа В. Эстергази, представлявшего принцев в Петербурге, обширная подборка обращений к Екатерине II видных деятелей эмиграции: барона Бретейля, Калонна, маркиза Бомбеля, принца Конде и целого ряда других. Только часть этих документов была ранее опубликована, например, М. Фёйе де Коншем и С. Лезюром (о чем, как правило, имеются соответствующие пометы).
Существенно, что документы, относящиеся к бурному 1791 г., показывают: в Петербурге располагали обширной информацией об усилиях Артуа-Калонна, Марии-Антуанетты и Бретейля по освобождению «узников Тюильри», о непростых поворотах в отношениях короля с Национальным собранием, его братьями, Веной, Берлином, Мадридом и Лондоном. Ряд документов, в частности извлечения из письма графа Прованского графу Артуа из Парижа от 12 июня 1791 г., резолюции Екатерины на донесениях Н. П. Румянцева, письмах Бретейля, записках В. Эстергази, помогают точнее оценить многие важные обстоятельства, предшествовавшие бегству в Варенн, разобраться в сложнейшей паутине интриг, сопровождавших падение французской монархии.
Подборка А. Я. Полякова раскрывает потаенное, осуществлявшееся параллельно с работой официальных представителей России в Париже, Вене, Лондоне взаимодействие Екатерины II с деятелями Кобленца, вскрывает – на основании документов, полученных агентами Петербурга, – картину весьма непростых взаимоотношений между Тюильри и Кобленцем, различными группировками эмиграции. Это существенно расширяет диапазон оценок тех мотивов, которыми руководствовалась российская императрица при формировании и реализации своей политики в отношении французских Бурбонов.
* * *Теперь о главном.
При высоком уровне исследованности вопроса для того, чтобы решиться предложить еще одно прочтение «вареннской загадки» – знакового эпизода не только французской, но и европейской истории, надо иметь серьезные основания. Конечно, вводимые в оборот документы российских архивов, причем не только из подборки А. Я. Полякова, важны сами по себе.
Но дело не только в этом.
Взглянуть на драму Варенна современному русскому историку позволяет – и даже дает право – собственный опыт последних десятилетий. Перестроечные и постперестроечные годы обнажили такие пласты глубинных конфликтов, ярких характеров, прерванных и обретенных традиций, безвозвратных потерь и неожиданных откровений, что это не могло не обострить наше историческое зрение.
Как следствие, с юности вошедшие в нашу плоть и кровь коллизии и персонажи Французской революции словно обрели новую жизнь, накладываясь на реалии и непростые будни молодой российской демократии. Ассоциативный ряд пугает повторяемостью лиц и ситуаций: Ельцин на броневике у Белого дома походил то на Лафайета во время клятвы в Зале для игры в мяч, то на Свободу на баррикадах с полотна Делакруа; Хасбулатов и Руцкой складывали, дополняя друг друга, образ Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского; клон трибуна Мирабо, которого Екатерина II – и не только она – называла демагогом, получился у нас емким: от Горбачева на XXVI съезде КПСС через Собчака времен Межрегиональной группы до Жириновского, хотя Владимир Вольфович, естественно, – более броская фигура.
Фабулы революционных событий тоже перекликаются, как сюжеты телесериалов, но с некоторыми нарушениями последовательности. Так, наш ГКЧП августа 1991 г. вполне ложится на «министерство ста часов», предварившее революцию 1789 г., но вот взятие Бастилии, да и не совсем Бастилии, а Белого дома, случилось с двухлетним опозданием, напомнив уже скорее октябрьские дни в Версале. Период Директории – в олигархическом смысле, – начавшийся в России сразу же после ГКЧП, затянулся. С Террором на этот раз, кажется, пронесло, что с учетом прошлого опыта в целом понятно.
Но если серьезно, то, что по-настоящему озадачивает, – так это схожесть психологических характеристик ключевых персонажей российской и французской, на этот раз в широком смысле, революций. Николай II – двойник по характеру Людовика X VI. Та же неготовность царствовать, сравнимый уровень и качество образования, схожие пристрастия (охота), хобби (один – «замочник», целые дни проводивший в слесарной мастерской, второй – любитель вышивать крестиком, фамильное увлечение Романовых). Оба прекрасные семьянины, хотя у обоих жены немецких кровей, нелюбимые в обществе за постоянное вмешательство в политику. И у того и у другого нелады с наследованием престола, правда разного рода. Кстати, налицо полное совпадение проблем деторождения у Людовика XVI и Екатерины II – первые семь лет брак бездетный, затем аналогичное, даже в деталях, решение проблемы.
Аллюзий и параллелей, реальных и надуманных, так много, что порой они кажутся плодом воображения. Причем не факт, что здорового: постижение себя – чрезвычайно болезненный процесс. Есть мнение, что погружаться в него лучше с юмором – это хорошо понимали Булгаков и Мольер. Вспоминается и Карл Маркс: человечество смеясь расстается со своим прошлым.
Структурно книга построена в соответствии со знаменитыми тремя «С» Екатерины II, любившей повторять, что политику в веке XVIII, просвещенном, определяли «обстоятельства, конъюнктуры (интриги) и их сопряжения» (сirconstances, conjectures et conjоnctures). Аналогичного мнения придерживался и канцлер Кауниц, автор теории рационального государственного интереса, подсмотревший, как мы полагаем, эту нетривиальную мысль у Фридриха Великого, с успехом применявшего ее на практике. С учетом вышесказанного попробуем взглянуть на «вареннское происшествие» глазами людей XVIII века, полагавших, что политика – это умение сопрягать обстоятельства с политическим расчетом и сопутствующими ему интригами.
Другими словами, попробуем перенести наше расследование в логическую систему века Просвещения. Она была проще, возможно, циничнее, но, главное, она была другой, несходной с нашей нынешней манерой рассуждать на исторические темы, – подобно тому, как диалектика Аристотеля отличается от политизированных построений Гегеля. Такой подход требует и расширения хронологических рамок исследования, которое строится в книге вокруг франко-австрийского союза как стержневой политической идеи царствования Людовика XVI. Соответственно, наш рассказ начинается за 20 лет до Варенна, со времени приезда Марии-Антуанетты во Францию в 1770 г., и охватывает основные события периода 1770–1791 гг.
