Тепло, надежно и вдвоем. Как мы пришли к отношениям, в которых можно выдохнуть и просто жить

Но как только я заговаривала о том, что между нами, он тут же раскладывал крепость-самобранку и выставлял постовых: «Ой, не начинай! Ну зачем ты все портишь?» Или отшучивался и переводил тему.

«Будет обидно, если на этом все и закончится», – в первый раз словив отдачу, подумала я. И все же, день за днем Леша все смелее поворачивался ко мне лицом. И в один из вечеров в обнимку я решила дать нам шанс:

– Давай поговорим о нас?.. Нет, я серьезно, – прервала я его спешно выкатывающийся на арену цирк. – Знаю, ты не любишь этих разговоров. Но как тогда, по-твоему, у нас может что-то получиться? Я могу делиться с тобой чем угодно. Знаю, ты выслушаешь, поддержишь, поможешь. Я могу делиться с тобой чем угодно. Но только не тем, что касается нас, – я осторожно подняла глаза на Лешу и увидела его задумчивое лицо. – Я хочу быть с тобой, но боюсь, мы ни к чему не придем, если не научимся общаться открыто. Понимаешь?

– Да, понимаю, – без тени улыбки отозвался Леша. – Возможно, тебе сейчас этого не представить, но до тебя я с женщинами особенно-то диалогов не вел. Считал, моя задача – создать для нее все условия. Ну так, как я себе их представлял. А если она чем-то недовольна… – он вздохнул и почесал затылок, – либо это пройдет и чего обращать внимание, либо надо ее чем-то задобрить.

– Задобрить? – я внимательно посмотрела в Лешины глаза в надежде увидеть в них субтитры. – Типа как язычники задабривали своих богов?

– Вроде того, – глядя на дверь напротив, отозвался Леша.

«Не завидую его бывшим! Что же это за отношения такие, бессловесные?» – пронеслось у меня в голове. Только я приготовилась смаковать свое недоумение, как вдруг до меня дошло: «Да мало ли что было? Он же только что сделал это: остался и продолжил говорить… Не представляю, какого это – так впервые открыться! Сколько же нужно смелости!»

Леша сидел на синем прямоугольнике кровати и вглядывался в мое лицо. Заметив пробежавшую по нему радость, он распахнул свои зелено-любимые глаза и улыбнулся. Я прильнула к нему:

– Спасибо, что так честно рассказал. Я, конечно, никак не ожидала подобного поворота, но главное: мы же реально разговариваем. Прикинь? Ты – такой крутой! Дай, я тебя обниму.

Ну и сложный же этот открытый диалог! Из всех видов вербальных коммуникаций – самый сложный!

Об разговоры о глобальном потеплении трудно обжечься. И вот один разглагольствует о новинках кино. Другой спорит до пены про вред и пользу вегетарианства. Третья облачается в мантию эксперта и объясняет далекому от мира моды собеседнику разницу тихого люкса и олд мани: «Тихий люкс – на то и тихий: в нем никогда не будет ярких акцентных аксессуаров». А четвертая часами сокрушается, как бездарно прожигают жизнь ее непутевые коллеги: «Я буквально на днях ей сказала: «Если ты не научишься уважать себя сама, никто тебя уважать не будет.» Но стоило Вике заикнуться о новой должности, как Оксана побежала прислуживать. Ну как так можно?»

Только бы не о том, что на самом деле внутри.

А попробуйте сказать другому:

➢ «Мы встречаемся всего неделю, но я чувствую, это что-то особенное. Никто никогда не держал мою руку так, как он».

➢ Или «Я наняла репетитора по вокалу. Хочу научиться петь «My heart will go on». В 15 я влюбилась в мальчика, и под эту песню мы танцевали близко-близко. Я потом не мылась 3 дня, чтобы чувствовать запах его кожи. Пока бабушка не всыпала. Хочу воскресить этот опыт. Не знаю, зачем – может, чтобы снова почувствовать себя живой?»

➢ Или «Мне самой не верится, но я купила дорогущий курс, чтобы написать книгу. Про мой путь. Да, знаю, я – обычный человек и никогда ничего подобного не делала, но почему-то такая счастливая».

Безопасности все меньше – личности все больше.

А пойти в максимальную открытость? Встретиться лицом к лицу с другим и признаться:

➢ «Я слушала, какими талантами обладает каждый из вас, и сжималась. Я ни черта о себе не знаю. Что умею, как люблю проводить время, кто я вообще? И, кажется, поэтому я здесь».

➢ Или «Ты мне нравишься. Давно. Очень… Теперь ты сбежишь, да?»

➢ Или «Я чувствую, между нами – какое-то напряжение. С тех пор, как сын уехал на каникулы к маме, ты как будто избегаешь моих прикосновений. Что-то случилось?»

Просто высший пилотаж! Высший пилотаж наготы и близости.

Можете выдержать такое? А без подготовки? А с друзьями? А с родителями? А с мужем? А с собой?

Но почему все так сложно?

«На острие близости». Так назывался мой выпускной тренинг в институте психотерапии.

«Я переживаю близость именно как острие, – одна за другой восклицали участницы, – так много в ней ранящего, едва переносимого. Иногда думаешь: реально легче быть одной, чем с кем-то. Но почему? Это же вроде естественная человеческая потребность. А как оказаться в этой близости, а потом еще и остаться, непонятно».

И правда, почему?

Почему близость, которую мы ищем, в которой нуждаемся с самого рождения, может быть настолько трудным и редким событием?

Впервые я задалась этим вопросом, когда нашему с Сережей (моим первым мужем) браку было 4 года. Сын как раз пошел в садик, и у меня появилось время вглядеться в свою жизнь. Именно тогда ко мне пришел страх: «А вдруг мое желание близости – противоестественно? И того, чего я добиваюсь, не существует? Сколько пар вокруг справляют свои оловянные-деревянные-стеклянные свадьбы, для праздничного фото чмокают друг друга так, словно боятся заразиться, но ничего – не жалуются, живут. А Сережа к тому же – хороший, и мы любим друг друга. Так чего же я ною? Зачем ношусь со своим «у нас что-то не так» по психологам? Ну ведь не хуже, чем у других!»

Но почему-то, вопреки многолетней привычке, на свои уговоры я не поддавалась. Двигалась в теме близости – словно по заминированной территории. И все же двигалась. Постепенно признавала нестерпимость холода, в котором годами жила с Сережей. Искала максимально безопасный способ поменять ситуацию – не раскрывая наших реальных проблем:

– Валентина Викторовна говорит, что нам всем нужно ходить к семейному психологу. С Сашкиным тиком без нашей включенности ей не справиться. Надо на уровне системы работать.

Манипуляция удавалась. Сережа соглашался, и мы:

➢ приходили на семейную терапию и стыковались с неудобными вопросами вроде: «Что вас объединяет?», «А есть ли у вас что-то, кроме борьбы за здоровье сына?»

➢ расширяли территорию общих интересов на тренингах по НЛП и провокативной терапии, дважды в неделю кружились в хастле – да так, что танцевальная школа выдвигала нас на конкурс,

➢ вносили новизну бесчисленными путешествиями по Европе. Исколесили Германию, Францию, Швецию, Грецию, Турцию, Испанию, Италию – все и не вспомнить…

Но когда тепло все-таки удавалось добыть, не могли удержать его дольше месяца. И эта обидная закономерность повторялась из года в год по одному и тому же сценарию. Я только начинала отогреваться, расслабляться, светиться, как в Сереже что-то лопалось, и он исчезал.

Я горевала, что не нужна мужу и отдалялась. Однажды загоралась об осознание: «Мы же любим друг друга!» и совершала очередную вылазку на сближение. И снова Сережа двигался мне навстречу, а затем, видимо, распознав мой коварный план, отворачивался. И все рушилось. Мы разлетались как дикие птицы, едва почуя приближение человека.

Я никак не могла понять: «Отчего все так сложно? Почему столько людей, включая нас с Сережей, живут в холоде годами? И возможно ли найти дорожку в близость и как-то ее сберечь?»

Потихоньку ответы проклевывались. На одном из институтских семинаров я услышала: «Близость напрямую связана со способностью встречаться с правдой другого. Так мы устроены. Нам нужен человек, который услышит, увидит и почувствует что-то из нашего внутреннего мира. И вместе с этим мы своей увиденности и боимся».

Мы хотим близости, и ее же боимся…

Чем больше я крутила эти слова, чем больше смотрела в себя и других обожженных близостью людей, тем яснее видела, что страх этот – многокомпонентный.

1. Страх близости может быть про реальную уязвимость обнажения внутренней правды перед другим. Переживание этакого эмоционального стриптиза. И поднимающегося по мере раздевания души стыда: за неловкие движения, неуместный наряд и вообще «Мамочки, как низко я пала!». А еще про незащищенное место, в которое теперь тот, кто что-то про меня знает, может случайно или специально ткнуть и причинить боль. Например, рассказать мое сокровенное тем, кто знать этого не должен или припомнить мне в конфликте. Ведь в знании чего-то о другом, тем более тайного, недоступного всем, так много власти! Замечали?