Полная версия
– Точно! Александар.
Эти слова падают на меня, как теплое одеяло. В груди становится свободнее, и я выдыхаю, даже не заметив, что всё это время задерживала дыхание.
Не Ален. Александар.
– Классное имя, – говорю я уже мягче, пряча улыбку и пытаясь сделать вид, что вопрос был простым любопытством. – Удачи вам на встрече.
Марьяна смеётся, благодарит, а я возвращаюсь к своему столу. Снаружи я всё та же Анна, деловая и спокойная. Но внутри меня крутится странная смесь: облегчение, как будто я только что увернулась от удара, и стыд за то, что вообще подумала о таком совпадении. И ещё что-то хуже… разочарование. Как будто я на секунду надеялась, что это может быть он, и даже не подумала, насколько это странно.
Они общаются всего пару недель, и вот уже реальная встреча. Настоящий человек, настоящие планы, настоящие шаги.
Я открываю чат с Аленом. Белый экран, как пустое поле, где можно написать всё что угодно. Я читаю наши последние сообщения. Их слишком много, они тянутся вглубь, как нить, которая не кончается. Каждое “доброе утро” и каждое “спокойной ночи” будто создают иллюзию близости. Но за этими словами нет ни запаха, ни жеста, ни взгляда. Только буквы на экране.
И я по-прежнему знаю о нем меньше, чем он обо мне. И мы все еще не виделись. Ни разу. Марьяна уже назначает свидание, а я… я все еще разговариваю с пустотой.
Я: Ален, мы так долго переписываемся, что мне бы хотелось увидеть и услышать тебя вживую. Может встретимся выпить кофе где-нибудь в центре?
Палец зависает над кнопкой “отправить”. Я ощущаю, как внутри меня что-то дрожит, будто я стою на краю крыши. Но всё-таки жму. Сообщение улетает, и на экране появляются крошечные две галочки.
Сердце замирает. Я кладу телефон рядом и упрямо смотрю в монитор.
Работа. Нужно сосредоточиться на работе. Марко бы так и сделал.
Но глаза всё равно скользят в сторону. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Никакого ответа.
Я пытаюсь редактировать заголовки, меняя слова местами, но буквы размываются. Коллеги шутят о чем-то за соседними столами, Марьяна смеется так звонко, что я вздрагиваю. Её смех звучит как напоминание: у кого-то всё движется вперёд, а у меня всё застряло в этом ожидании.
Часы на экране ползут медленно. К вечеру я уже чувствую, что внутри меня поселился тяжелый, шершавый комок. Как будто весь офисный воздух стал гуще, а дыхание короче. Даже лимонное печенье, принесенное кем-то, кажется приторным и колючим. Я хожу по офису, делаю вид, что занята, слушаю обрывки чужих разговоров, но на самом деле слышу только собственное сердце, которое считает удары в такт пустым чату.
Когда я выхожу из офиса, за окнами уже темно. Я снова проверяю телефон. Все та же тишина. Иду по промерзшим улицам. Ветер бьет в лицо, колет щеки ледяными иголками, а дыхание превращается в маленькие облака, которые тут же исчезают в темноте. Асфальт блестит влажным блеском, словно его полировали чьи-то невидимые руки.
Мимо проходят люди. Кто-то один, кто-то группами, но больше всего мне бросаются в глаза пары. Девушка держит парня под руку, прижимается к нему, как будто он единственный её обогреватель. Другая пара делит бумажный стаканчик с кофе, по очереди тянется к трубочке и смеётся над чем-то своим, невидимым для остальных. Их смех звучит звонко, будто специально, чтобы подчеркнуть мое молчание и одиночество.
Когда я открываю дверь квартиры, меня встречает тишина и тусклый свет лампы в прихожей. Здесь всё кажется серым: стены, коврик у двери, даже мои ботинки, оставленные кое-как. Я бросаю сумку на стул, включаю телевизор и запускаю какой-то сериал. Наугад, лишь бы не было так тихо.
На экране персонажи спорят, бегают, что-то доказывают друг другу, но слова проходят мимо. Я смотрю на лица актёров и понимаю, что ни одна реплика не задерживается у меня в голове. Сюжет ускользает, как вода сквозь пальцы.
Я иду на кухню, завариваю себе чай из пакетика. Его запах едва ощутим. Я беру кружку, нахожу сигареты в сумке и выхожу на балкон. Щелкаю зажигалкой и вот уже вбираю в себя первый дым. Он ложится в лёгкие тяжело, но знакомо. Как будто я возвращаюсь в себя. ту, от которой только начала уходить.
Так лучше.
Я тянусь к телефону, проверяю. Пусто. Выключаю экран. Затягиваюсь сигаретой. Снова включаю. И снова пусто.
Выкуриваю две сигареты подряд и возвращаюсь промерзшая в квартиру. Ложусь спать раньше, чем обычно, накрываюсь одеялом с головой, словно это спасёт от мыслей. Тело уже расслабляется, глаза закрываются, и вдруг телефон вибрирует коротко, резко.
Я вытаскиваю руку из-под одеяла, экран вспыхивает.
Ален: Боюсь, я не так хорош, как ты думаешь.
Я замираю, даже задерживаю дыхание и перечитываю его слова раз за разом, будто от этого они изменятся, растворятся, окажутся ошибкой автозамены. Но нет, они остались такими же: осторожными, колеблющимися, будто сказанными чужим голосом.
В груди пустота разливается холодом, как вода по полу из разбитого стакана. Я подношу телефон ближе к лицу, чтобы не упустить ни одной буквы. В голове кружатся десятки ответов: “Ты ошибаешься”, “Ты любой мне интересен”, “Почему ты так думаешь?”, но пальцы не слушаются.
Я: Но я и не ищу идеального. Мне интересно встретиться с тобой настоящим.
Отправляю и сразу же чувствую, как пальцы начинают дрожать, будто я выпустила что-то слишком личное наружу. Минуты тянутся вязко, как мед. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь даже к тишине в комнате, надеясь, что вот-вот прозвучит вибрация. И она наконец разрывает темноту.
Ален: Дай мне время. Я подумаю.
Я прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Глаза жгут, в горле першит. “Время” звучит как отдаление, как шаг назад, но я цепляюсь за то, что он всё же ответил. Он всё ещё здесь.
Мне нужно с кем-то поговорить.
Мысли внутри начинают путаться, цепляться друг за друга, как провода, в которых слишком много напряжения. Я лежу в темноте и вдруг остро чувствую, что не выдержу этого одна. Этой неопределённости, этого странного состояния ожидания, в котором всё как будто держится на нескольких словах на экране.
Я нахожу в мессенджере чат с Марко, пишу ему и сразу отправляю.
Я: У меня тут странный день, хотелось бы с тобой обсудить.
Поднимаю взгляд чуть выше над этим сообщением и вижу слова, которые писала ему несколько дней назад.
Я: Мне было сегодня тревожно. Поговоришь со мной?
Я смотрю на это сообщение дольше, чем нужно. В нём есть что-то слишком открытое, почти детское, как будто я тогда не пыталась спрятаться за формулировками и сразу сказала, что мне плохо. Под ним виднеются две серые галочки. Он прочитал и не ответил.
Внутри что-то неприятно сжимается. Я перевожу взгляд на своё новое сообщение. Оно уже выглядит иначе: более аккуратным, более сдержанным, как будто я заранее оставляю себе возможность сделать вид, что мне не так уж и важно.
Но я знаю, что важно. И, наверное, именно это раздражает сильнее всего – не его молчание, а то, что я всё равно пишу Марко и Алену.
Я выключаю свет, укутываюсь одеялом до подбородка. В комнате пахнет выкуренными сигаретами, дым впитался в подушку. Я закрываю глаза, и слова на экране продолжают светиться внутри меня, как неоновые буквы в темноте: “Дай мне время”.
***
Город тянется за окном длинной размытой лентой. Вечер ещё не успел стать ночью, но свет уже меняется: фонари загораются один за другим, витрины вспыхивают теплыми прямоугольниками, а лица прохожих на секунду выхватываются из темноты и тут же исчезают.
В салоне Фиата Пунто пахнет приторно-сладким мужским одеколоном, освежителем воздуха с чем-то цитрусовым и старой тканью. Водитель тихо слушает новости или разговоры по радио, но слова не складываются в смысл – они просто фон, как шум двигателя.
Йован проводит большим пальцем по краю телефона, не включая экран. Он сам не до конца понимает, зачем решил уехать. Всё произошло слишком быстро и слишком логично: открыл приложение, посмотрел билеты, выбрал ближайший рейс. Он хотел сбежать на пару дней в другую страну, в другую жизнь.
Перезагрузиться.
Он почти усмехается этой мысли. Как будто можно вот так просто выйти из своей головы, пересесть в самолёт и оставить всё лишнее где-то между терминалами.
Машина останавливается на светофоре, и красный свет отражается в стекле, накладываясь на его лицо. Йован на секунду видит себя размытыми фрагментами. Уставшие глаза, линия скулы, тень от ресниц. Он закрывает глаза на секунду, но мысли не останавливаются. Они не обрываются и не сменяются другими. Просто продолжают течь в том же направлении, куда он старательно не хочет смотреть.
Анна.
Он не вспоминает о ней специально. В этом нет решения, нет момента “сейчас подумаю о ней”. Она появляется сама, между паузами, в этих коротких промежутках, когда не нужно ни на что отвечать, ничего решать, никуда спешить. И чем меньше он занят, тем отчётливее она становится.
Сначала это были какие-то мелочи: интонация, обрывок фразы. Как она смеялась с небольшой задержкой, будто сначала позволяла себе это внутри, а потом уже вслух. Как могла говорить быстро, сбиваясь, и в какой-то момент резко останавливалась, словно сама себя одёргивала.
Машина трогается, мягко сдвигается с места, и свет светофора распадается на полосы, скользящие по стеклу. Йован открывает глаза и смотрит вперёд, но видит не дорогу, а что-то внутри себя, что никак не укладывается в привычную схему, где всё должно быть под контролем.
Он не скучает по ней. Или, по крайней мере, не так, как это обычно понимают. Это не про “хочу обратно”, не про “надо было иначе”, не про сожаление в чистом виде. Это что-то более раздражающее, более неудобное, потому что не имеет чёткого названия. Как будто из всей ситуации исчез один элемент, и вся конструкция, которая раньше казалась устойчивой, вдруг начинает слегка шататься.
Он вспоминает их последнюю встречу в магазине. Слишком яркий свет, холод от холодильников, случайное пересечение между полками. Она смотрела на него без напряжения.
Вот что задело.
Не слова, не интонация, не даже сама встреча, а отсутствие привычной реакции. В ней не было этого лёгкого смущения, когда человек внутренне подстраивается под тебя, ожидает, реагирует, ловит. Как будто она больше не была внутри этого взаимодействия.
Как будто он стал для неё просто ещё одним человеком.
Йован чуть сильнее сжимает телефон в руке, даже не замечая этого. Внутри поднимается глухое раздражение, которое он сначала принимает за усталость, но оно не проходит, только становится яснее.
Анна не должна была так быстро выйти из этого.
Мысль появляется сама, без формулировки, но он её понимает сразу. Не потому что он хочет вернуть её. А потому что она не должна была перестать быть там, где была.
Машина плавно перестраивается, водитель что-то тихо говорит в трубку, но Йован не слушает. Он уже снова в телефоне, экран загорается холодным светом, и его пальцы почти автоматически находят нужный диалог.
Он открывает переписку и на секунду зависает, как будто даёт себе возможность не идти дальше, но всё равно остаётся. Сообщения выглядят пустыми, почти чужими, как будто между этими строчками никогда не было ничего настоящего. Он прокручивает чуть вверх, потом обратно, не задерживаясь ни на одном конкретном слове, но цепляясь за общее ощущение.
Их общение было слишком… ровным. Он пытается вспомнить, когда оно стало таким. В какой момент всё сжалось до этих коротких фраз без веса. И не может.
Йован на секунду задерживает палец над клавиатурой. В голове мелькает простая мысль: написать что-то нейтральное, лёгкое, не обязывающее. Проверить, откликнется ли она так же, как раньше.
Он даже представляет это почти физически: уведомление, её ответ, этот привычный ритм, который всегда был доступен. Но следом приходит другая мысль.
А если нет?
Он не формулирует её до конца, но неприятное ощущение остаётся. Йован блокирует телефон и на этот раз убирает его в карман. Он откидывается на спинку сиденья и смотрит в окно, где город уже окончательно превращается в поток света и тени без чётких границ.
Аэропорт Николы Теслы появляется впереди неожиданно быстро – яркий, слишком освещённый, с этим характерным движением людей, которые точно знают, куда идут. Чемоданы катятся по асфальту, кто-то спешит, кто-то оборачивается, кто-то говорит по телефону, и во всём этом есть какая-то простая ясность, которая сейчас кажется ему почти недоступной.
Машина замедляется, останавливается у входа. Водитель оборачивается, что-то говорит, Йован кивает, расплачивается, выходит на улицу.
Холод сразу цепляет лицо, проникает под ворот пальто, возвращает в тело. Он стоит секунду, глядя на вход в терминал, на автоматические двери, которые открываются и закрываются, впуская и выпуская людей. Всё происходит быстро, чётко, как будто у каждого здесь есть свой маршрут, своя точка назначения, и только он движется по инерции, не до конца понимая, куда именно направляется.
Он снова достаёт телефон. Открывает чат с ней.
Пусто.
Палец зависает над экраном, но теперь он даже не пытается что-то написать. Просто смотрит, как будто от этого что-то изменится.
Ничего не меняется.
Йован выдыхает, убирает телефон и делает шаг вперёд, внутрь, в свет, в шум, в движение. Он улетает. Но ощущение остаётся с ним – тихое, упрямое, неоформленное до конца. Как будто он берёт с собой именно то, от чего пытался уехать.
Глава 17
Июнь 2011 год
Привет, дневник!
Сегодня снова после школы мы пошли ко мне с Мэги. Хотя ты же не знаешь, что мы делали это раньше. Так вот, начались каникулы и мы почти постоянно проводим время вместе у меня дома. В школе лагерь для учеников. Шум, гам, все носятся как воробьи, а мы сбежали домой, будто в тайное укрытие.
Дома было тихо. Мама на работе, папа тоже где-то. Квартира пахла утренними блинами, которые мама жарила перед сменой, и чуть-чуть моющим средством в ванной. Я поставила на стол сок и печенье, мы сели делать домашку. У Мэги почерк красивый, как будто буквы у нее сами выстраиваются в ровную стройную шеренгу. У меня же косые, кривые, как забор возле школы, который давно никто не красил. Но Мэги сказала, что мои буквы живые, будто прыгают. И я ей поверила.
Потом мы включили музыку на моем старом магнитофоне. Пленка в кассете хрипела и шуршала, но в этом шуме было что-то уютное. Мы лежали на полу на ковре с узором, похожим на теплые волны. Я закрыла глаза и представляла, что мы плывем по этому ковру-морю вдвоем, и только наш смех держит лодку на воде.
– Я буду художницей, – сказала Мэги. – Нарисую на доме возле школы большую розовую лошадь с крыльями. Пусть люди поднимают головы и улыбаются.
– А я буду писательницей, – ответила я. – И напишу такую огромную книгу, что ее нельзя будет держать в руках. Она будет лежать прямо на земле, и люди будут садиться рядом и читать.
– Тогда я нарисую к ней обложку, – Мэги прищурилась. – У тебя – слова, у меня – краски.
– Договорились!
Мы рассмеялись так громко, что соседи снизу, наверное, подумали, будто у нас в комнате поселился попугай.
Я закрыла глаза и спросила:
– А если бы у тебя было одно желание, какое бы ты загадала?
– Чтобы лето никогда не кончалось, – ответила Мэги сразу. – А у тебя?
– Чтобы ты всегда была со мной.
Мэги посмотрела на меня так серьезно и мне показалось, что она не обрадовалась. Как будто я сказала что-то, от чего нельзя отказаться. А потом ее губы дернулись в нервной улыбке и она просто кивнула.
Потом Мэги резко вскочила с пола, как кузнечик и потянула меня за собой:
– Куда ты? – недоумевающе спросила я.
– На кухню! Давай приготовим что-то вместе, – ее глаза блестели, как две голубые жемчужинки.
– Это плохая идея. У меня даже чай иногда убегает из кружки, – я боялась, что мама вечером будет ругаться за бардак, который мы точно учиним на кухне.
– Зато нам будет весело! – Мэги смеялась.
Мы достали яйца и муку. Когда я открыла банку, мука взметнулась облаком, и кухня сразу стала похожа на зимний лес. Я чихнула так громко, что Мэги чуть не упала со стула от неожиданности.
– Видишь? У нас снег в июне! – закричала она и провела пальцем по столу, оставив дорожку.
Я попыталась разбить яйцо, но оно выскользнуло из моих пальцев и упало на пол. Желток растекся липким пятном, похожим на солнце, которое упало и разбилось. Папа бы сказал, что я “криворукая”, но его с нами не было. Зато была Мэги, которая нагнулась и сказала:
– Пусть это будет на счастье. В фильмах говорят, что если что-то разбить, то это к удаче.
Мы месили тесто, и оно липло к пальцам, превращая их в белые сосульки. Когда наконец получилось вылить на сковородку, в воздухе запахло дымом и чем-то праздничным, будто на улице фейерверки. Блин вышел толстым, кривым, с обгоревшими краями, но мы ели его вдвоем, облизывая пальцы, и смеялись над чем-то так громко, что у меня заболел живот.
А потом случилось то, чего я не ожидала. Мэги взяла мою руку и посмотрела прямо в глаза.
– Твоя рука такая теплая, – сказала она очень тихо. – Я хочу, чтобы ты всегда держала меня так.
И внутри меня все заискрилось, как если бы кто-то включил гирлянду прямо в сердце. Я не знала, что можно быть такой счастливой просто от чьей-то ладони.
Вечером, когда Мэги ушла домой, я сделала рисунок нас: одну девочку с кисточкой, другую с книжкой. Мы держимся за руки, а внизу подпись: Анна и Магдалена (Мэги). Мы – навсегда.
Я уже хотела закрыть тебя, дневник, и спрятать ручку в пенал, как в голове, будто кто-то дернул за ниточку и воспоминание выстрелило. Резко, как удар.
Однажды я вернулась домой после школы без Мэги. Было подозрительно тихо. Я толкнула дверь квартиры и сразу услышала глухой шум, будто кто-то таскает тяжелый мешок по полу. В прихожей пахло перегаром и мамиными духами. Я вошла в гостиную и замерла от увиденного.
Отец тащил маму за волосы по линолеуму, как будто она была тряпичной куклой. Ее пятки скребли пол, изо рта вырывался короткий всхлип, а глаза стеклянные, испуганные. Но она почти не сопротивлялась.
– Отпусти ее! – закричала я, и голос мой прозвучал тонко, как треснувшая струна.
Я кинулась на него, ударила кулаками по его рукам, пыталась разжать пальцы. Он обернулся на меня, его глаза были налиты кровью и гневом, но такие пустые, как бутылки после пьянки. Его лицо передо мной было так близко, как в те дни, когда он учил меня резать хлеб, сворачивать журавля из бумаги или учил кататься на велосипеде. В следующую секунду я почувствовала резкую боль. Удар в щеку, за ним еще один в живот. Воздух вылетел, я согнулась, но все равно тянулась к маме, будто могла помочь.
И вдруг я заметила ее. Заколку.
Ту самую голубую, в форме бабочки, с блестками, которую мы купили весной, как “талисман на хорошие дни”. Мама тогда сказала, что с ней волосы будут блестеть на солнце. Смеялась, что мы с ней иногда будем “носить ее по очереди, чтобы помнить, что мы похожи”.
Теперь заколка лежала на полу, застряв между трещинами линолеума. Маленькая, потерянная, жалкая, как будто это было всё хорошее, что осталось от мамы. Я протянула руку, схватила её и сжала так сильно, что острые края впились в ладонь.
– Мелкая идиотка! Тоже получить хочешь вместе с мамашей? – кричал отец.
Я посмотрела на маму, она прижимала ладонью щеку и молчала. Она просто смотрела. На него. На меня. Но не двинулась. Не защитила.
А я сжимала заколку в кулаке, будто могла удержать в ней и маму, и себя, и весь наш дом, который разваливался прямо у меня на глазах.
Я не плакала. Только дышала рвано и чувствовала вкус крови во рту. Заколка нагрелась в моём кулаке, словно в ней пульсировало маленькое сердце. Мне казалось: если я её отпущу, мама исчезнет. Она просто растворится, как пар из кастрюли, и останусь только я.
Вечером, когда отец как обычно вышел на улицу курить, я сидела на кухне и пила чай. На столе догорала свечка. Мама иногда зажигала её, чтобы “убрать запах дыма”, но от этого воздух только становился тяжелее: смесь воска и табака висела в кухне, как туман.
Мама мыла посуду. Вода шумела, пена скрипела о тарелки. Я смотрела на мамины тонкие, покрасневшие от горячей воды, руки, и вдруг спросила тихо, почти шепотом:
– Мам, почему папа нас бьет? Он нас не любит, да?
Мама резко замерла, как будто ножом по стеклу провели. Потом медленно поставила тарелку на сушилку, вытерла ладони о фартук и повернулась ко мне. В ее глазах плескалась усталость, такая густая, что она будто прилипла к зрачкам.
– Он любит нас, – сказала она после паузы, даже не посмотрев на меня. – Очень любит. Просто… по-своему.
– Но он же… – я запнулась, слова застряли в горле, как косточка. – Он же делает больно.
– “Смысл любви таков – слизывать мед с шипов”, – мама вздохнула и выключила воду. – Он не хотел тебя трогать. Это всё из-за меня. Я хотела уйти от папы твоего, а он… он не может без меня. Потому и злится.
Я слушала и не понимала. Как любовь может быть такой? Зачем она нужна, если от неё остаются синяки? Но мама говорила так уверенно, будто пыталась убедить и меня, и себя.
Я прижала заколку к груди и подумала: если мама считает, что папа “любит по-своему”, значит, защищать её от этой любви – моя обязанность.
Ведь если я не буду сильной, то кто тогда?
Мама снова включила воду, будто наш разговор растворился в струе. Но я знала: с этого дня я буду стоять перед ним всегда. Даже если снова получу по лицу и в живот. Даже если очень страшно.
Глава 18
19 февраля 2025 год
Вода в раковине текла слишком горячая, но Сара не убавляла напор. Пар поднимался вверх, оседал на плитке над мойкой и размывал очертания кухни, делая её мягче, почти нереальной. Она медленно проводила губкой по кружке, хотя та уже давно была чистой, задерживалась на одном и том же месте, словно пыталась стереть не пятно, а какое-то внутреннее напряжение, которое не уходило.
Из комнаты доносился смех близнецов, глухой звук падающих игрушек, голос Милоша: спокойный, чуть усталый, но тёплый. Он что-то им объяснял, и в его интонации была та самая мягкость, за которую она когда-то в него влюбилась.
Сара закрыла глаза на секунду, вслушиваясь в этот звук, и вдруг поймала себя на странной мысли: раньше ей казалось, что этого достаточно. Что вот это – дом, дети, вечер, его голос – и есть стабильность. А теперь внутри всё чаще появлялось ощущение, будто они живут рядом, но не вместе. Как будто между ними возникло пространство, которое никто не заполняет, потому что оба устали.
Она выключила воду и вытерла руки как раз в тот момент, когда Милош зашёл на кухню, опираясь плечом о косяк.
– Ты сегодня какая-то тихая, – сказал он, глядя на неё внимательнее обычного.
Сара чуть усмехнулась, но в этом звуке было больше усталости, чем лёгкости.
– Я всегда такая.
– Нет, – покачал он головой. – Ты либо говоришь без остановки, либо молчишь… и тогда точно что-то случилось.
Она посмотрела на него, чуть прищурившись, будто не ожидала от него такой точности.
– И как ты думаешь, что же случилось?
Милош на секунду замялся, почесал затылок, как делал всегда, когда не знал, как правильно сформулировать мысль.
– Что-то… с нами, – сказал он наконец. – Как будто мы идём куда-то не туда.
Сара отвернулась, взяла полотенце, хотя оно ей уже было не нужно.
– Мы просто устали, – тихо сказала она. – Это нормально.
– Может и нормально, – он сделал шаг ближе, но остановился, не зная, куда деть руки. – Но мне как-то… не нравится это “нормально”.
Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, словно собираясь с духом.
– Слушай… я тут подумал… – начал он и сразу же замолчал, будто сам себя остановил.
Сара посмотрела на него внимательнее.
– Что?
Он усмехнулся коротко, неловко.
– Да звучит тупо.
– Говори.
Он отвёл взгляд, потом снова вернул его к ней, уже чуть более уверенно.
– Может… ну… это… как его… – он замялся, подбирая слово, и от этого выглядел почти растерянным. – К психологу сходить.
Сара не сразу ответила. Она просто смотрела на него, словно проверяя, не передумает ли он сейчас, не отшутится ли.
– В смысле… вместе? – уточнила она тихо, и в голосе уже дрогнуло что-то живое.
– Ну да, – он пожал плечами. – Типа… семейная эта штука. Я не знаю, как это называется нормально.
Он усмехнулся снова, но уже мягче.
– Просто… мне кажется, мы как будто рядом ходим, но не разговариваем нормально. Мало времени вместе, мало… – он замялся, чуть опустил взгляд, – мало трогаем друг друга.
Он поднял на неё глаза.
– А я не хочу так дальше.
В его голосе не было пафоса, не было красивых слов. Только простая, почти грубая честность, от которой у Сары что-то сжалось внутри, и слёзы вдруг сами покатились по щекам.