Черные приливы Сисайда

Майлз Голдман, юридическая служба фонда Блэквуда».

Я перечитала сообщение три раза. Слушание. Лишение прав. Мои показания.

Все, что мы делали все эти месяцы — все разговоры с миссис Вэй, все визиты в приют, слезы, все отчеты, которые я писала, — это вело к этому моменту. К суду. К тому, что у Скарлетт появится шанс на новую жизнь.

И к тому, что ее мать... потеряет все.

Я знала, что это правильно. Знала, что миссис Вэй не защитила дочь, не остановила мужа, не смогла дать ребенку безопасность. Знала, что Скарлетт нельзя возвращать в тот дом. Но сердце все равно сжималось.

Она мать. Какая-никакая, но мать. И я собиралась дать показания против нее.

Я набрала ответ Майлзу.

«Спасибо за информацию. Я готова дать показания. Можем созвониться сегодня вечером, после шести. Сообщите удобное время».

Отправила и замерла. Телефон пиликнул почти сразу.

«Отлично. В шесть тридцать позвоню. Спасибо, мисс Лорин».

Я убрала телефон в карман и посмотрела на класс. На доске остались примеры, которые мы сегодня решали. На одной из парт валялся забытый ластик — тот самый, которым Зои делилась с Лиамом.

Через несколько часов я буду говорить с юристом о том, как спасти одну маленькую девочку. А пока — нужно было готовиться к следующему уроку.

Вечером, сидя на кухне с чашкой чая, я ждала звонка Майлза. Эмили ушла гулять по городу — сказала, что хочет «прочувствовать атмосферу этого забытого богом места». Мы договорились встретиться позже.

Телефон зазвонил ровно в шесть тридцать.

— Мисс Лорин? Майлз Голдман. Спасибо, что согласились поговорить.

— Здравствуйте, Майлз. Я слушаю.

— Итак, ситуация следующая. Слушание назначено пятое января, десять утра, в окружном суде Астории. Ваше присутствие, как я уже говорил, желательно, но не критично. Однако ваши показания — критичны.

— Я понимаю.

— Я подготовил примерный список вопросов, которые вам могут задать. Также возможно, что адвокат миссис Вэй попытается дискредитировать вас как свидетеля. Будут спрашивать о ваших отношениях с мистером Блэквудом, о его финансировании, о том, не было ли у вас личной заинтересованности.

Я сглотнула.

— И что мне отвечать?

— Правду. Что вы заметили следы насилия, что сообщили об этом школьному психологу, что миссис Вэй не предприняла действий. Остальное — не их дело. Если будут давить, скажите, что ваши личные отношения не имеют отношения к фактам, которые вы наблюдали как учитель.

— Хорошо.

— Еще один момент, — голос Майлза стал чуть мягче. — Мистер Блэквуд просил передать, что он готов прилететь, если понадобится. Говорит, что тур может подождать.

У меня защипало в глазах.

— Скажите ему... скажите, что не надо. Я справлюсь.

— Передам. Тогда до января. Я пришлю вам все документы на почту. Если будут вопросы — звоните в любое время.

— Спасибо, Майлз.

Мы попрощались. Я положила телефон на стол и долго смотрела в одну точку. Потом взяла его снова и написала моему Дориану.

«Приветик! Сегодня был суматошный день. Как ты? Если будет время, напиши».

Теперь телефон вибрирует от звонка Дориана по видеосвязи.

Какой он красивый, когда сонный. Притягивает к себе сразу же.

— Привет, детка! У нас разница в 16 часов. Давай созваниваться приблизительно в такое время?

Боги. Ну до чего же он милый!

— Да, было бы здорово. Ты готов к завтрашнему концерту?

— Ох, да, но есть какой-то мандраж. Не могу понять, с чем он связан, такого со мной не бывает, — вздыхает Дориан. — Ладно, расскажи о своем дне. Как он прошел, дорогая?

Я заметила, как быстро он перевел тему. Слишком быстро. С каких это пор? Будто не хотел говорить о своем состоянии, что его тревожит.

— Дориан, — я прищурилась. — Ты только что спросил про мой день, но сам не ответил. Что с тобой?

Он помолчал секунду, потом усмехнулся, но не привычно — легко, устало.

— Я действительно не понимаю свое состояние. Это очень странно. Раньше я не переживал о концертах. Такое непонятное предчувствие, как будто может что-то произойти.

Я немного наклоняю голову и улыбаюсь.

— Милый, не бери в голову. Концерт пройдёт отлично. Я в этом уверена. Не давай этим мыслям загонять себя в угол.

Теперь я вижу эту умопомрачительную улыбку.

— Как скажешь, детка. Теперь твоя очередь.

Я начала рассказывать. Про урок Зои и Лиама — как они разругались, а потом помирились, и Зои даже дала ему ластик, когда тот потерял свой. Говорила о том, что сегодня первый раз за неделю никто не забыл сменку, и я успела пожалеть, что похвалила их раньше времени, потому что к концу дня все равно нашлись те, кто перепутал кроссовки. Про игру в вышибалы на большой перемене — Хэнк случайно разбил стекло в коридоре, пришлось вызывать уборщицу, а он стоял красный, как помидор, и обещал, что его папа все починит.

Я говорила и говорила, перескакивая с одного на другое, и Дориан слушал, иногда улыбался, иногда качал головой. Я не сказала ему про кухню. Не потому, что хотела скрыть. Просто не хотелось, чтобы он переживал из-за этой ситуации.

А мой гитарист, как будто прочитал мои мысли.

— А ты почему о кухне не сказала, Мейв? — ухмыляясь, спрашивает Дориан.

— Потому что ты бы снова стал решать этот вопрос. Я не хотела тебя втягивать в это, чтобы ты сильнее переживал за меня на расстоянии. Я решу этот вопрос сама.

Мой мужчина выглядит немного озадаченным. Но я не могу перестать смотреть в его глаза изумрудного цвета с желтыми бликами

— Нет, Мейв, я должен решить, потому что это сделала моя сестра. Она хорошо зарабатывает, не настолько, чтобы покрыть расходы в ремонте, точно так же как и ты. Я сам все решу. Тебе не о чем беспокоиться.

— Бесполезно с тобой спорить, да?

— Абсолютно точно.

Подмигивает мне Дориан.

— В твоей спальне Эмили оставила пачку денег для ремонта, как она мне сказала, оставь их себе, просто на расходы, а я решу вопрос с ремонтом.

Ой, я даже не заметила этого. Я, если честно, даже не думала о предстоящем ремонте, потому что пока не было времени это обдумать. Можно было бы и позже это сделать, наверное.

— Спасибо, что волнуешься, — сказала я, и он кивнул, не став развивать тему.

Потом он перевернул камеру и начал показывать свой номер. Люкс, конечно, куда без этого. Все аккуратное, стильное, в серых и бежевых тонах — чувствовалась рука человека, который привык к комфорту, но не выносит лишнего визуального шума. Из прихожей открывался вид на гостиную с большим диваном и стеклянным столом, а дальше — спальня с огромной двуспальной кроватью, застеленной белоснежным бельем. Все идеально. Стерильно. И совсем не похоже на наш дом в Сисайде.

Дориан прошелся по комнате, показал гитару, прислоненную к стене, блокнот с какими-то записями на тумбочке, бутылку воды. Потом подошёл к окну, и камера выхватила широкую улицу с неоновыми вывесками, которые еще горели, несмотря на утро. Токио просыпался.

Мы попрощались. Я смотрела на погасший экран, потом на потолок с черными пятнами копоти, и улыбалась. Сама не знаю чему. То ли тому, как он морщил нос, когда говорил про мандраж. То ли тому, как уверенно заявил, что все решит сам или просто тому, что он есть. Где-то там, за океаном, сонный, взъерошенный, с этими своими изумрудными глазами, которые даже через экран заставляют сердце биться чаще.

Я поймала себя на мысли, что еще несколько месяцев назад я даже не знала его имени. А сейчас сижу на диване в выгоревшем свитере, слушаю, как за окном чирикают птицы, и согласна на любую авантюру. На переезд. На год ожидания. На то, чтобы каждый вечер подстраиваться под шестнадцать часов разницы. Странно, наверное. Или нет. Наверное, это и есть то самое, когда человек становится не частью жизни, а самой жизнью. Когда не представляешь, как это было раньше — без его голоса по утрам, без его дурацких комплиментов, без этого чувства, что ты не одинока, даже когда одна.

Глава 26

ДОРИАН

Япония буквально поглотила нас. Токио и Иокогама остались позади. Два концерта и два солдаута. Наши фанаты приняли нас так, будто мы здесь выступали каждый год — с теплом и трепетом. После концерта в Токио у меня невероятно гудели пальцы, болело горло, но улыбался, когда Сайлас сказал:

— Ты сегодня разорвал сцену.

Я действительно выложился на полную, как и моя команда.

В Иокогаме зал был поменьше, но нам не помешало оторваться с нашей аудиторией и подарить ей радость от нашего прибывания. Кто-то из фанатов повесил большой плакат, в котором говорилось о любви к Люциану, увидев его, скрипач долго смотрел в ту сторону, а потом отвернулся, сделав вид, что проверяет скрипку. Я тогда подумал: интересно, он вспомнил Зару или кого-то другого. Но спрашивать не стал.

Нам подарили столько подарков. Мы не ожидали такого наплыва. Даже предположить не могли: огромное количество портретов, футболок с национальными символами страны, украшения и многое другое. Это вызывает приятную скованность в груди. Мне важна наша аудитория не смотря на то, что при ней я проявляю себя циником.

Сейчас мы в Сайтаме. Город-спутник, огромный зал, двадцать две тысячи мест. В гримерке пахнет кофе и какими-то местными сладостями, которые притащил Сайлас и теперь пытается засунуть всем в руки — рисовые лепешки с бобовой пастой, завернутые в листья бамбука. Я попробовал одну, пока настраивал гитару. Приторно. Слишком сладко для меня. Заливаю в себя два стакана воды. Эффект после нее отличный — избавляет от приторности.

Моя черно-коричневая гитара настроена. А себя мне приходится настраивать чуть дольше, чем обычно. Только начало тура, но чувствую себя развалившимся зданием. И все из-за Мейв.

Да, мы постоянно на связи. Но постоянно — это громко сказано. В основном обмениваемся короткими сообщениями. Мы стараемся ловить часовые пояса друг друга, но за полторы недели получалось редко. Иногда я пишу ей в три ночи по местному, зная, что у нее там одиннадцать утра, и Мейв отвечает через минуту. Такое впечатление, как будто телефон не выпускает из рук, но доказать этого не могу. Иногда Мейви пишет перед сном, а я просыпаюсь и каждый раз проверяю смартфон.

Я получаю от моей девушки кучу фотографий. На днях она была у Скарлетт в приюте. На отправленной фотографии рыжеволосая девочка держит в руках рождественский подарок — набор пазлов и несколько книжек, которые Мейв выбирала, наверное, полдня. Я счастлив видеть Скарлетт с настоящей улыбкой на лице. Рассматривал эту фотографию дольше, чем нужно, мне понравилось, как Скарлетт прижимает к себе коробку с пазлами, как свет падает на ее милое личико. Мейв написала: «Моя милая и ранимая девочка заплакала и сказала, что это лучший подарок в ее жизни». Я подумал, но не сказал ей: «Ты — лучшее, что произошло в жизни малышки».

А еще они гуляли по Астории. Соцслужбы впервые дали разрешение, и Мейв написала об этом так, будто выиграла в лотерею. Текст был длинный, сбивчивый, наполненный восклицательными знаками — это на нее не похоже, она обычно спокойнее. «Скарлетт держала меня за руку всю дорогу. И смеялась. Я так ее люблю». Я перечитал это сообщение раз пять, прежде чем убрать телефон. Представил их: Мейв в своем длинном пальто, которое ей немного велико, Скарлетт в вязаной шапке, идущую рядом, доверчиво сжимающую ладонь моей Мейв. И почему-то стало спокойнее.

Завтра Рождество. В Японии отмечают этот праздник, но не так, как в Штатах. Здесь важнее Новый год. Но на улицах уже горят гирлянды, украшены парки, люди носятся с огромными пакетами подарков. И меня раздражает, что впервые я его встречу вдалеке от любимого и близкого человека.

У нас в гримерке тихо, только слышны гул вентиляции и голоса за стеной. Я смотрю на телефон, наверное, миллионный раз. Она не написала сегодня. Вообще. Ни одного сообщения. Ломает ли меня? Ужасно, даже глаз дергается от ожидания.

— Может, устала, — бормочу себе под нос, проводя пальцами по струнам. Надо бы подтянуть, но руки не слушаются. — Работа, Скарлетт, эти бесконечные отчеты.

Сайлас подходит с кружкой кофе, протягивает.

— Держи. Ты слишком много думаешь, бро.

Я посмотрел на него снизу вверх.

— Ничего с этим поделать не могу.

Я беру чашку, делаю глоток. Кофе горький, слишком крепкий. То, что нужно перед концертом. Но сегодня почему-то не нравится. Я ставлю чашку на стол, смотрю на темную жидкость. Меня чертовски раздражает эта ситуация с молчанием, потому что не могу просто взять и позвонить ей прямо сейчас из-за нашего выхода. Сильно напрягает, что вообще об этом думаю, когда должен настраиваться на концерт.

Кладу телефон на стол, беру гитару. Проверяю строй. Все в порядке. Кроме меня.

Сайлас снова смотрит на меня, но молчит. Только кивает в сторону выхода. Мы знаем друг друга достаточно, чтобы обходиться без лишних слов. Он видит, что со мной что-то не так. Спросит позже.

Выхожу в коридор. Там уже суетятся техники, кто-то что-то кричит, проверяет микрофоны. Провода к нашим инструментам. Свет на сцене слепит. Люк стоит у стены, закрыв глаза, пальцы бегают по воображаемому грифу — он всегда так делает перед выходом, разогревается. Сайлас хлопает его по плечу, и они движутся к сцене. Я слышу гул зала — тысячи человек ждут нашего выхода. Обычно это поднимает адреналин. Сегодня — давит.

Я иду последним. Комок тревожных мыслей крутится и крутится, продолжая сводить меня с ума. Я не нытик, просто боюсь ее потерять. Удивительно, что она стала наиблизжайшим человеком в моей жизни.

«Устала, — думаю я. — Просто устала».

Выхожу на сцену. Свет бьет в лицо, зал взрывается криками. Я поднимаю руку, здороваясь, ищу глазами место, где обычно стоит Сайлас, чтобы дать отмашку. Играем. Все как всегда. Сайлас отсчитывает ритм, и мы начинаем. Первый аккорд — как удар, как выдох после долгого ныряния. Тело работает на автомате: пальцы бегут по струнам, я двигаюсь по сцене, как делал это тысячи раз. Но внутри — какая-то странная раздвоенность. Я здесь, на сцене, перед огромным количеством людей, и одновременно там, в Сисайде, на кухне, где пахнет ее травяным чаем.

Мы играем, песня за песней, зал раскачивается, люди поднимают телефоны, огни вспыхивают тысячами маленьких солнц. Я иду к краю сцены, приседаю на корточки, чтобы быть ближе. Многие протягивают руки, хватаюсь за одну из них, и толпа взрывается снова. Некоторые плачут. Надеюсь, от счастья. Я рад, что могу тронуть души людей через песни.

После очередной песни подхожу к микрофону. В зале шум стихает, медленно, волнами. Люди чувствуют, что сейчас будет что-то важное.

— Эта песня, — говорю я, и голос звучит хрипловато, не так, как обычно. — Я написал ее для одного важного человека.

Пауза.

— Моя девушка сейчас очень далеко. Но я знаю, что она меня услышит в любой точке мира, пока пою о ней.

Сайлас начинает медленный ритм. Я беру первый аккорд, и зал затихает совсем. Песня льется мягкими нотами, я почти не контролирую свой голос. Я пою о том, как она смотрит на меня, как смеется, запрокинув голову, как очаровательно она выглядит, когда восхищается милыми вещами.

В середине песни я закрыл глаза. И видел только картинку из Сисайда: как Мейв сидит на кухне в моем свитере, который сел после стирки. Как перебирает мои ноты, рассматривая их, хотя ничего в них не понимает. Как засыпает на диване с книгой в руках, и я укрываю ее пледом, а она улыбается во сне.

Я открываю глаза. Последний аккорд затихает, и на секунду наступает абсолютная тишина. А потом — взрыв. Овации, крики, свист. Люди встают. Я смотрю в зал, в этот лес рук, и понимаю, что никогда не играл эту песню так, как сегодня. Я киваю, благодарю, отхожу к Сайласу. Он молча хлопает меня по плечу. Люк подходит ближе, смотрит странно — не осуждающе, нет. Как будто понимает.

— Хорошо сыграл, — говорит он тихо, чтобы не слышали другие.

Гримерка отвратительно пахнет нашим потом в перемешку с остывшим кофе. Я сижу на диване, перебираю струны — уже без надобности, просто чтобы занять руки. Сайлас, выпустив волосы и хвостика, развалился в кресле, вытянув ноги, в одной руке телефон, в другой — остатки рисовой лепешки. Если честно, мне тоже есть хотелось невероятно. Люк стоит у зеркала, протирает скрипку мягкой тряпкой, движения медленные и размеренные. Такое ощущение, как будто погрузился в транс.

— Родители хотели приехать, — говорит Сайлас, не отрываясь от телефона. — Но отец ногу сломал. Теперь сидит дома, злой, мать говорит, что он достал ее своими придирками. Так что Рождество отменяется.

— Сочувствую, — бросает Люк, не оборачиваясь.

— Да нормально. Они приедут позже, когда оклемается. А я пока с вами, бездельниками, отмечу.

Я усмехаюсь. Сайлас всегда умеет превратить любую историю в шутку, даже ту, где его отец со сломанной ногой сидит и тоскует по сыну.

— А ты, Люк? — спрашиваю я, откладывая гитару. — Во Францию не тянет?

Он замирает на секунду, потом продолжает тереть гриф.

— Далеко. И смысла нет. Они там уже без меня как-нибудь.

Я не спрашиваю, что значит «как-нибудь». У Люка с семьей все сложно, и лезть в это означает — попасть в Санта-Барбару.

— Тогда предлагаю, — говорю я, вставая, — найти какую-нибудь кафешку с нормальным супом. Не этой вашей бобовой сладостью, — киваю на остатки лепешки, — Раменом, например. Или удоном. Если не пойдете со мной, пойду сам.

Сайлас оживляется, откладывает телефон.

— Это идея. Я слышал, здесь есть место, где подают говяжий рамен. Говорят, бульон варят восемнадцать часов.

— Восемнадцать часов? — скептически тянет Люк. — Кто это считал?

— Какая разница? Главное — вкусно.

Я улыбаюсь. Сайлас уже что-то быстро печатает Рокси, наверное, отчитывается о планах. Я смотрю на свой телефон, лежащий на столике. Тишина. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.

Отворачиваюсь.

— Давай через полчаса, — говорю. — Мне нужно душ принять.

Сайлас кивает, не поднимая головы. Люк молча протирает скрипку. Я иду в душ. Концерт действительно прошел классно и атмосферно. Но сейчас мне действительно хочется смыть с себя пот, крики зала, этот дурацкий, липкий запах сцены.

Контрастный душ убивает все навязчивые мысли. Боже, и давно я стал тревожником, а? Меня это настораживает. Стою под горячей водой, провожу рак и по своим волосам, чуть потягивая, смотрю на белую плитку и думаю о планах перед следующим концертом.

Когда я выхожу из душа, Сайлас отправился переодеваться. В гримерке остался Люк. Он сидит на диване в своих привычных широких синих джинсах и черной водолазке, скрипка убрана в футляр, руки сложены на коленях. Смотрит в одну точку. Я натягиваю чистую белую футболку, достаю из сумки серый свитшот. И тут он начинает говорить.

— Дориан.

Я поворачиваюсь к нему. Люциан продолжает все так же смотреть в никуда.

— Я хотел извиниться.

Я замираю. Люк поднимает на меня глаза.

— За то время, когда настраивал Мейв против тебя. За все те противные разговоры.

Я молчу, потому что не ожидал извинений. Никогда.

— Я понимаю, что был не прав, — продолжает он. — Просто... я очень в ней нуждался. После стольких лет молчания. Мейв вернулась в мою жизнь, и я подумал, что, может, верну то, что потерял. А ты... мне помешал. Ну, я так тогда думал.

Люциан замолкает, смотрит на свои руки.

— Теперь понимаю, что дело не в тебе. И не во мне. Она просто... выбрала.

В гримерке настолько тихо, что слышу, как за стеной хлопает дверь, как Сайлас что-то кричит технику. А я стою и смотрю на человека, с которым мы почти десять лет играем вместе, с которым спорили, ругались, расходились, но всегда возвращались на сцену. И впервые за все это время искренне со мной говорит.

— Ты знаешь, — говорю я, и голос звучит ровно, хотя внутри все трясется, — я тоже ревновал. К твоему прошлому с ней. Время распорядилось так, что ты знал Мейв с детства. Мне бы хотелось ее узнать в юном возрасте. Но заполучил ее уже взрослую: с ее огромным добрым сердцем, защитницу, до боли искренним и ранимую. И оказалось это дороже любого общего прошлого.

Люк поднимает на меня взгляд. В нет враждебности, как раньше. Я чувствую, что нам стало легче и лучше несколько раз.

— Она счастлива? — спрашивает он.

— Думаю, да. Насколько это возможно, когда ты за тысячи километров от человека, которого любишь.

Он кивает и улыбается, отводя взгляд.

— Значит, я не зря проиграл.

Я не знаю, что на это ответить. Подхожу, забираю свой телефон со столика. Экран по-прежнему темный. Ничего.

— Пойдем, — говорю. — Сайлас нас заждался.

Люк встает, берет темно-синий футляр со скрипкой. У двери он останавливается, поворачивается ко мне.

— Спасибо, что не выгнал тогда. И что продолжаешь терпеть мои выходки.

Я пожимаю плечами.

— Ты хорошо играешь. Было бы глупо терять такого скрипача из-за личных обид.

Мы выходим в коридор. Сайлас уже ждет у выхода, натягивая красную шапку.

— Долго вы там, — ворчит он. — На улице прохладно.

— Идем, — говорю я, застегивая куртку. — Позже надо узнать у Лео как вещи загрузили.

Парни немного посмеялись над моим контролем. Но мне бы не хотелось потом разгребать проблемы с доставкой оборудования.

Мы выходим на улицу. Ночь действительно холодная, но не настолько, чтобы лежал здесь снег. Где-то вдалеке горят огни, и я снова думаю о том, что завтра Рождество.

Я заранее закупил всем подарки. Они остались у моей помощницы из фонда — она обещала отправить, чтобы все пришло вовремя. Для меня было важно сделать для близких знаки внимания. Не хотелось бы никого расстраивать. Особенно Эрику. Она каждый год ждет моего звонка в первую очередь, даже раньше, чем подарков. В прошлом году я приехал за два дня до Рождества, и вместе украшали елку. Мы тогда ее сильно опрокинули и разбили несколько стеклянных игрушек, но это было забавно. Мне важно, чтобы сестра просто наслаждалась нашим времяпрепровождением перед операцией на глаза.

Кто бы мог подумать, что я смогу быть хорошим (объективно) старшим братом? Моя любовь к сестренке безгранична. Особенно когда она нуждается в моей поддержке. Но я и не забываю об Эмили. Она для меня навсегда останется вечной занозой в заднице. Мой маленький и колючий лучший друг.

Кафе оказалось маленьким — несколько светло-коричневых столиков, неоновые розовые лампы украшали заведение, на стене висела карта Японии, на которой прикреплены кнопки с флагами. Наверное, посетители оставляли флаг своей страны на точке. На противоположной стене нарисованы иероглифы. В углу стоит маленькое деревце.

Заказали рамен, как и планировали. Сайлас тут же уткнулся в телефон, улыбаясь чему-то на экране.

— Рокси? — спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

— Ага, — он не отрывается от экрана. — Говорит, что с моей мамой уже елку поставили.

Я замечаю подозрительную улыбку.

— А ты что?

— Не хочу спойлерить сюрприз.

Я поднимаю бровь. Сайлас откладывает телефон, на его лице появляется то выражение, которое знаю много лет — он что-то задумал.

— Я собираюсь сделать ей предложение.

Люк, который как раз отхлебнул бульон, поперхнулся. Я замер с палочками на полпути ко рту.

— Серьезно? — выдыхает Люк, вытирая губы.

— Абсолютно. Я уже кольцо купил. В Токио, в одном ювелирном. Старинное, с сапфиром — она любит синий.

Я смотрю на Сайласа. Не удивлен его решением. Рокси действительно классная, они друг друга дополняют.

— Она согласится, — говорю я. — Это же Рокси. Она без ума от тебя.

— Знаю, — он улыбается. — Но все равно страшно.

— А у вас как? — спрашивает Сайлас, переводя взгляд на Люка. — Твоя Зара?

Люк отодвигает тарелку, крутит в руках палочки.

— Сложно. Она пишет, но как-то... не поймешь. То шлет смешные стикеры, то отвечает односложно. Не знаю, что у нее в голове.

— Если пишет — значит, все не зря, — замечает Сайлас. — Рокси, когда мы только начинали, тоже отвечала односложно. Сейчас с этим намного лучше. Вам просто нужно узнать друг друга получше, чтобы понять как правильно взаимодействовать.

Люк кивает, но видно, что все еще сомневается. Сайлас хлопает его по плечу.

— Брось. Это не так страшно.

Мы сидим еще немного, парни уже допили остывший бульон, и продолжаем говорить обо всем. Сайлас рассказывает, как Рокси учит его готовить, как перевозили ее вещи в Нью-Йорк. Люк вставляет свои комментарии, они звучат почти дружелюбно. Я слушаю их, смотрю на огни за окном и думаю, что, наверное, моя группа это и есть семья.

— А ты, Дориан? — спрашивает Люк, отодвигая пустую тарелку. — Как у вас?

Я делаю глоток бульона, тяну время.

— Мейв переезжает в Нью-Йорк. После учебного года.

Сайлас откладывает телефон.

— То есть... вы теперь будете там? Вместе?

— Да. Она устроит свои дела в Сисайде и переедет.

— Это круто. Это серьезный шаг, — замечает Люк. В его голосе нет привычной колкости.