Шпионский детектив. Москва, 1937

Однако уже к вечеру 18 июля стало ясно, что ситуация отнюдь не под контролем. Очаги восстания появились по всей стране. Оказалось, что республика столкнулась с хорошо подготовленным и широко разветвлённым заговором армейской верхушки. Мятежники сразу одержали победу в традиционно монархически настроенных провинциях — Наварре и Старой Кастилии. Там над площадями и улицами радостно звонили колокола церквей и раздавался старинный королевский гимн «Орнаменди». Добровольцы в алых беретах — фалангисты и монархисты — стекались в Памплону, Бургас, Вальядолид и Саламанку, чтобы поддержать восставшую армию в борьбе с безбожной республикой. Многие являлись уже экипированными и вооружёнными. Казалось, даже камни стен и мостовых излучают воинственный национализм.

Провинциальные губернаторы и муниципалитеты пребывали в растерянности. Рабочие, крестьяне, студенты, профсоюзные активисты и прочие сторонники Народного фронта яростно требовали оружия, а республиканские власти боялись нарушить запрет Мадрида. Пользуясь этим, мятежные гарнизоны захватывали город за городом, провинцию за провинцией. В Андалузии утром 18 июля мятежники овладели Кадиксом, а ещё через сутки над осаждённой ими резиденцией губернатора в Севилье взвился белый флаг. Соседняя Кордова также капитулировала по решению губернатора. Восточнее пали Гранада и Альбасете. Повсюду республиканцы пытались сопротивляться, но, почти безоружные и преданные местным руководством, терпели поражение.

Следом «посыпались» Арагон, Галисия, Астурия и даже цитадель республики — Новая Кастилия. Её павшие города Авила, Гвадалахара, Сеговия, Сигуэнса, Толедо окружали Мадрид полукольцом…

Ещё днём 18-го сотни тысяч мадридцев высыпали на столичные улицы. «Оружия! Оружия!» — гремело над городом. Перепуганный Кирога, с которого за сутки слетел весь гонор, подал в отставку. Следующий премьер — Мартинес Баррио — и вовсе продержался лишь восемь часов. Во второй половине дня 19 июля спешно сформированное левореспубликанское правительство Хосе Хираля в пожарном порядке приняло декрет о вооружении народа.

Свершилось дело, невиданное в истории со времён Парижской коммуны. Даже российские большевики два десятка лет назад не решились на такой шаг. Многочисленные штатские граждане по предъявлении профсоюзного или студенческого билета (а то и под честное слово) получали стволы и боеприпасы, создавали отряды народной милиции и на реквизированных именем народа автобусах, грузовиках и поездах отправлялись спасать республику. Оскорблённый народ впал в ярость. Запоздалая попытка мятежа в столичных казармах была подавлена с невиданной доселе жестокостью. Офицеров и сержантов выбрасывали из окон верхних этажей на мощёный каменными плитами плац. В Барселоне мятеж также был подавлен. Пленных расстреливали, избивали, унижали. В Валенсии за попытку восстания военных в очередной раз расплатились церковники — было сожжено и разгромлено более десятка храмов.

В кратчайший срок распространение мятежа было остановлено, многочисленные его очаги изолированы. Кое-где ополченцам удалось даже серьёзно потеснить армию. Мятежные города и провинции тонули в республиканском море. Основные портовые города и промышленные районы вместе, кстати, с военными заводами и арсеналами республиканцам удалось отстоять. Восставшие войска тут же ощутили патронный и снарядный голод. Была перехвачена радиограмма «директора» восстания генерала Молы полковнику Аранде, отряд которого с трудом отбивался в Овьедо от разъярённых астурийских шахтёров: «Патроны дать не могу. У самого только 26 000 на всю армию». При численности восставших войск и добровольцев в Наварре и Старой Кастилии ориентировочно тысяч в двадцать получалось чуть больше одного патрона на винтовку! Уже казалось, что дни мятежа сочтены…

— Невероятно! — восклицал главный редактор на другом конце провода по ту сторону Атлантики. — Как такое могло произойти, Пол? Как может народ противостоять армии в открытом бою?

— Ну, видишь ли, Питер… Такая у них армия. Проигравшая и нам на Кубе и Филиппинах, и даже марокканским племенам при Аннуале. С безнадёжно устаревшими уставами, с массой штабов, давно превратившихся в кормушки для офицерства и генералитета. Кстати, знаешь, сколько у них генералов в мирное время? Человек двести!

— Да ну?

— Представь себе. К тому же самые боеспособные части — Иностранный легион и марокканская колониальная конница отрезаны республиканским флотом в Марокко. Ты же знаешь, флот почти весь остался верен республике. Да и пятая часть войск по эту сторону Гибралтара тоже…

— И какой же прогноз развития ситуации мы дадим нашим читателям, Пол?

— Несмотря на очевидные успехи, я думаю, республиканцы всё же проиграют, Питер.

— Ничего себе! Что за парадоксы, Пол?

— Да нет никакого парадокса. Они впали в эйфорию от своих быстрых побед. Вместо того, чтобы покончить с мятежниками решительным ударом, добить их, они занялись тем, что делают революцию. Вооружённый народ стал хозяином государства. Старые чиновники либо бежали, либо отстранены по подозрению в нелояльности, кругом властвуют какие-то самозваные комитеты. Де-юре и де факто отделилась Каталония, там председатель парламента Компанис провозгласил себя президентом. Но тамошние анархисты и ему не подчиняются. Они вообще никому не подчиняются, на то и анархисты. Северными провинциями Мадрид тоже не командует, да и не может, поскольку они отрезаны от остальной республики. В ополчении тоже раскол по партийному признаку — у коммунистов свои формирования, у троцкистов свои, у анархистов, естественно, свои… Ну и так далее. Короче, полный хаос, который не перестаёт быть таковым оттого, что некоторые восторженно именуют его героической импровизацией!

— Да, дела…

— Так что политический маятник опять качнётся в другую сторону. И к тому же, Питер, как я уже сообщал, происходит вмешательство извне…

Незадолго до этого в импровизированном пресс-клубе в отеле Мадрид-Плаза Ньюмен имел разговор за бокалом скотча со своим новым знакомым Клаусом Кристманом.

— Ну ответьте, дорогой Клаус, положа руку на сердце, не темните ради господа… Ведь это же шито белыми нитками! Эти «Юнкерсы» и «Савойя-Маркетти» без опознавательных знаков, ведь это же ваших, немецких рук дело? Точнее — ваших и дуче Муссолини…

Уже было известно, что над блокированным Гибралтарским проливом мятежники навели «воздушный мост» и начали перебрасывать в метрополию марокканцев и легионеров. К тому же «Юнкерсы» можно было использовать и в качестве бомбардировщиков. Они начали охоту за кораблями республиканцев.

— Я всего лишь дипломат, Пол, — улыбаясь одними губами, ответил молодой мужчина с костистым лицом и голубыми глазами чуть навыкате, одетый несмотря на жару в строгий тёмный костюм с партийным значком НСДАП на лацкане пиджака. — Министерство иностранных дел Рейха во главе с фон Нейратом придерживается консервативных взглядов на испанский вопрос. За графа Чиано поручиться не могу…

— Ну опять вы за своё, Клаус!

Кристман позвенел льдинками в бокале, и, наклонившись, доверительно сказал:

— Строго между нами, Пол…

— О чём речь, Клаус. В случае чего — вы ничего не говорили, я ничего от вас не слышал.

— Внешняя политика Германии будет меняться. Фюрер недоволен рейхсминистром Нейратом, который ведёт дела так, будто всё ещё служит гнилой Веймарской республике. Уже сейчас кое-кто по кое-каким щекотливым вопросам обращается к генералу Герингу и к самому фюреру через Гесса, так сказать, по партийной линии, а не по дипломатической…

Спустя очень короткое время прогнозы Ньюмена начали оправдываться с прямо таки пугающей быстротой. Бомбы с «неопознанных» самолётов угодили в линкор «Хайме I» и крейсер «Сервантес». Было убито и ранено около пятидесяти человек, оба судна выведены из строя. Оконфуженный республиканский флот убрался в гавани Малаги и Картахены, и мятежники тут же принялись перевозить кораблями через пролив наёмников легиона и марокканцев вместе с их лошадьми, что было совершенно невозможно сделать по воздуху — лошади просто не помещались в отсеках самолётов. Чуть раньше Северная армия Молы и Южная армия Франко двинулись соответственно из Старой Кастилии и Андалузии навстречу друг другу вдоль португальской границы по захолустным землям Эстремадуры. Как ни странно, в Мадриде почти не придали всему этому значения. Республиканцы по прежнему были уверены, что победа у них в кармане, и продолжали терять драгоценное время, «делая революцию» и атакуя мятежников на второстепенных пунктах вроде Теруэля, Уэски, Овьедо и Алькасара.

В бесшабашной голове Ньюмена тем временем созрела дерзкая мысль — посетить территорию мятежа. Коллеги отговаривали его, но Пол всё же решил отправиться в это рискованное путешествие, надеясь на свой американский паспорт и абсолютно нейтральный статус Североамериканских соединённых штатов. Предупредив редакцию (там не настаивали, тоже понимая опасность этой эскапады, но вообще были обеими руками «за», поскольку поездка могла дать интересные, а то и сенсационные материалы) и оставив мадридский корпункт на помощника из местных, он отправился на автомобиле по шоссе Мадрид — Лиссабон, пересёк португальскую границу в Бадахосе, не доезжая до Лиссабона свернул на юг, потом на восток, снова пересёк границу и оказался в занятой мятежниками Андалузии…

Внезапное появление журналиста из Мадрида, пусть даже солидного иностранца, не могло не вызвать подозрений, однако новые военные власти отнеслись с понятием. Назначенные начальником погранпункта сержант и солдат сопроводили Пола к представителю армейской контрразведки в Арасене и тот после ознакомления с документами и короткой беседы выписал ему пропуск-подорожную до Севильи, велев по приезде отметиться в управлении контрразведки штаба Южной армии.

Столица Андалузии ещё хранила следы недавней схватки, улицы патрулировались усиленными нарядами солдат и фалангистов, но видно было, что жизнь уже входит в нормальную колею. Хотя в рабочих предместьях по ночам ещё звучали выстрелы, пролетариат в основном был занят своим прямым делом. Вставлялись выбитые стёкла в окнах и витринах, штукатурились пулевые отметины на стенах, шли интенсивные ремонтно-восстановительные работы на разгромленной городской телефонной станции, где местные анархисты четверо суток отбивались от мятежников. Старушки и почтенные матроны как в былые времена торжественно шествовали под колокольный звон из дома в церковь. Торговали магазины, работали рестораны. Наряду с купюрами национального банка республики имели хождение срочно отпечатанные денежные боны с подписью генерала Франко. По карточкам отпускались только мука и оливковое масло. Не было давок и очередей, как в Мадриде. По всему чувствовалось, что новые власти учитывают американский опыт, сдерживая в приказном порядке цены и в то же время ничем не ограничивая во всём прочем свободу мелких и средних предпринимателей.

Главной целью поездки для Ньюмена было взять интервью у командующего, о чём он заявил ещё на границе мятежной территории. 17 июля в Мадриде имели информацию, что начальник гарнизона Канарских островов Франко колеблется, примкнуть ли ему к восставшим или сохранить верность республике. Один из лучших испанских генералов, обладавший бесспорными военными талантами и неоднократно отличавшийся в Марокко, он был сослан республиканским правительством на Канары именно их-за своей популярности в армии. Факт оставался фактом, «Франкито» присоединился к мятежу позже, чем мог бы, и неизвестно, как развивались бы дальнейшие события, если бы в Мадриде догадались вовремя посулить ему повышение. Однако теперь, видя, как вытягиваются перед командующим адъютанты и штабные, Ньюмен понял, что все колебания, если они действительно имели место, остались позади.

Внешность генерала вызывала недоумение. Маленького роста, круглый, с круглой головой, красивыми чёрными глазами и фатовскими усиками. Ему бы играть в латиноамериканской мелодраме — какого-нибудь ревнивого злодея, преследующего молодых влюблённых. «Франкито»… Вдобавок — высокий ломкий голос.

— Рад видеть вас на территории свободной Испании, мистер Ньюмен! Примите извинения за причинённые вам неудобства. Ничего не поделаешь, военное положение. Вскоре, однако, мы сформируем правительство, и представители прессы получат официальную аккредитацию. Так что перебирайтесь к нам, и вы не пожалеете. Будете вести репортаж из лагеря победителей, я уверен!

Генерал с максимально возможной откровенностью ответил на вопросы, всё время подчёркивая, что восставшие намерены победить любой ценой.

— А если придётся расстрелять половину Испании? — выдержав паузу, тихо спросил Ньюмен.

Франко одарил недоверчивого иностранца пристальным взглядом красивых тёмных глаз и ровным голосом ответил:

— Я повторяю, любой ценой.

16

15 августа пришли вести о падении Бадахоса. Старинный город с ветхими крепостными стенами был взят отрядом генерала Ягуэ после ожесточённого штурма. Защитники-ополченцы частью погибли в бою, частью попали в плен, лишь немногим удалось бежать в Португалию и там интернироваться. Более двухсот пленных мятежники расстреляли на городской арене для корриды. Автострада Мадрид — Лиссабон была теперь перерезана, армии мятежников стремительно сближались. Возвращаться на республиканскую территорию прежним путём через Португалию и петлять просёлочными дорогами по району боевых действий было бы чистейшим безумием, и Ньюмен сидел в Севилье без телефонной связи, досадуя на сложившуюся ситуацию.

Спустя ещё неделю войска Франко и Молы наконец соединились на севере Эстремадуры. Открылась дорога до самой французской границы через Мериду, Касерес, Вальядолид, Бургос, Памплону и пиренейские перевалы. С разрешения военных властей Ньюмен воспользовался шансом совершить поездку по мятежным провинциям. По дороге он продолжил отправлять в Нью-Йорк пространные телеграфные сообщения и наконец из Бургоса смог связаться с редакцией по телефону. К тому времени уже стало ясно, что рискованное турне полностью себя оправдывает, давая массу по-настоящему интересного материала. Чего стоило одно лишь знакомство с недавно назначенным военным губернатором Андалузии и Эстремадуры полковником Висенте Рохасом, бретёром и выпивохой, вдруг обнаружившим потрясающие административные таланты. Сам родовитый испанский дворянин и помещик, Рохас придумал способ, как успокоить многочисленных и буйных деревенских бедняков, опору республики. Он немедленно собрал крупных землевладельцев юго-западной Испании и уговорил их отменить до конца войны арендную плату и более того — бесплатно уступить мужикам часть земель… При этом левой рукой он опирался на эфес сабли, а правой — на крышку кобуры. Никто не посмел полковнику отказать. И это после того, как республиканцы годами мусолили в кортесах проект земельной реформы!

Во Франции, в Тулузе, ожидая пока в автомастерской починят сломавшуюся машину, усталый Ньюмен боролся с искушением бросить всё и купить место в пульмановском вагоне экспресса Барселона — Париж. Однако минутная слабость миновала, искушение было успешно преодолено и он всё-таки поехал в Барселону, а оттуда — в Мадрид.

К тому времени в республиканской столице начали наконец осознавать всю серьёзность происходящего. Поражения следовали одно за другим — в Арагоне, в Эстремадуре, в Андалузии, на севере. Неудачей окончилась попытка десанта на Балеарские острова, затеянная каталонцами. Хираля уже громко именовали главой правительства комедии и позора. Настоящим шоком стало сокрушительное поражение под Талаверой, запиравшей вход в долину Тахо, которая вела к Мадриду. Казалось, здесь было всё для успешной обороны: горные хребты, прикрывавшие город с севера и юга, спешно подтянутые из Кастилии бронепоезда и артиллерия… И всё же ополченцы-«милисианос», многие из которых не воевали, а скорее играли в войнушку, столкнувшись с прибывшими из Африки опытными бойцами, перепуганные бомбардировкой с воздуха и дикими воплями марокканцев, побросали тяжёлое вооружение и обратились в бегство. Ещё до этого Мадрид вновь всколыхнули рабочие и студенческие демонстрации. В день сдачи Талаверы кабинет Хираля вынужден был уйти в отставку. Новым премьером стал пожилой социалист Ларго Кабальеро.

Приход к власти нового правительства сопровождался множеством помпезных мероприятий. Была и торжественная программная речь в кортесах, и приём делегаций с поздравлениями, и широкая пресс-конференция, и более узкий брифинг. Ларго распускал перед журналистами орлиные перья, вспоминая героическую эпопею борьбы испанцев с Наполеоном. Он говорил, что испанцам ни к чему строить укрепления, ибо они не привыкли прятаться от врага («такова психология испанского воина»), что народная милиция имеет такое же право на существование как и армия, что даже с потерей Мадрида не будет потеряна Испания, «ибо наша борьба всюду и везде»… Ньюмену приходилось читать в исторических книгах о том, как толпы полупьяных оборванцев-герильясов одолели регулярную французскую армию, но проводить параллели с современной войной представлялось ему совершенно некорректным. Прочая пишущая братия придерживалась того же мнения. На скептические вопросы, помнит ли господин новый премьер-министр, что на дворе двадцатый век, что на вооружении армий имеются пулемёты, авиация, дальнобойная артиллерия, радиосвязь наконец, внятного ответа не последовало…

Как и следовало ожидать, подобная риторика не улучшила ситуацию на фронтах. Неважно вооружённые и совсем уж скверно снабжаемые и руководимые дружинники-ополченцы продолжали откатываться под натиском неприятеля. Командиры пытались остановить бегущих, стреляя в них, а бывало, что и бойцы расстреливали командиров, особенно привлечённых кадровых офицеров. На Центральном фронте появились присланные Муссолини итальянские танкетки «Ансальдо», быстрые и маневренные, отличившиеся недавно в Эфиопии, и ополченцев вдобавок к боязни воздушных налётов охватила ещё и танкобоязнь.

«Добровольческие республиканские отряды Центрального фронта после падения Талаверы находятся в каком-то лихорадочном состоянии, — писал Ньюмен в очередном репортаже. — Они даже не пытаются зацепиться за удобные для обороны рубежи и беспорядочно отступают, произвольно меняя позиции. Бывает, что даже посылаемые к фронту в совершенно недостаточном количестве транспорты с боеприпасами и продовольствием не могут найти те части, которым они адресованы. С эвакуацией раненых дела обстоят ещё хуже…»

«Кабальеристы» вынуждены были предпринимать давно назревшие контрмеры. Прежде всего была сделана попытка наладить работу военного министерства и генерального штаба, с начала мятежа пребывавших в коматозном состоянии. Были укомплектованы штаты, однако это мало помогло делу, поскольку лучшие офицеры давно перебежали к мятежникам. Не помогло даже то, что Ларго лично возглавил военное министерство. Руководство войсками осуществлялось по прежнему из рук вон плохо.

Всё более проявлявшееся техническое превосходство мятежников и политика невмешательства в испанские дела, инициированная Великобританией, Францией и Североамериканскими Соединёнными штатами, вынудила Ларго обратиться за помощью к СССР. Страны в срочном порядке обменялись посольствами. Под большим секретом, бывшим впрочем секретом Полишинеля, советские суда начали доставлять в Картахену, Аликанте и Бильбао стрелковое оружие и боеприпасы, разобранные истребители и бомбардировщики, танки и бронеавтомобили. Незадолго до этого в Мадриде, Картахене и других местах стали появляться в заметном количестве не говорившие по-испански молодые мужчины в штатском. Многие из них были с военной выправкой. Вскоре также поползли слухи, что в городке Альбасете в Новой Кастилии формируются некие части из иностранных добровольцев, навербованных уполномоченными Коминтерна в Европе и Америке. Впервые прозвучало — «интербригады»…

В оплату нынешних и залог будущих поставок республика отдавала государственный золотой запас, драгоценности, музейный антиквариат и даже коллекционные вина знаменитых погребов. По доходившим сплетням Кабальеро и товарищ Сталин дружески договорились, что если и великоват выходит залог, то всё равно пусть это добро полежит в СССР от греха подальше, сохраннее будет.

Вскоре однако выяснилось, что одними лишь военными поставками дело не ограничится. Промышленное производство в республике падало. Трудящиеся под руководством профсоюзов захватывали предприятия, изгоняли хозяев, директоров и даже инженеров, повышали себе заработную плату, сокращали рабочий день… и вскоре обращались к правительству за дотациями. Ларго наконец санкционировал закон о земельной реформе в самом радикальном её варианте, предложенном коммунистами: вся земля передавалась крестьянам без выкупа. Однако это не сильно улучшило положение в деревне, поскольку новые власти повсеместно с увлечением занимались поборами и реквизициями продовольствия. Чтобы скрасить нерадостную действительность, Кабальеро обещал к весне порадовать крестьян новой техникой, семенами и удобрениями — всё это он рассчитывал получить из СССР и частично из Франции…

В Кадиксе тем временем высадился германский добровольческий легион «Кондор» — лётчики, танкисты, артиллеристы, связисты, офицеры генштаба. Это вдобавок к потоку германских и итальянских военных грузов, лившемуся через Кадикс и Португалию с согласия её правительства и президент-диктатора Салазара. Гитлер и Муссолини разорвали дипломатические отношения с республикой и отозвали персонал своих дипломатических представительств из Мадрида.

В начале октября Ньюмен с интересом узнал, что его севильский собеседник Франсиско Франко на военном совете мятежных генералов в Сарагосе избран верховным вождём. Собравшиеся вручили ему всю полноту военной и гражданской власти. Специально для него был придуман титул — «каудильо», ранее и слова-то такого в испанском языке не существовало. Приблизительно оно значило — «вождь», как немецкое «фюрер» и итальянское «дуче». Новоявленный вождь, как и обещал, образовал Временное правительство — «Государственную исполнительную хунту» — и провозгласил, что отныне восставшие будут официально именовать себя «националистами», в противоположность «республиканцам».

Под торжествующие завывания недавно налаженных радиопередач из Бургоса и Саламанки националисты рванулись в генеральное наступление на Мадрид. Казалось, фронт окончательно рухнул. Франко назначил руководителем штурма столицы генерала Молу и поставил ему задачу — взять Мадрид к 7 ноября, «чтобы омрачить марксистам их праздник». Мола заявил по радио, что четыре его колонны наступают с фронта, а пятая будет действовать с тыла в самом Мадриде, и что седьмого он выпьет кофе на Гран Виа. За два дня националисты преодолели 30 километров из 60, отделявших их от Мадрида и вышли к недостроенным столичным укреплениям. В последующую неделю две оборонительных линии, строительство которых началось с легкомысленным промедлением, оказались прорваны, наспех подготовленный Генштабом и командованием Центрального фронта контрудар у Ильескаса провалился. Бои начались в столичных предместьях. У пригородного посёлка Сесинья были впервые брошены в контрнаступление полтора десятка советских танков. Они разогнали застигнутый врасплох эскадрон марокканской кавалерии, затем повернули, и, пройдя вдоль фронта более десяти километров, разгромили пехотный батальон. Спешно подтянутые «Ансальдо» вынуждены были ретироваться с большими потерями. Однако бестолковое республиканское командование не смогло организовать танкистам своевременную пехотную и артиллерийскую поддержку и им пришлось отойти обратно за линию соприкосновения с противником, — успех пропал зря.

Тем не менее на следующий день мадридские газеты и радиостанции возвестили едва ли не о крахе планов вражеского наступления. Но уже через два дня тон в эфире и в прессе сменился. Националисты продолжали наступать.

Миллионный город колотило словно в лихорадке. Беженцы, хвосты очередей, ночные вылазки «пятой колонны», самосуды над её представителями — настоящими и воображаемыми, погромы разъярённым народом богатых квартир и особняков… Положение усугубляли начавшиеся с середины октября воздушные бомбардировки. Мадрид постепенно покидали иностранные дипломаты, послов замещали вторые и третьи секретари, иногда охранники посольств, а то и секретарши-машинистки.

Ньюмен вместе с группой других журналистов отбыл на фронт, но дальше передового командного пункта комфронта генерала Асенсио Торрадо их не пустили. Штабные говорили им по секрету, что войска охватывает ползучая неумолимая деморализация, даже коммунистические отряды разбредаются и тают. Впрочем, некоторые формирования милиции дерутся с потрясающей стойкостью. Оборона держится на таких частях, да ещё на русских танкистах, которые перемещают свои боевые машины вдоль линии фронта, затыкая дыры. Разумеется, советские танкисты интервью не давали, да и не смогли бы, поскольку по словам очевидцев валились с ног, сутками не вылезая из боёв и марш-бросков.