ЭХО 13 Род, Которого нет. Том 2

Пар висел в воздухе, оседал на стекле и на коже. Я провела ладонью по плечу, стирая мыльную пену, и почувствовала, как под пальцами дрогнули мышцы. Капли влаги скольз по изгибам тела, и мне на миг показалось, что это не капли, а чьи-то прикосновения.

Мысль вспыхнула внезапно, обожгла. Я словно ощутила, как он мог бы держать меня за талию, как его ладонь легла бы на бедро… Слишком ярко, слишком реально.

Я резко прикусила губу и отдёрнула руки, будто застала саму себя за чем-то запретным. Сердце ухнуло вниз.

«Нет… – почти вслух сказала я себе. – Ты просто моешься».

Но мысли не отпускали. И чем ближе я подносила руки к коже, тем отчётливее представляла его – и тем сильнее вспоминала, что впереди брачная ночь.

Поднялась выше. Грудь… тяжёлая, наполненная, с упругим весом, от которого хотелось то ли вздохнуть, то ли рассмеяться. Густой мыльный раствор стекал по ней, и я провела пальцами по изгибу, словно невольно подчёркивая его.

Волосы прилипали к плечам, белые, длинные, будто светились на фоне капель. Кожа же… ровная, чистая, гладкая, мягкая – бархат, который вода только оттеняла.

Я смотрела на себя и двигалась медленно, будто рисуя картину руками. Каждая линия казалась правильной, гармоничной. И я поймала себя на мысли: вот так, именно так, я и должна была выглядеть всегда.

Я остановила руки и смутилась от того, о чём только что подумала.

Нет… Я ведь девственница. И всегда знала: так и будет ещё долго.

Мутация настигла меня в двенадцать. С того самого дня я перестала видеть в себе девушку. Да и кто бы посмотрел? Изуродованная, изменённая. Даже среди аристократов, где и без того брачные связи редкость до совершеннолетия, мне казалось – для меня это и вовсе невозможно.

Максимум, на что могла рассчитывать, – это если кто-то из дружинников рода однажды посмотрит на меня с жалостью. Но о главе рода и думать было глупо. Тем более о брачной ночи.

Я вздохнула и провела рукой по коже. Теперь всё иначе. Теперь я чиста, здорова… и всё же внутри осталась та самая девочка, уверенная, что у неё не может быть мужчины.

Из душа вернулась тихая, полотенце соскальзывало с плеч, влажные волосы липли к спине. До вечера было ещё далеко – Яков ясно сказал прийти к ночи. Но ни тренироваться, ни отвлечься не хотелось. Внутри копошилось беспокойство, липкое, навязчивое, словно отголосок боя у ворот.

Помню, как почти добежала до выхода из поместья, уже собиралась выскочить наружу – и вдруг Максим перехватил меня, отправил к Якову. Сердце тогда пропустило удар. А потом – этот вид: Аристарх, весь в крови, обмякший в чужих руках… Я ведь клялась прикрыть его своим телом. И снова не справилась.

Яков успокоил, сказал, что он выживет, и объяснил про ритуал. Ночью нужно будет лечь рядом с ним. И тогда – удар: Ольга уже прошла через это. Ревность обожгла сильнее страха. Ведь первой клятву дала я. Первой связала судьбу с ним. Но первой всё равно оказалась другая.

От этой мысли дыхание сбилось. А что, если бы это была я? Если бы его руки держали меня, если бы он ощущал рядом моё тело? Картина вспыхнула слишком ярко. Ноги подогнулись, я опустилась на кровать, подушка оказалась между бёдер. Сначала хотела отдёрнуть её, но от лёгкого движения по телу пробежала искра. И стало ясно – тело знает больше, чем разум.

Первые движения были едва заметными, но вскоре я ощутила, как внизу становится влажно. С каждым скольжением между лепестков скапливалась тёплая влага, и она пропитывала ткань, делая её липкой и скользкой. Я понимала: я теку. Стыд жёг сильнее, чем сама горячка, но остановиться уже не могла.

Ткань проходила точно по цветку, цепляла края лепестков и иногда задевала набухшую жемчужину. От этих прикосновений ноги сами двигались, дыхание сбивалось, и я сильнее вжималась в упругую поверхность. Хотелось протянуть руку вниз, раздвинуть лепестки пальцами и коснуться самой бусины, но от одной мысли об этом лицо вспыхнуло жаром. Стыд не позволил – я не могла сама себя трогать.

Поэтому я только крепче прижималась к мягкой ткани, искала ею всё новые углы, движения становились резче. Лепестки скользили, влажность лилась всё сильнее, и каждая искра удовольствия только добавляла масла в огонь. Мне казалось, что если кто-то сейчас откроет дверь, я умру от позора. Но тело предало меня, оно само вело дальше, требовало большего, чем разум был готов принять.

Ткань подо мной уже насквозь промокла. Стыдно было даже самой себе признаться, сколько из меня вытекает. Я прикусила губу и скользнула чуть выше, туда, где подушка сходилась уголком. Края были плотнее, твёрже, и я обхватила его бёдрами. Осторожно подвинулась, и острый край прошёл между лепестков, разделяя их, заставляя мой цветок раскрываться.

Жар ударил в голову. Каждый раз, когда угол проходил чуть глубже, я вздрагивала, будто боялась, что зайду слишком далеко. Я знала – девственность нельзя потерять так глупо. Но лёгкое касание внутри, совсем неглубокое, дарило новые искры, и я снова двигалась вперёд, не позволяя себе остановиться.

Рука сама поднялась к груди. Третий с половиной размер налился тяжестью, от возбуждения она стала ещё чувствительнее. Я приподняла её ладонью, сжала сильнее, чем следовало, и вздрогнула от боли, смешанной с удовольствием. Сосок напрягся, и когда пальцы коснулись его, тело выгнулось дугой. Стыдно, до дрожи стыдно, но пальцы сжали его снова, сильнее, и я хотела продолжать.

Теперь угол подушки раздвигал мои лепестки, скользил по мокрому цветку, иногда чуть входя внутрь. Я прижималась к нему бедрами, искала именно это ощущение – разделяющее и наполняющее одновременно. Другая рука нашла второй сосок, и стоило зажать его, как из груди вырвался тихий стон.Я понимала, что теряю контроль, но прекратить не могла.

Мысли закрутились быстрее движений. Перед глазами возникла Ольга. Та самая, хитрая и уверенная. Сучка, которая никогда не упустит своего. Я почти видела её в его постели, представляла, как она делает всё, чтобы завладеть им до конца. И в этот миг злость вспыхнула сильнее стыда.

Нет. Я не уступлю ей. Я должна дать то, чего не дала она.

Картина сложилась сама. Если Ольга могла предложить только обычное – я обязана пойти дальше. Я слышала разговоры, краем уха – от дружинников, они меня воспринимали за свою. Мужики шептались, что они теряют голову, если женщина отдаёт им всё… абсолютно всё.

Мысль обожгла, заставила щеки вспыхнуть. Мой потаённый вход.

От этого повеяло чем-то запретным, почти постыдным. Но именно это и стало возбуждать ещё сильнее. Представить, как я сама предлагаю ему… как он берёт меня иначе, чем кого-либо до этого.

Я стиснула подушку бедрами. В голове уже мелькали практичные мысли, нелепые и пошлые одновременно: чем это делают дома? как разработать себя? что взять, чтобы подготовиться? Даже этот стыдный вопрос – лишь разжёг ещё больше.

Взгляд скользнул по прикроватной тумбе и зацепился за небольшой дезодорант-стик. Обычный, женский, аккуратный, с округлой крышкой. От одной мысли, зачем он вдруг привлёк внимание, по коже пробежал жар. Я резко отвернулась, но образ уже не уходил из головы.

– Господи… что за глупость, – прошептала сама себе и всё равно потянулась рукой. Пальцы сомкнулись на холодном гладком пластике. Внутри всё сжалось от стыда, но внизу между бёдер влага только прибавилась, будто тело радовалось моему решению.