Василиса Опасная. Зеркальная маска джанары

- Оборотничестве?

- Замечено, что птичьи оборотни более восприимчивы к музыке, в то время как земноводные оборотни совершенно не воспринимают музыкальных волн.

Я чуть не свалилась со стула.

- Хотите сказать, что я… что я – земноводное?!

- Ничего не могу утверждать, - сказал он успокаивающе. – Но насколько мне известно, вы из семьи птичьих оборотней. Голубь или сойка… Не волнуйтесь. В «Иве» вам помогут раскрыть свою сущность, отшлифовать таланты. От вас требуются только усердие и послушание. Я бы хотел, чтобы к субботе вы прочитали первые три темы из учебника «Магия песнопений» и подошли ко мне для зачета. Пусть музыка – не ваш конёк, бросать этот предмет я вам настоятельно не рекомендую. Тонкие вибрации пробуждают сущность – я в этом убежден. Поэтому Анчуткин тоже ходит на мои уроки. Позанимаемся до конца года, а там посмотрим, что с вами делать.

Не совсем то, что я ожидала услышать, но разговор окончен – это было понятно. Я пробормотала невнятное «до свидания», подхватила рюкзак и вышла в коридор, где меня ждал Анчуткин.

- Сейчас перерыв, можно в столовку сходить, - начал он бодро, но тут же съехал с этого тона: - но лучше не ходить. Царёв опять что-нибудь устроит. У меня бутерброды есть. Хочешь?

- Хочу, - сказала я, внезапно осознав, как голодна. – С чем бутеры?

- С курицей! – обрадовался он, похлопав по своей сумке. – Мне бабушка с собой много дала. Пошли в лабораторию? Там чай вскипятить можно.

Он опять повел меня запутанными ходами-выходами и бесконечными лестницами, но уже через пять минут мы добрались до лифта, и Анчуткин нажал цифру «36». Лифт двинулся вверх мягко, почти незаметно, только менялись огоньки на дисплее.

Тридцать шестой этаж напомнил мне научный центр, где ректор с рыжей запихивали меня в «печь» - сводчатые потолки, свет белых ламп…

Анчуткин подвел меня к одной из дверей и набрал на электронном замке код – 1,2,3,4. Дверь бесшумно поплыла в сторону.

- Слишком простой код, - заметила я.

- Так тут ничего секретного. Простая школьная лаборатория. У нас здесь проходят занятия кружка по артефакторике, я - председатель, - он важно поправил очки.

- Артефакторика?

- Изобретение новых артефактов! – Анчуткин так и подпрыгнул. – Все эти золотые яблоки, гусли-самогуды, путеводные клубочки – позавчерашний день! Надо что-то новое, креативное! Например, негасимая искра! – он метнулся к сейфу, открыл его и извлек оттуда пробирку, в которой прыгал золотисто-оранжевый огонек. – Горит, но не обжигает, - он осторожно вывалил огонек на столешницу, и там сразу же образовалась темная подпалина. – Почти не обжигает, - смущенно признался Анчуткин. – Но я над этим работаю.

Он пристроил над искрой горелку и поставил на горелку металлическую кружку с водой, достал из сумки завернутые в фольгу бутерброды, а из стенного шкафчика – чай в пакетиках, сахар-рафинад и сушки с маком.

Вода закипела в считанные минуты, а столешница прогорела почти насквозь. В последний момент Анчуткин пинцетом передвинул искру на новое место и поставил на горелку вторую кружку.

- Тебе здесь понравится, - болтал он без остановки, сразу видно – нашел свободные уши и присел. – Здесь жутко интересно. Приходи в наш кружок, у нас никто дурацких шуток не устраивает…

- Я уже видела такие искры, - сказала я, проигнорировав его «жутко интересно». – У Царёва с Козловым был мяч, весь в таких искрах.

- Это они у меня стащили пробирку с искрой сегодня утром, - признался Анчуткин и вздохнул: - Идиоты…

Бутерброды оказались удивительно вкусными. Или я была настолько голодна. Мы уничтожили их до последней крошки, а потом выпили по кружке крепкого чая с сахаром и сушками.

Потом Анчуткин показал мне библиотеку, и уборную для девочек, и спортивный зал, и мы едва успели на начало следующей ленты, ввалившись в аудиторию за секунду до преподавателя, а после лекций меня уже поджидала Ленка.

- Как все прошло? – спросила она, заметно нервничая.

- Так себе, - промямлила я, глядя, как Царёв и Козлов, перешептываясь, удаляются по коридору – им ведь предстояло отбывать какое-то там наказание.

- Пойдем, провожу тебя в общежитие, - Ленка дернула плечом. – Идем же! Не хочу тут с тобой без толку стоять!

Я на прощание махнула Анчуткину, который топтался в десяти шагах от нас, не смея подойти, и пошла следом за сестрой.

Комнаты общежития располагались на пятом этаже. Ленка открыла дверь номер «девять» ключом, на котором болтался брелок в виде черного кота с белой грудкой и зелеными глазами, и пропустила меня вперед.

Комната была самой обыкновенной – стол, стулья, кровать, душевая кабинка в смежной комнате, окно выходит на улицу.

- Будешь жить здесь, - сказала сестра, бросая ключ на стол. – С завтрашнего дня начинай догонять по программе. Возьми учебники, начинай читать. Если что-то непонятно – спросишь меня, я объясню.

Мне было о чем расспросить ее, но посмотрев на сестру, на ее бледное лицо, на то, как она пыталась скрыть тревогу и раздражение под маской деловитости, я передумала.

- Все понятно, - ответила я коротко и сунула рюкзак под кровать.

- Вот и хорошо, - Ленка вздохнула с заметным облегчением. – Ладно, отдыхай. Сходишь на ужин – и обратно. По институту не броди, заблудишься с непривычки. Вот твое расписание, - она выудила из своей сумочки тетрадный листок, где четким почерком были расписаны предметы на всю неделю, - а рядом я записала, что тебе надо принести на лекции. Будь внимательна, пожалуйста. Не ошибись.

- Не ошибусь, - сказала я равнодушно.

- Тогда я пошла, - Ленка неуверенно потопталась у порога. – Вася, если тебе что-то надо – ты скажи, - в голосе ее тоже чувствовалась неуверенность.

- Ничего не надо, - заверила я. – Будет надо – я скажу.

Когда сестра ушла, я достала рюкзак и порылась в нем, отыскивая яблоки – их запах я уловила еще на ленте, когда искала тетрадь.

Яблоки были желтыми с красными полосами, сладкие – будто нагретый мед. Я сразу сгрызла три штуки и до самых сумерек просидела у окна, глядя, как по проспекту едут машины, шагают люди – люди из обыкновенного мира, где мне с этого дня не было места.

Глава 7

Мне было о чем подумать на этой неделе – первой неделе моего обучения в «Иве».

Во-первых, здесь все было странно. Даже не то слово – здесь все было совсем не так. Если бы не Анчуткин, я бы попадала впросак по сто раз на дню, а с ним обходилась всего десятью оплошностями – и то до обеда.

Порой мне казалось, что я попала в мир сумасшедших, как Алиса из известной сказки. Вокруг все всерьез обсуждали оборотничество, полеты на антигравитационных коврах, преимущества хрустальных тарелок перед серебряными… Я старалась помалкивать, чтобы не расписываться полностью в своей тупости, потому что ничего не понимала в подобных разговорах.

Спасибо Анчуткину – он довольно толково объяснял, что оборотни (особенно птичьи) – это элита волшебного мира, и к таким ученикам всегда проявляется повышенное внимание не только со стороны преподавателей, но и со стороны попечительского совета, и Высшего Совета, что антигравитационные коврики – это ценнейшие артефакты, которые изготавливаются на заказ и за бешеные деньги, что хрусталь лучше позволяет заглянуть в будущее, поэтому те студенты, у которых имеются таланты ясновидения, предпочитают заказывать хрустальные тарелки для гадания из Тибета, а не покупать серебряную посуду, пусть даже серебро будет без примесей, наивысшего качества.

Одногруппники не проявляли ко мне слишком большого внимания, и даже Царёв после происшествия с гуслями присмирел. Правда, на лекции по законам волшебного мира он обозвал меня «деревянной», и Анчуткин шепотом рассказал мне, что деревянными презрительно называют тех, у кого волшебный талант никак не проявляется. Есть такие невезунчики, у которых магия не просыпается, даже если присутствует неплохое процентное ее количество.

Я злилась, но возразить Царёву было нечего. Я и в самом деле была на всех уроках «деревянной» - когда у остальных по простенькому стихотворному заклинанию книги начинали открываться на нужной странице, я бестолково повторяла одну и ту же фразу, с отчаянием глядя на неподвижную книгу, которая даже не думала трепыхнуть страницами. Когда у остальных по хлопку серебряные ложки сами залетали в руки, я отбивала ладони, но ни одна даже самая маленькая десертная ложечка не двигалась с места. И даже на занятиях артефакторики, где блистал Анчуткин, я никак не могла спаять из двух скрепок и иголки чудесный прибор, который всегда указывал бы острием на север, хотя у других студентов все выходило на раз-два.

Особый позор я пережила на занятиях по ясновидению, когда после длинной и нудной лекции преподаватель попросила нас достать серебряные блюдца и прокатить по ним яблоко, чтобы увидеть того, кого загадаешь, а я смогла достать только огрызок, потому что тайком съела все яблоки, спрятавшись на самом верху аудитории.

Царёв потешался надо мной минут пятнадцать, пока я не швырнула ему огрызком в затылок. Конечно же, преподаватель это заметила и назначила мне в качестве штрафа выучить десять параграфов к субботе.

Анчуткин ссудил яблоко, но и в ясновидении меня постигла неудача – сколько я ни катала яблоко по серебру, я не смогла увидеть ни Бантика, ни Милану, ни кого-то из своих друзей. Последней я загадала на бабулю, но тут прозвенел звонок и нам предстояло отправиться на занятия по физическому внушению.

Слободан Будимирович говорил, что тут мне пригодится умение танцевать, и я загорелась показать, на что я способна (ведь должен быть у меня талант хоть к чему-то?!), но на этом занятии никаких магических штучек нам не объясняли и не показывали. Бодрый седой дядька с громогласным басом, как у бешеного слона, гонял нас по спортзалу около тридцати минут, а потом заставил девушек качать пресс на время, а парней подтягиваться.

Я посматривала, как студенты «Ивы» болтаются на турнике, как дохлые червяки, и тайком посмеивалась. Только Козлов и Царёв смогли показать класс. Козлов подтянулся двадцать пять раз, а Царёв – тридцать. Причем, сделал это четко, аккуратно, явно красуясь перед девчонками.

- Царёв – отлично, - похвалил седой дядька, делая отметку в блокноте, а потом с сожалением обратился к остальным парням. – Ну что, здыхлики? Кто-нибудь из вас хоть когда-нибудь сможет подтянуться столько?

Я поднялась с мата, и подошла к турнику, поплевав на ладони.

- Чего тебе, Краснова? – тут же нахально встрял Царёв. – Ты перепутала, девочкам – качать пузики, - и он дурашливо ткнул большим пальцем через плечо в сторону студенток, которые попискивали и мухлевали, отсчитывая отжимания через раз.

Турник был высокий – я не достала бы и в прыжке, но прежде, чем преподаватель что-то сказал, я подпрыгнула, ухватившись за вертикальный металлический шест, уперлась носками кроссовок в металлические канаты, по-обезъяньи поднялась повыше и ухватилась за поперечную перекладину, повиснув на руках.

Парни захохотали, а девушки забили качать пресс и с любопытством уставились на меня.

- Считайте, - бросила я и начала подтягиваться – быстро, каждый раз кладя подбородок на перекладину.

Кто-то вяло начал считать, но после десяти заметно оживился и счет пошел бодрее, а после двадцати отжимания отсчитывали уже хором, всей группой. Я легко дошла до тридцати, перемахнула на сорок и постаралась дотянуть до пятидесяти. Последние жимы я осилила уже через силу, но наградой за усилия было ошарашенное лицо Царёва, когда я спрыгнула на пол и вытерла горящие ладони о штаны.

- Кто сможет больше? – спросила я небрежно и отправилась на маты, в девичью компанию.

- Краснова! Отлично! – прогрохотал на весь спортзал преподаватель и снова принялся распекать парней: - Э! Богатыри дохлые! Вам не совестно перед девчонкой? Как она вас сделала?!

Я оказалась героем дня и была очень этим довольна, хотя мои навыки не были магическими. Но я смогла сделать то, что этим волшебникам и не снилось. Анчуткин смотрел на меня, как на статую позолоченную. Он опять притащил бутерброды, и мы, воспользовавшись хорошей погодой, решили пообедать во дворе института, во внутреннем дворике, где стояла беседка и были высажены несколько елок и сосен. Нас не было видно с улицы, и шум машин слышался далеко, как шум прибоя или шорох осыпающихся камней. Если прищурить глаза, можно вообразить, что ты не в центре города, а в лесу. Тут даже пахло лесом – сыро, пряно и свежо.

К нам подсели остальные «корешки», я уже знала их всех – Маша Колокольчикова (та самая, которая вместо меня заплясала танец маленьких лебедей, зачарованная Царёвым), Света Зайцева (беленькая, пугливая, с чуть косящими глазами), Егор Сметанин (тоже белобрысый, но толстый и рыхлый, как дрожжевой блин). Анчуткин шумно восторгался моим умением прыгать через голову. А Егор смотрел с неприкрытой завистью и только вздыхал. Я подумала, что ему надо сбросить килограммов пятьдесят, чтобы сделать хотя бы десять отжиманий. Признаться, я не слишком радовалась компании аутсайдеров. Но «корешки» вели себя не в пример спокойнее «вершков», да и сами были поприятнее, чем Царёв и его мажористые дружки.

«Вершки» тоже подтянулись на улицу, ловя последнее октябрьское солнышко. Разумеется, все они кучковались вокруг Царёва, а он сидел на спинке скамейки с таким выражением лица, словно ему отдавили разом обе ноги.

Я уплетала вкусный бутерброд (на этот раз с копченым мясом и салатными листьями, сдобренными майонезом), и слушала восторги Анчуткина вполуха, поэтому первая заметила трех парней и одну девушку, которые подошли к металлической решетке, огораживавшей двор, со стороны улицы. Все четверо были одеты в форменные синие куртки с красными эмблемами на груди «ПМ», и посматривали на нас, словно затевали какую-то каверзу. Так же смотрел на меня Царёв, когда наигрывал на гуслях.

- А это кто? – спросила я у Анчуткина, кивнув в сторону синих курток, но он не успел ответить.

Парни и девушка вдруг взялись за руки и закружились – как детки малые, честное слово. Я фыркнула, потому что это было смешно, но в следующее мгновение из круга выметнулось черное облако, столбом поднялось в небо, рассыпая сполохи молний, и стало темно, как во время поздней осенней грозы.

А это и была гроза!

Дождь хлынул стеной – холодный, и капли были, как горошины.

Прикрывая головы, мы рванули в здание, но парни и девушка в синих куртках расцепили руки, и разбежались вдоль изгороды. Стоило им указать на кого-то из нас пальцем, как из тучи тут же вылетала молния и ударяла в землю, в каком-то шаге от нас. Молнии нарочно преграждали нам путь, не давая сбежать.

Колокольчикова визжала, как безумная, метаясь из стороны в сторону, а молнии так и били вокруг нее – синим курткам показался очень забавным ее страх.

Я смахнула с лица налипшие волосы и прижалась к стене, встав под «козырек» крыши. Словно в кошмарном сне я наблюдала, как мечутся первокурсники, пытаясь убежать от непогоды и молний, а один из парней в синей куртке вдруг крикнул, вжавшись лицом между прутьями решетки:

- Ну что, дрова? Не умеете так?!

Колокольчикова совсем обезумела, бегая по кругу и закрывая лицо сгибом локтя. Она орала не переставая, и я подумала, что так она быстрее попадет под молнию, но не двинулась с места, потому что была испугана не меньше, чем Машка. Я впервые видела такое явное и яркое проявление магии. А то, что это была магия – не составляло никаких сомнений!

Четверо в синих куртках бесновались по ту сторону изгороди, а мимо меня промчался Царёв – мокрый до нитки. Он прыгнул на Колокольчикову, повалил ее и подмял под себя, удерживая ее, пока она брыкалась и истошно вопила. Молнии били вокруг, и Царёв ткнул Колокольчикову лицом в землю, сердито крикнув: «Голову береги!».

- Сюда! Сюда! – услышала я вопли, а потом увидела, как Облачар распахнул двери с черного хода и машет рукой, подзывая студентов.

И «вершки», и «корешки» рванули в укрытие все вместе – уже не считаясь, у кого больше талантов, и у кого родители в попечительском совете «Ивы», а у кого – торгуют на Даниловском.

Я тоже хотела бежать, но в этот момент Облачар вдруг обмяк и повалился на землю, широко раскинув руки и ноги. Анчуткин успел перехватить дверь, пропуская студентов, которые бежали, не видя ничего вокруг. Но я не бежала, а продолжала стоять, и поэтому заметила больше, чем остальные – как от тела Облачара отделилось нечто призрачное, колыхаемое дождем, как полоса тумана… Что-то, похожее на туманного волка с желтыми горящими глазами и вздыбленной на загривке шерстью. Волк мягко прыгнул, взлетая над землей, и набросился на тучу, как на стадо овец, подбивая ее, заставляя сжаться.

Четверо за оградой смешались и снова сбежались вместе, схватившись за руки. Но молнии уже не били прицельно, и Царёв, перемазанный грязью до ушей, поволок к входу в здание института плачущую Колокольчикову.

Я осталась во дворе одна, если не считать призрачного волка, сгоняющего тучи, и перепугалась еще больше, чем когда вокруг были суматоха и беготня. Отлепившись от стены, я затрусила к двери, за которой уже скрылись Анчуткин, Царёв и остальные мои одноклассники. Тело Облачара лежало в луже, и дождь вовсю хлестал преподавателя по лицу, сбив очки, я задержалась, гадая – жив он или нет. Что-то блеснуло совсем рядом, и на расстоянии пары шагов от меня заплясал огненный шар, очень похожий на баскетбольный мяч в искрах, которым забавлялись Царёв и Козлов. Но этот шар был другим – он висел в воздухе, чуть подрагивая, и словно крадучись приближался ко мне. Из него вырывались оранжевые завитки – как хвостики, и они тоже подрагивали, будто в нетерпении.

Шаровая молния!..

Я застыла, боясь пошевелиться. Где-то я слышала, что шаровые молнии могут среагировать на движение и взорваться… или ударить того, кто двинется…

Огненный шар подплыл еще ближе и с шипением рассыпал искрами, которые не гасил даже дождь.

Что же мне делать?..

Ужасно хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть опасности, но я прекрасно понимала, что это не поможет. Опасность никуда не денется, и закрыть глаза – это не выход…

Тяжелая рука легла мне на плечо, и раздался голос ректора:

- Никаких резких движений. Не шевелись.

Глава 8

Не шевелись! Я не осмеливалась не то что кивнуть в знак того, что всё поняла, но даже дышать.

Ректор сделал шаг вперед, закрывая меня собой, а потом протянул правую руку к светящемуся шару – очень медленно, подставляя ладонь, словно ловил яблоко, падающее с ветки.

И шаровая молния спустилась в его руку доверчивым котенком. Мне показалось, она даже потерлась о его ладонь, распушившись искрами.

Это было удивительное зрелище – Кош Невмертич держит в руке молнию. Его горбоносое лицо осветилось снизу желтым неровным светом, еще больше заострив черты, и он показался мне древним, как всамделишный Кощей. А сколько ему лет, интересно?..

Он сказал, чтобы я не двигалась, и я старалась даже не дышать. Дождь поутих, ректор поднял руку повыше и легко подкинул молнию – как баскетбольный мяч на подаче. Огненный шар поплыл вверх, а ректор не опускал руку, будто прощально помахивая молнии вслед.

Когда она поравнялась с десятым этажом, превратившись в сияющий клубочек с хвостом-ниточкой, Невмертич вдруг резко взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак. Раздался приглушенный хлопок, меня на секунду ослепила вспышка, а когда я проморгалась – молния исчезла.

Ректор снова повел рукой, и небо прояснилось, тучи разошлись, и дождь совсем прекратился.

Призрачный волк спикировал на грудь Облачару и так махнул хвостом, что меня отнесло к стене воздушной волной. Волк исчез, а Облачар пошевелился и приподнялся, кряхтя и охая.

- Живой? – спросил Кош Невмертич.

Я заметила, что он берег правую руку – держал на весу, выпрямив пальцы.

- Живой, - охнул Облачар, вставая на ноги. – Вот сопляки! Устроили переполох… Вам руку не сильно обожгло?

- Терпимо, - коротко ответил ректор и строго посмотрел на меня. – Краснова, вы почему все еще здесь? Быстро в медчасть!

Я сорвалась с места пулей, но, закрывая дверь за собой, помедлила.

- Один вон там в кустах засел, - сказал Облачар, морщась и потирая шею.

- В кустах? – ректор повернулся к зарослям бузины вдоль изгороди и позвал: – Пожалуйте к нам, молодой человек. Побыстрее, побыстрее…

Кусты зашевелились, и оттуда выбрался растрепанный парень в синей форменной куртке с красной эмблемой на груди.

- Вот, значит, чему учат в «Прикладной магии»? – спросил Невмертич ровно. – Что ж, думаю, ваши родители будут в восторге, что вы так хорошо овладели грозовым заклинанием. Пройдемте со мной.

Он кивнул в сторону ворот и пошел первым, а парень потянулся за ним, странно дергаясь, как будто его тащили на невидимой веревке, а он этому изо всех сил сопротивлялся.

Облачар шумно встряхнулся – совсем, как собака и заворчал вполголоса про сопляков, испортивших хороший костюм. Я неслышно закрыла дверь, сделала шаг назад и налетела на Анчуткина, который все это время стоял за мной и видел и слышал то же самое, что я. Глаза его блестели даже в полутьме коридора.

- Потрясающе! – прошептал он, глядя невидящими глазами. – Держать шаровую молнию на ладони – вот это сила! Наверное, это второе заклинание Громобоя… Как же он его применяет? Как?! – он уставился на меня и сейчас очень походил на сумасшедшего ученого из мультфильма.

Но меня больше волновало другое.

- Куда он повел его? – спросила я. – В Особую тюрьму?

- Нет, - протянул Анчуткин, с трудом возвращаясь в реальную жизнь (хотя можно ли было назвать жизнь в «Иве» реальной?). – Для начала - в комитет магических разборок. Влетит пацану. Родителей вызовут, в личное дело нарушение внесут… Если еще пару раз такое повторит – там можно будет и про Особую тюрьму вопрос поднять, ведь волшебство ради баловства запрещено… Но в этот раз «приматы» и в самом деле слишком заигрались.

- Это были «приматы»?

- Ты же видела их куртки, - хмыкнул Анчуткин. – Вообще ничего не боятся, даже в форме пришли…

- Они называли нас «дровами», - вспомнила я.

- Ну да, они нас так называют – мол, мы все деревянные, раз в «Иве» обучаемся. Дрова.

- Но «Ива» - элитный институт… - я уже ничего не понимала.

- Элитный, - подтвердил Анчуткин. – Но не всем нравятся методы Коша Невмертича. В «ПриМе» больший упор делают именно на прикладную магию – ту, что можно использовать в быту. Например, они не изучают песнопения, потому что Морелли считает, что это никому не нужно – магия тонких вибраций. Есть гипноз, есть внушение, а музыка – это слишком узкая специальность, ею не каждый может овладеть. В нашей группе только Царёв и может… - он немного смутился, - ну, влиять музыкой… ты видела.

- То есть песнопения мы изучаем только ради Царёва? - процедила я сквозь зубы. – Чудесненько. А кто такой Морелли?

Мы поднимались по лестнице – мокрые насквозь, перепачканные грязью, но я почти не замечала этого, так мне хотелось разузнать побольше про то, что произошло.

- Кто такая, - поправил меня Анчуткин. – Ректор «ПриМы» - Марина Морелли. Она считает, что магией может овладеть каждый, при определенном усердии, и талант для этого вовсе не обязателен. А наш ректор считает, что главное – талант, - тут он ухмыльнулся так самодовольно, что я резко остановилась.

- А что ты ухмыляешься? – поинтересовалась я подозрительно. – Ты считаешь, это правильно? Про талант?

- Как же иначе? – он изумился так искренно, что я сморгнула, желая убедиться – настоящий ли Анчуткин стоял передо мной. – Талант – это главное. У кого нет таланта, тот не должен даже замахиваться на магию. Ты же видишь, что может получиться…

- Постой, - перебила я его. – А ты, значит, считаешь себя суперталантливым? У тебя сколько процентов волшебных сил? Десять? Пять?

Он смутился, снял очки, протер их краем мокрой толстовки, а потом опять напялил на нос.

- Вообще-то, у меня восемьдесят три процента, - сказал он добродушно.

- Класс «А»?.. – выдохнула я.

Класс «А», - подтвердил он. – Но если честно, я в это не верю. И никто из нашей группы не верит. Но Кош Невмертич настаивает, чтобы я обучался по индивидуальной программе, поэтому меня сразу допустили в лабораторию и… и еще кое-куда.