Песнь Праха и Безмолвия: вечность, одетая в ночь. Том второй

Из него, плавно, словно выплывая из черной воды, вышел Эреб.

Он был высок, выше Зевса, и казался вырезанным из самой Вечной Ночи. Его черты были похожи на черты Нюкты – та же древняя красота, та же бледность, но мужественнее, тверже. Его глаза были не звездными галактиками, а двумя бездонными колодцами абсолютной пустоты, поглощающими любой свет. Одеяния его были не тенями, а самой плотной, непроглядной тьмой, обволакивающей его фигуру. От него веяло не просто холодом, а первозданным покоем вечного Мрака до рождения времени. Он был Тьмой до Тьмы.

Он шагнул к сестре. Время снова потекло, но в зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Нюкты и слабым стоном из груды обломков, где лежал Зевс. Эреб наклонился, его движение было исполнено неизъяснимой, древней грации. Его огромная, темная рука коснулась шеи Нюкты – нежно, но с силой, ощутимой даже в этом прикосновении. Где его пальцы касались синяков, тьма сгущалась, и ужасные следы пальцев Зевса начали рассасываться, как чернильные пятна в воде.

– Сестра... – его голос был глубоким, спокойным, как шелест галактик в пустоте. В нем не было упрека, только бесконечная забота и легкая... грусть? – Моя милая, неосторожная сестра. Его бездонные глаза смотрели на нее. – Я же говорил тебе: будь осторожна. Не ходи одна в эту обитель глупцов и узурпаторов. Он мягко помог ей подняться. Его присутствие гасило остатки боли, стабилизировало ее пошатнувшуюся мощь. – Их гордыня всегда была их слабостью. Но их отчаяние... оно может быть опасно даже для нас.

Нюкта выпрямилась, ее дыхание стало ровнее, синяки на шее почти исчезли под его прикосновением. Она посмотрела на Эреба, и в ее звездных глазах, обычно полных лишь гнева или пустоты, мелькнуло что-то иное – признательность? Облегчение? Она кивнула, не находя слов. Ее взгляд скользнул к груде обломков, где лежал Зевс, затем к кровавому месиву, бывшему Герой, к телам других богов.

Эреб последовал за ее взглядом. Его бездонные глаза остановились на поверженном Всеотце. В них не было ни гнева, ни торжества. Только холодное, безразличное понимание неизбежного.

Эреб выпрямился, оторвав взгляд от сестры. Его бездонные глаза, колодцы вечной пустоты, устремились на груду обломков, где шевелился Зевс. Громовержец пытался подняться, его тело было изломано, доспехи исковерканы, лицо залито кровью и пылью. В его глазах, помутневших от боли, все еще тлели угли ярости и... животного страха перед тем, что только что отшвырнуло его, как щенка.

– Ты... – голос Эреба прозвучал не громко, но разрезал тишину Зала, как лезвие по пергаменту. Он не повышал тон. В нем не было крика. Была ледяная тишина вечности, сконцентрированная в одном слове. – Ничтожный.

Эреб сделал шаг вперед. Не спеша. Его темное облачение струилось, как живая бездна. Каждый шаг заставлял вибрировать мрамор под ногами.

– Букашка, возомнившая себя Громом. – Еще шаг. Зевс попытался отползти, но сломанная нога подкосилась. – Ты посмел. – Голос Эреба оставался спокойным, но давление в зале росло, сжимая легкие. – Посмел поднять руку на Вечность. На мою Кровь. На мою Сестру.

Он остановился в нескольких шагах от поверженного бога. Смотрел сверху вниз, как на насекомое, случайно выползшее на чистый пол.

– Ты и твоя свора узурпаторов только и делали, что запирали ее. – Эреб слегка наклонил голову, его бездонные глаза, казалось, втягивали в себя остатки света из глаз Зевса. – Запирали в тени, которую она породила. Отрицали ее силу. Отнимали ее власть. Питались ее терпением, как паразиты. Каждое слово падало, как гиря. – Терпел. Я долго терпел твое ничтожество, ничтожество твоих братьев и сестер, паскудную ложь твоей так называемой "жены". Он кивнул в сторону кровавого месива, бывшего Герой. – Терпел ваше сияющее тщеславие, оскверняющее изначальную Тьму.