Корни на песке

— Говорите по-русски, — попросил Андрей.

— Зачем? — Маша, двенадцатилетняя девочка с серьёзными глазами, посмотрела на него с вызовом. — Мы живём в Израиле. Здесь говорят на иврите.

— Но дома можно говорить по-русски.

— Дом — это где? — неожиданно спросила Маша. — Здесь или там, где мы раньше жили?

Вопрос повис в воздухе, как дым от сигареты. Все замолчали.

— Здесь наш дом, — сказал наконец Андрей.

— Тогда почему бабушка каждый день плачет, глядя на фотографии из Москвы? Почему мама говорит, что раньше было лучше? Почему ты сидишь на кухне по ночам и вздыхаешь?

Из уст ребёнка истина звучала особенно жестоко.

— Мы привыкаем, — сказал Андрей. — Нам нужно время.

— А мне не нужно время, — заявила Маша. — Я уже привыкла. Это моя страна. Мои друзья здесь. Мой язык здесь. А ваша страна там, где вас больше нет.

— Маша! — одёрнула её Мириам.

— Что "Маша"? Я говорю правду. Вы всё время жалеете о том, что бросили. А я рада, что мы здесь. Мне здесь хорошо.

— Тебе хорошо, а нам плохо, — вмешался Витя. — И что, мы должны страдать, чтобы тебе было хорошо?

— А почему я должна страдать, чтобы вам было хорошо там? — парировала Маша.

Андрей посмотрел на своих детей — они спорили о доме, о родине, о принадлежности. Спорили на двух языках, не замечая, что перескакивают с одного на другой. И понял: семья раскалывается не по национальному признаку, а по возрастному. Дети уже здесь, взрослые ещё там, между ними пропасть, которая с каждым днём становится шире.

Ночью Андрей не мог уснуть. Вышел на балкон покурить. Хайфа ночью была другой — не такой жаркой и агрессивной, как днём. Огни домов рассыпались по склонам Кармеля, как звёзды, упавшие на землю. Где-то внизу, в районе порта, гудели корабли. Где-то наверху, в Кабабире или Кирьят Элиэзер, играла арабская музыка.

Город жил своей жизнью — многоязычной, многонациональной, сложной. Евреи, арабы, друзы, бахайцы, христиане. Старожилы и новоприбывшие. Местные и репатрианты. Все как-то уживались в этом вертикальном пространстве между морем и горой.

А он? Где его место в этом мозаичном мире?

Внизу, во дворе, группа подростков играла в футбол при свете фонарей. Кричали на иврите, смеялись. Среди них был и Витя — Андрей узнал его голос. Сын уже находил своё место, медленно, болезненно, но находил.

— Папа?

Андрей обернулся. На пороге балкона стояла Маша в пижаме.

— Не спишь?

— Не могу уснуть. — Она подошла к перилам. — Ты сердишься на меня?

— За что?

— За то, что сказала за ужином. Про дом и всё такое.

Андрей обнял дочь. Она была ещё маленькой, но уже понимала вещи, которые взрослым давались с трудом.

— Нет, не сержусь. Ты сказала правду.

— Правду говорить больно?

— Иногда.

— А зачем тогда её говорить?

Андрей подумал. Как объяснить ребёнку сложность человеческих отношений?

— Потому что без правды нельзя. Даже если больно.

Маша помолчала, глядя на огни города.

— Папа, а ты правда жалеешь, что мы приехали?

— Не жалею. Но скучаю.

— По чему?

— По тому времени, когда я понимал, кто я такой.

— А здесь не понимаешь?

— Пока нет.

— А я понимаю, — сказала Маша. — Ты мой папа. Это самое главное.

Детская мудрость. Для неё всё просто — семья важнее места, любовь важнее языка, будущее важнее прошлого.

— Иди спать, дочка.

— Спокойной ночи, аба.

Она ушла, а Андрей остался на балконе. Внизу подростки продолжали играть в футбол. Витя подал пас и крикнул что-то на иврите. Голос сына звучал уверенно, без акцента.

"Может быть, в этом и есть смысл?" — подумал Андрей. — "Не в том, чтобы самому найти место, а в том, чтобы дать его детям?"

Утром, когда все ещё спали, Андрей пошёл на кухню выпить кофе. Проходя мимо комнаты матери, заметил, что дверь приоткрыта. Софья сидела за маленьким столиком и что-то писала. Рядом лежал старый дневник в клеёнчатой обложке.

— Мама? — тихо позвал он.

Софья вздрогнула и быстро закрыла дневник.

— Андрюша, ты меня напугал.

— Извини. Не мог уснуть, решил кофе сделать. А ты что делаешь?

— Так... — Софья смутилась. — Записки веду. Для памяти.

Андрей заметил на столе старые фотографии. Черно-белые, потёртые. На одной из них молодая женщина стояла рядом с военным в офицерской форме.

— Это кто?

Софья быстро убрала фотографию.

— Никто. Давно было.

Но Андрей успел разглядеть подпись на обороте: "Соня и Давид. Москва, 1941."

— Мама, кто такой Давид?

Софья замолчала. Потом тяжело вздохнула.

— Это было очень давно, Андрюша.

— Но кто он?

— Мальчик, которого я любила до твоего отца. Он погиб на войне.

— А почему ты никогда не рассказывала?

— Зачем? — Софья пожала плечами. — Мёртвых не возвращают. А живым незачем знать о мёртвых.

Андрей посмотрел на мать. Семьдесят лет, а она всё ещё хранила секреты. Всё ещё несла в себе истории, которые никому не рассказывала.

— Может, всё-таки расскажешь? — попросил он. — Мне... мне сейчас тяжело. Хочется понять, как люди справляются с потерями.

Софья долго молчала. Потом открыла дневник.

— Хорошо, — сказала она. — Но не сейчас. И не здесь. Когда-нибудь расскажу. Всю правду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

В тот день Андрей пошёл не в мисрад а-клита, а в центр города. Решил просто гулять, смотреть, слушать. Хайфа постепенно открывалась ему не как город, где он обязан найти работу и место, а как пространство, которое можно изучать.

Спустился к морю. Прошёл по набережной до старого порта. Посидел на скамейке, глядя на волны. Море было равнодушным — оно не интересовалось его дипломами, его языковыми проблемами, его экзистенциальными кризисами. Оно просто было.

И в этом равнодушии была какая-то мудрость. Море принимало всех — кораблиии лодки, нефтяные пятна и мусор, слёзы репатриантов и смех детей. Не судило, не оценивало. Просто поглощало и продолжало быть морем.

"Может быть, и мне нужно просто быть?" — подумал Андрей. — "Не инженером, не заведующим отделом, не успешным профессионалом. Просто быть отцом, мужем, сыном. Быть тем, кто любит и заботится. А остальное... остальное приложится."

Он достал из кармана справку из мисрад а-клита. Читал уже в десятый раз: "Мехендес... цариа лануус ле-маават..." — инженер должен попробовать учиться заново.

Учиться заново. В сорок лет. На чужом языке. В чужой стране.