Шпионский детектив. Москва, 1937

Националисты приближались к столице с юга и запада. 4 ноября колонна генерала Варелы — одна из четырёх, о которых говорил Мола — захватила посёлок Хетафе в десяти километрах от Мадрида и одноимённый аэродром. 5 ноября пали господствующие над городом высоты — холм Гарабитас и гора Ангелов, столица лежала перед торжествующими победителями во всей красе. Радионовости из Бургоса и Саламанки начинались теперь словами: «Внимание! Последние часы красного Мадрида…» В своём штабе, перенесённом в Хетафе, Варела собирал журналистов и самодовольно распинался перед ними: «Мадрид берём на этой неделе… Сообщите это всему миру!» «Мадрид всё равно что взят!» По сообщениям иностранных газет, генерал спал, не снимая орденов и белых перчаток, постоянно находясь в полной боевой готовности к торжественному въезду во взятую столицу.

Тем временем весь Мадрид словно в театре восторженно рукоплескал зрелищу схватки впервые появившихся в столичном небе советских истребителей — И-15 и И-16 («мух» и «курносых») с итальянскими и немецкими бомбардировщиками — «Капрони» и «Юнкерсами». Не смогли помочь своим и прибывшие вскоре германские истребители — новейшие «Мессершмидты». «Легионарии» были биты и вынуждены перейти к подлой тактике ночных налётов, вслепую круша город многосоткилограммовыми бомбами. Немало повидавшему Полу Ньюмену ещё не приходилось переживать ничего страшнее первой массированной ночной бомбёжки. Оглушительный грохот, вспышки, озаряющие ночную мглу, в которую погрузило столицу почти мгновенное общее отключение электричества, вылетевшие стёкла в помещении корпункта, взвивающий шторы ветер, зарево пожаров… На следующий день он поехал в госпиталь навестить раненого в ту ночь коллегу Людовика де Пре из парижской «Монд».

Превращённая в госпиталь больница Девы Марии была переполнена. Раненые — горожане и привезённые с фронта, мужчины и женщины, дети и старики — лежали в коридорах, вестибюлях, даже на лестничных площадках. Бледного от кровопотери де Пре Ньюмен нашёл в одноместной палате, где кроме него находились ещё трое.

— Ничего страшного, Пол… Травма средней тяжести. Бомба обрушила полдома, распорол бедро о торчащую арматуру, когда выбирался из развалин. Но какие мерзавцы, а? «Отец, прости их, ибо не ведают, что творят», — это не про них… Эти прекрасно ведают! Ночные бомбёжки густонаселённого города — отвратительное преступление. И кстати, первое подобное в истории. Что там налёты дирижаблей на Лондон в мировую войну…

Ньюмен, сутулясь, глядя в пол, сидел у постели коллеги.

— Здесь, Луи, на этой войне, многое происходит впервые. И первый воздушный мост, и прорыв морской блокады авиацией… И эти налёты, конечно. Сдаётся мне, они предвещают нечто гораздо более страшное… А великий исход на восток? Такого я даже в Китае не видел!

Незадолго до этого, а именно в ночь с 6 на 7 ноября стало известно, что правительство во главе с премьер-министром Ларго Кабальеро и военное руководство во главе с командующим Центральным фронтом Асенсио Торрадо покинули столицу. Стрельба уже гремела в Карабанчеле, где находилась одна из конечных остановок мадридского трамвая. Пожалуй, работать в обстановке, когда авангарды националистов находились в трёх километрах от центра города, было действительно невозможно, но все восприняли отъезд как трусливое бегство. Столицу охватила паника. Наутро десятки тысяч её жителей и беженцев пёстрой толпой двинулись на восток по валенсийскому шоссе. В людском потоке плыли почти с его скоростью автобусы, грузовики, легковые автомобили и конные экипажи.

— Алло!.. Алло!.. — кричал в трубку Ньюмен, ожидая соединения с редакцией «Геральда». Наконец Нью-Йорк слабо отозвался сквозь треск и шорохи. Физически ощущалось, что сигнал прилетел издалека по трансатлантическому кабелю и далее кружным путём через Париж и Барселону… Ньюмен стал по-военному чётко докладывать обстановку.

— Откуда вы говорите, Пол? — в голосе стенографистки на другом конце провода слышалось удивление.

— Из Мадрида, конечно!

— Что за путаница… У нас тут несколько сообщений, что франкисты уже заняли центр города…

— Всё это враньё! Мадрид ещё держится!

Сказать по чести, Ньюмен и сам был этому удивлён. Накануне ночью он побывал в брошенном военном министерстве. Вошёл с главного входа, у которого не было обычного караула. Войти мог любой желающий, но только желающих кроме него не нашлось. Поднялся по широкой мраморной лестнице. Наверху на площадке смирно сидели двое гражданских служащих — старички в лакейских ливреях. И больше никого во всём громадном ярко освещённом здании. Анфилады помещений с настежь распахнутыми дверьми. Министерство, Генштаб, штаб фронта, главное интендантство. Лепные потолки, хрустальные люстры, батальные картины на стенах. На богато отделанных столах брошены карты, блокноты, карандаши. Бой напольных часов, перезвоны каминных.

Позже выяснилось, что Франко и Мола вынуждены были остановиться для перегруппировки. Они посчитали авантюрой штурм крупного города расстроенными многодневным наступлением боевыми порядками. К тому же надо было подтянуть эшелоны и обозы с боеприпасами, бензином и всем прочим. В общем, республика получила передышку.

Уезжая, Каббальеро и Торрадо возложили ответственность за оборону города на пожилого генерала Миаху. Он, как и Торрадо, после мятежа остался верен республике, но этим все его достоинства и исчерпывались. Миахе поручено было создать и возглавить «Хунту обороны Мадрида». Никто не ждал успехов ни от него, ни от Хунты, но старик вдруг проявил недюжинную прыть. Ему пришли на помощь коммунисты, военные и политические советники из СССР во главе с Берзиным и несколько кадровых офицеров. Хунта была создана и начала действовать. Первым делом был брошен клич ко всем способным носить оружие. Ещё остававшиеся в казармах и арсенале стволы были розданы добровольцам. Их оказалось неожиданно много — порядка двенадцати тысяч. Патронов в тот момент оставалось на два-три часа боя, и в ход пошли даже холостые — ими пытались отпугнуть наседавшего врага. Почти не было снарядов, мало было бронетехники, но все недостачи восполнял неожиданно возродившийся энтузиазм защитников.

Главный удар националисты нанесли с запада, через пригородные парки Западный и Каса-дель-Кампо. За ними и речкой Мансанарес лежал Университетский городок, а дальше начинался собственно Мадрид. Здесь, на западных окраинах столицы, и развернулись решающие бои. В парках и на набережных всё гремело, трещало и полыхало. Нестройные толпы защитников таяли под огнём, но на место погибших вставали другие, чтобы тоже пасть за идею. Оружие переходило от мёртвых к живым.

Скалистые берега Мансанареса не позволяли националистам ни использовать бронетехнику, ни форсировать реку вброд и вплавь, а мосты прикрывали танки и пулемёты обороняющихся. 9 ноября марокканцы неожиданным налётом всё же овладели одним из мостов и галопом устремились в центр города. С огромным трудом прорвавшихся удалось остановить и отсечь. Лихих наездников вышибали из сёдел пулемётным огнём, кавалерия долго металась по улицам, и всё же частично вырвалась обратно.

О том, что поделывает в Валенсии сбежавшее правительство, не было ни слуху ни духу. Мадрид топил печи ломаной мебелью, доедал последние сухари и расстреливал последние боеприпасы.

Положение спасли две подошедшие интербригады — восемь тысяч свежих, отлично вооружённых и экипированных бойцов, настроенных драться. Чеканя шаг под музыку военных оркестров, они прошли город с запада на восток и яростно контратаковали националистов в Каса-дель-Кампо…

Прибывшая следом колонна каталонских и арагонских анархистов, оказавшись в пекле Каса-дель-Кампо, быстро утратила боевой дух и дрогнула под ударом Иностранного легиона. Националисты наконец форсировали Мансанарес и захватили Университетский городок. Марокканская кавалерия вновь прорвалась чуть ли не к площади Испании. Генерал Миаха лично ринулся в гущу отступавших дружинников, обкладывая их крепкими простонародными выражениями, обзывая трусами и ублюдками. На этот раз конный авангард наступавших был полностью уничтожен подоспевшими бойцами интербригад.

В ходе ожесточённых рукопашных схваток удалось отбить часть факультетов Университетского городка…

Наступление так и забуксовало в столичных пригородах — несмотря на отчаянные усилия, националистам не удалось продвинуться дальше университета. Собранные в Картахене советские бомбардировщики СБ сметали с пригородных высот их артбатареи и громили тыловые коммуникации. Перенос тяжести удара к югу — в Карабанчель — также не принёс успеха. Ударные группировки сильно подтаяли и поистрепались в ожесточённых боях. Рубрику «Последние часы Мадрида» пришлось переименовать в «Последние дни», а там и вовсе убрать без объяснений. К концу ноября Центральный фронт стабилизировался. Как выяснилось, надолго — до самого конца войны.

В громовых раскатах и блеске молний приближался новый 1937 год. Мадрид изрядно опустел. Хунта обороны постепенно эвакуировала гражданское население и раненых из госпиталей. Корпункт «Геральда» располагался теперь в подвале одного из старинных домов на восточной окраине города. Электричество включали вечером на два-три часа, водопровод не работал. Ньюмен жил в корпункте, засыпал на походной раскладушке под канонаду и грохот авиабомб и продолжал регулярно отправлять корреспонденции. Он чувствовал, что смертельно устал. Из накалённого безумием фронтового Мадрида Париж представлялся таким весёлым и беззаботным, и манил неудержимо, суля давно желанный отдых…

17

Агранов вернулся с заседания коллегии наркомата в отвратительном настроении. Нарком Ежов открыл заседание, уже будучи в состоянии крайнего раздражения, и по ходу всё время повышал градус истерики, цепляясь к словам докладчиков, предлагая и ставя на голосование издевательские резолюции по вопросам работы Главных управлений и отделов. В заключение нарком произнёс речь, в которой вновь напомнил о первоочередной необходимости очищения собственных рядов и потребовал конкретных фамилий для проскрипционных списков. Следующим шагом должны были стать обсуждения намеченных кандидатов в жертвы на открытых партсобраниях отделов и управлений. Коллективам предлагалось заклеймить и осудить прежде, чем приступят к работе следователи. В общем, события начинали развиваться именно по тому сценарию, которого и опасался Яков Саулович. И в этой обстановке предстояло работать, делать дело. Ну что ж, никто и не обещал, что будет легко…

В предбаннике уже с полчаса дожидался приглашённый на доклад по делу «Трианона» Артузов.

— Заходите, Артур Христианович… — Агранов распахнул дверь. В прокуренном кабинете запах табачного дыма мешался с вонью окурков, и начальник ГУГБ первым делом раздражённо схватил ощетинившуюся ими пепельницу и опорожнил её в корзину для бумаг. Потом, подойдя к одному из окон, отдёрнул маркизетовый занавес и приоткрыл створку. В последнее время он курил всё больше.

Вместе со свежим воздухом в кабинет властно вступил уличный шум.

Старые соратники уселись по разные стороны стола и посмотрели друг на друга.

— Что нового на коллегии, Яков Саулович? — осторожно спросил Артузов.

Агранов махнул рукой.

— Что бы там ни было, Артур Христианович, «Трианона» нужно найти. Как успехи-то?

— Успехи есть. Наш человек, внедрённый в обслугу отеля «Эксельсьор» в Париже, установил предположительного автора письма. Некий Андрей Строгалов, граф и бывший офицер-конногвардеец, долгое время работал официантом в ресторане отеля, был на отличном счету, неплохо зарабатывал на одних только чаевых, а в ноябре прошлого года вдруг без видимых причин уволился и исчез, словно лёг на дно.

— Испугался, — понимающе кивнул Агранов.

— Похоже что так, испугался своего поступка. Точнее — его возможных последствий… В настоящее время старший майор Ольгин в Париже плотно занят поисками. Задействована масса агентуры из русских эмигрантов.

— Полагаете, найдут? Это сразу решило бы проблему…

— Думаю, найдут. Тем более, и особая примета имеется — шрам на лбу, над левой бровью. Кстати, отель этот, «Эксельсьор», похоже принадлежит германской разведке. Примерно год назад невесть откуда всплыл с мешком денег некий коммерсант средней руки, немецкого кстати происхождения, и перекупил на корню акционерное общество, эксплуатирующее отель. Сейчас там останавливается много немцев, по паспортам в основном дипломаты да коммерсанты. Надо нам будет взять на заметку это место — на будущее.

— Практичный народ эти немцы, — усмехнулся Агранов.

— И не говорите. Чем арендовать квартиры или платить гостиницам, взяли, купили «Эксельсьор» и платят сами себе. Да ещё прибыль стригут, ведь там наверняка проживают не только их люди…

— Вот только с прислугой промашка у них вышла. Кстати, вас не удивляет столь грубый прокол?

— Чёрт его знает, Яков Саулович. С одной стороны… — Артузов замолчал и неопределённо пошевелил пальцами в воздухе. — А с другой, так и на старуху бывает проруха. Мне ли этого не знать? Вы о «свидании резидентов» небось наслышаны?

— Как же, слыхал, слыхал… Идиоты. Так подставить вас и Берзина! Ну да это в прошлом. Давайте вернёмся к нашим баранам. Вижу, что времени вы зря не теряете. Поиски автора письма в Париже — это хорошо. А если всё-таки найти его не удастся? Надеюсь, вы предпринимаете какие-то действия для подстраховки?

— Ну разумеется, Яков Саулович! Как раз собирался доложить о том, что мы предпринимаем здесь, в Москве. Вы меня опередили своим вопросом, зрите как всегда в корень, не сочтите за лесть…

Артузов раскрыл папку.

— Начали мы, разумеется, с радиоприёмников. Эксперты Спецотдела утверждают, что приём передач берлинского радиоцентра возможен только на импортных радиоприёмниках, имеющих расширенный диапазон частот, типа «Телефункен» или «Блаупункт». Для приёма здесь, в Москве, важна также ещё одна их характеристика, а именно — повышенная чувствительность. Нами установлено, что восемь из двенадцати подозреваемых имеют эти или подобные приёмники. Из этих восьми трое в данное время пребывают в Париже. Двое — наши резиденты Горин и Сомов, третий — старший представитель Наркомторгфлота в парижском торгпредстве Беляков Николай Сергеевич. Установлено, что вчера во время очередного сеанса связи Беляков находился дома. Ольгину дано разрешение попутно с поисками официанта-графа Строгалова аккуратно прощупать Белякова, вступив в контакт с ним под каким-нибудь благовидным предлогом.

— Понятно, — кивнул Агранов. — А что же остальные? Где они находились?

— За всеми так или иначе ведётся наблюдение. Данные по Горину и Сомову пока отсутствуют, за ними приглядываем очень аккуратно, оба воробьи стреляные, слежку за версту могут почуять. Из здешних могли вчера прослушать передачу, поскольку тоже находились дома, трое. Внешторговец Алексей Глызин, экономист из Наркомторгфлота Сергей Гуров и подполковник Рудольф Квиттнер из Наркомата обороны. С двумя другими пока определиться тоже не удалось. Специалисты наружного наблюдения ознакомлены с картотекой сотрудников германского посольства и ориентированы на выявление их возможных контактов с нашими фигурантами. Перемещения немцев тоже отслеживаем — по возможности. Особые подозрения вызывает пока что Глызин…

— Так-так, ну?

— Ежедневно в обеденное время посещает магазин минеральных вод на Сретенской улице, в двух трамвайных остановках от места работы. При этом ведёт себя нервно, оглядывается, можно даже сказать — проверяется.

— Выходит на явку?

— Возможно. Непонятно, почему ежедневно… Продавщицей в магазине работает некая Евдокия Синильникова, сведения о ней пока не поступили. Тут ещё вот какая закавыка. Молодая жена Белякова, Анна Садовникова, в октябре прошлого года сошлась с Гуровым в период пребывания того в Париже, оставила мужа и вернулась в Москву. В настоящее время проживает совместно с Гуровым. Установлено, что два дня назад она виделась с Глызиным, и он ей что-то передавал.

— Вот как? А кто она, эта Анна Садовникова?

— Художница. Недавно устроилась на работу в редакцию журнала «Молодая гвардия». Тридцать лет, очень красива. Вот, кстати, фото. Беляков, Садовникова, Гуров.

Артузов извлёк из папки три фотографии и передал Агранову. Тот довольно долго рассматривал снимки, потом сказал:

— Беляков намного старше неё. Сколько ему? Лет шестьдесят?

Артузов полистал бумаги в папке.

— Семьдесят девятого года рождения… Пятьдесят восемь лет.

— Вот связался… Так говорите, она ещё с этим… видится? Как бишь его?

— С Глызиным.

— Вот-вот. Что это, очередные любовные шашни или мы имеем целую шпионскую сеть? Беляков — Гуров — Садовникова — Глызин. Ось Париж — Берлин — Москва?.. Закуривайте…

Агранов раскрыл вынутый из кармана серебряный портсигар с чеканной ведомственной эмблемой — щит и меч, угостил папиросой собеседника и закурил сам, жадно затягиваясь.

— Итак, что же вы об этой компании думаете?

— Пока не знаю, что и думать. Будем разбираться, Яков Саулович.

— Учтите, Артур Христианович, времени у нас мало. Чертовски мало!

— Учёл.

— Работа двух важнейших резидентур с их агентурными сетями фактически парализована, любая исходящая от них информация — под сомнением. Мы вынуждены постоянно учитывать, что с нами возможно ведут игру. Впрочем, вы это должны понимать намного лучше меня…