Свет небесной тоски. Избранное. Издание 2-ое, переработанное.

«Намерзает на лужи заря…»

Намерзает на лужи заря И сухой желтизной янтаря Полыхает меж серых колдобин. По дороге вдоль жухлых лугов Ты проходишь под хруст каблуков, Вечереющей туче подобен. Да и как здесь лицом не темнеть, Если сердце успело сгореть И развеяться пеплом листвяным, И теперь до конца, до креста Жжёт такая внутри пустота — Вусмерть пей, не становишься пьяным. Неспокойно без всякого дна, Даже если и вера дана В трубный дым и горбатый ольшаник. Не приветят у тёплой избы, Ибо видят, что вихрей столбы Носит в теле безропотный странник. И покаяться некому, брат, — Осквернённые церкви летят В ту же бездну без дна и покрышки, А под рёбра проломленных крыш Только филин да звёздная мышь, Словно черти, скользят без одышки. Намерзает на лужи заря, И по хрустким следам ноября Вскачь ударит декабрьская вьюга, Но и этих копыт холода Прометелят внутри без следа, Раз сорвался ты с Божьего круга. 1991

«А вещи совсем не зловещи …»

А вещи совсем не зловещи — И хрупки они, и легки. Возьмёшь их тихонечко в клещи — То щепки летят, то куски… Ударил дробительный молот По грозной чугунной стране, — Стоишь ты почти что по ворот В расколотом том чугуне. Забыть о присяге и долге?.. Что толку, хоть чёрт тебе брат! Чугунные эти осколки И в теле болят и знобят. Другим её гибель восславить Сквозь ненависть или любовь, А мне б лишь осколки расплавить, Металлом не выстудив кровь. 1992

БОБЫЛЬ

Вот первая и бледная звезда Зажглась на сумеречном небосклоне, Но облака, скругляясь в глыбы льда, Всё падают в закатные ладони. Прошли его счастливые года, Промчались, разметав хвосты, как кони, Лишь глухо плещет стылая вода, Что он везёт на саночках в бидоне. И снег скрипит, и боль его хрипит В душе, сожжённой, как туберкулёзом: В избе в кроватке доченька не спит, Жена не шьёт и печка не горит, Лишь старость одиночества глядит На стёкла, просолённые морозом. 1992

«Если что-то во мне есть хорошее…»

Если что-то во мне есть хорошее, То оттуда, где в скрипе телег Вслед за тёплой вишнёвой порошей Гордо падает яблонный снег, Где молодки идут с коромыслами, И в бадейках речная вода Так чиста, как ребячья искренность, Как отроческой веры года. Это всё уже прахом рассыпалось И бурьяном густым заросло, Лишь белеет печальная жимолость Там, где раньше стояло село. Да на старых берёзах по-прежнему Гнёзда вьют молодые грачи, И портретик товарища Брежнева Из дупла угловато торчит. 1992

«Это всё намного проще…»

Это всё намного проще, Чем казалось до сих пор: Надо просто через рощу Выйти прямо на бугор; Покреститься, поклониться На четыре стороны И шагнуть, и птицей взвиться В синий посвист вышины… Ну а если слишком грешен И темна твоя звезда, Там внизу, среди орешин, Примет чёрная вода. 1992

«Он вернулся на землю, пошёл по земле…»

Он вернулся на землю, пошёл по земле; Загудели ристалища улиц, И разъятые формы очнулись в золе, Как знакомые души вернулись. Телефонные трубки влетали в дома И сгорали в неистовом звоне, А бесстрастные люди сходили с ума, Обжигая о вечность ладони. На кровавых культяпках ползла нищета; С пыльных окон решётки срывая, Выбегали блаженные, пену у рта Его светлой полой утирая… И, покорная Слову, раздвинулась твердь, И повёл всех к зениту от края, А в неоновом варварстве корчилась смерть, На бетонной земле умирая. 1992

«За дождями рябыми осенними…»

За дождями рябыми осенними, За бурьянами стылой земли Есть изба с золотым оперением, Что сверкает коньком издали. В той избе, высока русокоса, В сарафане с узорной каймой, Смотрит девушка в пёструю осень, Как ромашковый цвет полевой. И, тоскуя о суженом милом, Над сосновым теплом половиц На льняном на холсте белокрылом Вышивает невиданных птиц. Когда гибкая верба весенняя Озарит позолотами сад, Эти птицы сверкнут оперением И за милым дружком полетят… Я хожу тротуаром простуженным При ущербной и блеклой луне. Почему эта дума о суженом Никогда не была обо мне? 1993

СОН

Вдруг в морды лица превращаются, А морды рожками кончаются, И бьют мохнатые хвосты По обступающему ельнику, — Идут, ведут меня подельники, Глаза их кровью налиты. Как я попал в компашку экую? Смотрю, никак не докумекаю: Из под копыт их брызжет мох, И босоногий след мой глупенько Среди копытных ямок лупится… Неужто мой удел так плох? Но тишь окрест, как сон величества, — Не докричишься, не докличешься До егеря и лесника. Туман рассветный рвётся ватою… Куда ведут меня проклятые? А я-то верил: смерть легка. Стучат хвосты, копыта чавкают, А пасти безобразно гавкают И когти лап скребут кору… Так вот чьих душ любил я вольницу! Так вот с кем пиво пил я в горницах И целовался на пиру! 1993

«По бледной дороге…»

По бледной дороге ночью тёмной в лунном сиянии движутся тени. А за тенями движутся люди, лица до глаз прикрыты шарфами. Тени — водители, люди — воители мрачного образа, чёрного знамени, — коль попадёшься им на дороге, горло разрежут от уха до уха. Спрячься, путник, в кустах придорожных, Богу молись пребыть незамеченным! Тени собаками нюхают воздух, в три шестёрки пылают созвездия. 1993

Я И ОНА

Где вечер грубо перечёркнут Трамвайным грохотом и гулом, Живу я маленький и в чёрном, Забившись в дымный переулок. Заря свисает на балконы И мутно розовеют стёкла. А у неё есть две иконы И путь непрочный в небе блёклом. Она стирает гарь с божницы, И у меня коптит лампада. Знать, оба мы вольны, как птицы, Живущие в глубинах ада. 1995

«Осенний человек идёт сквозь зиму…»

Осенний человек идёт сквозь зиму: Шуршит неутеплённое пальто, Рыжея, мельтешат полуботинки, И пар над непокрытой головой Встаёт, как дым над поздним теплоходом. Спеши, беги, осенний человек, Надейся, что догонишь уходящий Декабрь и к Рождеству сумеешь Одеть себя в пристойные меха Или, по крайней мере, в вечный ватник. Хотя, возможно, всё совсем не так — Сквозь низкий день, сквозь сумерки моторов Шёл вовсе не осенний человек, Напротив человек вполне весенний, На повороте зиму обогнавший. 1995

МЫСЛЬ

Человек нёс мысль тяжёлую, как пятиметровое бревно, и умер… Мысль лежит поперёк дороги, ждёт, кто бы её подобрал. Одни переступают через мысль и идут дальше; другие спотыкаются о мысль и идут дальше; третьи присаживаются на мысль отдохнуть и идут дальше; четвёртые безуспешно пытаются поднять мысль и идут дальше — все в пустоту, ибо куда ещё можно придти без мысли. А тот, кто её нёс, усмехается, глядя с небес: «И вы-то считали меня бездельником…» Лежит мысль поперёк дороги, ждёт. 1995

ВОСПОМИНАНИЯ

Душа, как улитка, высовывается из раковины горя, Щупает рожками насколько опасен мир, Испуганная шершавостью травы, скрывается вскоре В своей самой лучшей из квартир. А что?.. Хоть и тесно, но не то, что ветер, Даже свет не касается нежных тканей, Лишь разматывается, как шарфик с петель, Ворсистая нить воспоминаний. Вот здесь, у реки, ты сказала: «Любимый!», И Млечный путь развивался над нами, как хвост летящей кобылицы… Вон там, у оврага, мы целовались, а мимо Неслись маленькие юркие птицы. Вдруг ястреб с неба бросился в стаю, Но стрижи не побежали, развернулись в атаке И когтистый хищник, от них улетая, Был смешон, как поджатый хвост собаки… Да, мы — не стрижи, мы спасаемся поодиночке, Из гиблой бездны взывая к Богу. Тем более, что нет ни сына, ни дочки, А чёрная кошка обид перебежала дорогу… Высовываю рожки — дождик, зябко, Июнь весь в циклонах, как жизнь в потрясениях… Ползу в своём домике на шершавой лапке В обещанное кем-то спасение. 1996

ПРОЩАНИЕ С СИТЬЮ

Течёт беззвучно Сить, качая облака; В прибрежных камышах щебечут камышовки. Вода реки чиста, слеза любви сладка, Но горек день разлук и бег без остановки. Опять я ухожу с цветущих берегов В другой почти что мир, где дым да камень зяблый, Затем, что пуст мой стол, затем, что худ мой кров, Затем, что слаб мой дух и мышцы мои дряблы. Не удостоен я жить вечно при тебе, Слагатель хмурых слов, творитель тусклых песен, Но ты — как главный нерв во всей моей судьбе: Лишь выдерни тебя и сердце моё треснет. И в этот миг, когда закатный красный луч, Как княжий стяг, глядит в зеленцынский наш омут, Я поклонюсь тебе с твоих обрывных круч, Чтоб в самый мерзкий час тебя любить и помнить. 1997

РАЗВЕДЧИК

— Я мальчишкой мечтал о славе и о подвиге на виду, а теперь вот на переправе под бордюром лежу и жду. Сыплют «духи» и сыплют наши над рассветным мостом свинцом… И лежу я с мечтой о каше перед самым, может, концом. Да, о пшёнке из русской печки, в плошке вытомленной простой, о распаренной той, о млечной, с хрусткой корочкой золотой — доставала её мамаша из печи на исходе дня. Как вкусна была эта каша! И неведомо где Чечня… Батальонные миномёты хором гавкнули по мосту! Не дойти мне до нашей роты, закопавшейся в высоту. 2000

«Словно зыбкий мотив…»

Словно зыбкий мотив из лукавой пьески Верлена, в круглых волнах залив и на берег бегущая пена. А июльский закат тонкой струйкой стекает сквозь тучи в донца глаз, что глядят на меня по-крапивному жгуче. Чайки волны взрывали и вновь возносились высоко… Это где-то в начале и очень далёко, далёко. И змеиные прядки волос на ветру трепетали… И года в беспорядке потом без неё пролетали. 2000

ЗОЯ КОСМОДЕМЬЯНСКАЯ

«Фанатик, — так её теперь назвали, — зомбирована, Сталину верна…» Она ж об этом думала едва ли, лишь верила, что за спиной — страна; что, грудь подставив под нацистский молот, она спасает общий русский кров… Шипите, гады… Рядом со Сцеволой ей памятник отлит огнём веков! 2000

1960-ЫЕ

О, дух годов шестидесятых, ты — вкус китовой колбасы и репродукторов раскаты о птицах звёздной полосы! Ворвался в дом наш телевизор и мир расширился для глаз, любой кумир стал грозно близко: Стрельцов, Альметов — вижу вас! Росли дома, росли заводы вокруг и в тундровой дали, и очереди за водкой во дни получек всё росли. В тени дворов на лавках тесных и вдоль канав, где трав приют, ругал безмозглость власти честно подвыпивший рабочий люд; и в гранях стопок толстопузых над хлебом, килькой и лучком уже зиял всего Союза сверхтектонический разлом. 2001

ЗЕЛЁНЫЙ СНЕГ

Зелёный яркий снег на мартовском закате… Такой живописать и Левитан не смог, Но он в моей душе горит лет двадцать пять уж, Зелёный яркий снег меж санных двух дорог. Вокруг поля желты, оранжевы, багряны, И только там, куда спешу я на ночлег, У сизого села, как райская поляна, Как бильярдный стол, — зелёный яркий снег. Где зелень ты нашло, багровое светило, Чтоб сказкой оплести привычную тропу?.. Что было в те года, давно перезабыл я, — Зелёный яркий снег никак не разгребу. Я видел цвет морей, тайги, степей, пустыни, Я видел цвет небес сквозь реактивный бег, Но ближе мне всего, оттуда и доныне, У дедова села зелёный яркий снег. 2001

БАЗАР

Базар, осенний твой искус Сильней искусства вечных муз! Вот дыню я беру в ладони И сердце скачет, словно пони, Азийский дух поёт в груди Нежней газелей Саади. Там сочных персиков пушок Невинностью девичьих щёк Влечёт. Свидетельствуй, о, небо — Румяна так одна лишь Геба! Здесь виноград в лучах горит Очами царственной Лилит. Со скрипом колются арбузы, Зелёно-красные медузы. И слаще самых тайных дум Янтарный светится изюм… Вокруг грозовый разговор Купцов и продавцов природы Гремит, как Баха тронный хор, Как ропот бранного народа. Всего хочу, всего куплю: Прозрачных груш и тучных яблок, Петрушки стружкой по рублю, Брусник и клюкв в росе прозяблых… Мой неподъёмный аппетит Красоты мира поглотит! 18.08.2001

КОФЕЙНЯ

Кофейни зимней запах талый шибает в нос за три квартала. И нос стремительно влечёт в источник запаха народ. Причмокивают сладко двери, впуская нас в духмяный терем. А там причмокиваем мы, ломая у витрин умы над дивной россыпью искусов: но что же выбрать — всё тут вкусно?! Бисквиты пышные тортов в узорах кремовых цветов. Пирожных маслянистый лес сверкает радугой небес. Девчушка требует эклер, а брат — суфле. Пенсионер взял заварные, два с грибками… А кофе — сорок видов в раме! Слюной сочится каждый рот, забыты хлопоты забот. Плывёт над чашками дымок, смеётся в нём кофейный бог. 21.08.2001

КОЛБАСНЫЙ РЯД

Колбасный ряд: красно горят Сквозь холодильные витрины, Как ляжки зяблые наяд, Колбас лежачие куртины. Варёных бело-нежный жир, Полукопчёных блеск, услада И вдохновение транжир — Мясные пенки сервелата. Ползут сосисок поезда, Сарделек сытые удавы. В венцах торгового труда Над ними павы величавы Грамм в грамм орудуют ножом, Над гирей празднуя победу. К ним вьётся очередь ужом Крутых фанатов мясоеда. О трепещи, ужасный бык, Гляди в грядущее с опаской, Хотя твой рог грозней, чем штык, Я проглочу тебя колбаской! И с жалким ужасом с небес На нас взирает царь Зевес. 01.09.2001

«Тёмные костюмы, белые рубашки…»

Тёмные костюмы, белые рубашки, Галстуки с полоской, мягкие подтяжки — Племя молодое, в голове компьютер Пристально считает баксы и минуты. Выросли, вписались в офисы и банки, Не берут их стрессы, не страшны им пьянки; Сто синиц поймают, выставят на торги — Журавля из клетки прикупив в итоге. «Ауди» и «форды», туры и квартиры, Выхолены жёны, в мраморе сортиры, Брендят по-английски, словно джентльмены… Мы остались сзади, мы — несовременны. Мы им вдоль обочин глупо голосуем, А они прут мимо, истово газуя — Ровная дорога в фар холодном свете… Это наша гибель. Это наши дети. 2001

ЖЕНЩИНА

Море ночи волн седые гривы Гонит сквозь черёмуховый чад… В женщине, расплывшейся заливом, Хорошо плескаться по ночам! Плыть, качаясь на волнах неспешных, И нырять с азартом в глубину, Прикасаясь телом многогрешным К тёмному таинственному дну, Чтоб потом в ликующей истоме Целовать вспухающий живот, Слушая, как белой птицей в доме Женщина воркует и поёт! 2001

«Скребя «жиллеттом» заросли щетины…»

Скребя «жиллеттом» заросли щетины мужчиной себя чувствует мужчина любой — и безнадёжный импотент, и трус, и подкаблучник-постамент. Светясь, лицо рождается из пены, как будто Буратино из полена, и вдохновенный блеск встаёт в глазах, подобный блеску нимбов в образах. Журчит воды смесительный родник и в зеркале уж не лицо, а лик, отмеченный высокой тенью думы, — он требует парижского парфюма. Под лик надет костюм, плечист и строг, готов к нисходу элегантный бог, который застывает вдруг пред дверью, чтобы губам придать ухмылку зверью. 2001

ГЛАС НАРОДА

Где брежневских времён пивные кружки, гранёные бока, большие дужки, — четыре пальца прочно входят в них, — по кромке можно стукать воблой медной, не заструятся трещины победно, — о, где они?! Не вижу их в живых. Теперь приносят хрупкие бокалы, как будто мы пардонистые галлы, — чуть сжал в горсти и пиво потекло… А если драка вспёсилась по пьянке, что толку в лоб бить — от бокала склянки, а лоб и не почувствовал стекло. Или ещё подлее вводят моду: пивко даруют в пластике народу, пластмассой убивая весь букет ячменных вкусов, солодовой лени и сладких взрывопенистых мгновений… Такое пиво — янки на обед! Или другое извращенье вкуса: вам вместо воблы тащат чипсы… Гнусно от этих прохиндеющих свобод! «Верните старые пивные кружки, гранёные бока, большие дужки!» — единогласно требует народ. 2001

«Старого квартала диоген…»

Старого квартала диоген греется у дома на скамейке. Штукатурка падает со стен, пропиты последние копейки… Впрочем, есть картошка, сухари, пенсия грядёт через неделю. — «Нет, что ты, милок, не говори, а народ-то русский, как Емеля, — надо, чтобы щука помогла или, скажем, скатерть-самобранка. Что копить деньгу через дела? Вырастут детишки — спустят в пьянках! Вот возьмём Гордеева Фому…» Трудно спорить мне с тобой, философ, я и сам лет тридцать не пойму, что в нас от варягов, что от росов: викингов прямые паруса, распростёртость азиатской лени и царьградских гимнов небеса — всё смешалось в сонме поколений. Потому-то и не преклоню перед чуждым идолом колена! Я и сам на этот мир смотрю с ласковой усмешкой Диогена. 2001