Песнь Праха и Безмолвия: вечность, одетая в ночь. Том второй

Она протянула руку, и упавшая Эгида Афины взвилась в ее ладонь, как послушный пес. Древко было теплым и пульсирующим от остатков силы богини мудрости. Нюкта сжала его, и древко почернело, покрылось инеем, став частью ее собственной, древней мощи. Острие копья, выкованное из ткани бытия, вспыхнуло не светом, а черной дырой, втягивающей в себя блики.

– Теперь, – ее голос прозвучал тихо, но он заполнил всю террасу, как гул подземного толчка, – пришла очередь других.

Великий Зал Совета Олимпа. Мерцающий золотом и мрамором, украшенный фресками былых побед, он казался неприступным оплотом порядка. Но сейчас атмосфера в нем была гнетущей, как перед бурей.

Зевс-Всеотец сидел на своем колоссальном троне из громовых скал. Но его осанка не была прежней – властной и незыблемой. Он сжимал подлокотники так, что мрамор трещал. Его лицо, обычно гневное или величавое, было мертвенно-бледным. По нему струился пот. В его глазах, полных небесных молний, читался не гнев, а шок, перемешанный с непостижимым, глубинным страхом.

Гера, сидевшая рядом, была бледна как полотно. Ее царственная осанка сломалась. Она прижимала руку к груди, где под пышным пеплосом бешено колотилось сердце. Ее взгляд метался по залу, лишенный обычной холодной уверенности. На ее губах застыло немое: "Гефест... Арес..." – молитва о сыновьях, которые еще не пришли.

Арес, бог войны, был в полном боевом облачении. Его мощная фигура напряжена, как тетива. Рука сжимала рукоять меча до побеления костяшек. Но в его глазах, всегда жаждавших битвы, не было привычного азарта. Был животный ужас, смешанный с яростью. Он ощущал это. Ощущал пустоту, где минуту назад бушевали огненные силы его брата Диониса. Ощущал ледяное ничто, поглотившее стремительный вихрь Эроса. Чувствовал зияющую боль в самой ткани мироздания от гибели Афины.

Афродита рыдала. Не томно, а истерично, раздирающе. Слезы, похожие на жидкий жемчуг, катились по ее идеальным щекам, смывая румяна. Она обхватила себя руками, трясясь всем телом. Ее связь с Эросом, ее сыном, была разорвана так внезапно и жестоко, что оставила кровавую рану в душе. Она чувствовала, как гаснет его свет, как холодная тьма поглощает его сущность. Ее красота меркла от страдания и ужаса.

– Что это?! – прогремел наконец голос Зевса, но в нем не было силы, только тревога. – Кто посмел?! Кто ОТНЯЛ ИХ?! Он чувствовал. Чувствовал боль разрыва божественных уз, боль утраты части своего владычества. Его молнии клубились вокруг кулаков бессильно.

– Она... – прошептала Гера, и в ее голосе был лед. – Древняя... Тьма...

– Готовьтесь! – рявкнул Арес, выхватывая меч. Лезвие засверкало кровавым отблеском. – К оружию! Защитить Зал! Его голос дрожал. Он, бог войны, боялся. Боялся того, что пришло.

Боги замерли в боевых позах. Зевс поднялся с трона, собирая вокруг себя сгустки грозовой энергии. Гера вызвала свой щит. Афродита, всхлипывая, сжала в руке пояс, способный пробудить безумную страсть, но ее глаза были полны ужаса перед бездушной тьмой. Арес стоял впереди, меч наготове. Они чувствовали. Чувствовали, как что-то приближается. Нечто древнее, холодное, неумолимое. Нечто, что презирает их сияние, их любовь, их войну, их власть.

Защита Олимпа – могучие барьеры, сплетенные волей Зевса и Гефеста из молний, звездной пыли и самой воли богов, – загудела, засверкала яростным светом. Стены Зала казались неприступными.

Нюкта шла по сияющим коридорам Олимпа. Не бежала. Шла. Спокойно, размеренно, как хозяйка, вступающая во владение. Перед ней вздымалась Стена Защиты – ослепительное, грохочущее полотно сгущенной божественной мощи, способное испепелить титана. Она остановилась.

Ее черные глаза, полные холодных звезд, взглянули на барьер. Не с ненавистью. С презрением. Как на паутину.

Она подняла Эгиду Афины, теперь черную и холодную. Острие-черная дыра коснулось сияющей стены.

Треск. Тихий, как ломающаяся ветка. Но по всей защите Олимпа побежали черные трещины. Они расползались с ужасающей скоростью, как стекло под ударом. Свет барьера гас, втягиваясь в черную дыру на конце копья. Гул защиты превратился в стон, а затем в предсмертный хрип.

Нюкта сделала шаг вперед. И прошла сквозь. Там, где секунду назад бушевала непреодолимая мощь Всеотца, теперь зияла черная, безмолвная арка. Осколки сияющей защиты рассыпались у ее ног, как стеклянный дождь, и затихли.

Она вошла в преддверие Великого Зала. Ее тень, длинная и бездонная, упала на золотые врата. За ними слышались отчаянные крики, гул собираемой мощи, рычание Ареса.

Нюкта улыбнулась. Холодно. Без радости. Как хищник, видящий загнанную добычу.

– Я иду, – прошептала она, и ее голос, тихий, как скольжение ночи по земле, проник сквозь толстые двери, заставив богов внутри вздрогнуть от нового, леденящего ужаса.

Золотые врата Зала не распахнулись – они испарились. Не в пламя, а в клубы черного, леденящего дыма, рассеявшиеся мгновенно. И в проеме, на фоне меркнущих остатков защиты Олимпа, явилась она.

Нюкта.

Она предстала перед потрясенными богами во всей своей древней, запретной красоте. Высокая, с безупречными, смертоносными пропорциями. Ее тело, скрытое лишь струящимися тенями, напоминавшими самый изысканный черный шелк, было ослепительно бледным. Не мертвенной бледностью, а как лунный свет на альпийских вершинах – гладкая, холодная, сияющая изнутри слабым фосфоресцирующим светом. Каждая линия бедра, изгиб талии, упругая округлость груди, намеченная тенями, дышала смертельной эротичностью. Это была красота бездны, манящая и уничтожающая. Длинные, чернее самой космической пустоты волосы струились по плечам и спине, переливаясь синими и фиолетовыми отблесками, словно в них были вплетены осколки далеких туманностей. Лицо – совершенный овал с высокими скулами, тонким носом и губами цвета вишни – было бесстрастно, как маска. Но в ее глазах горели целые галактики холодного, звездного огня. В них не было ни любви, ни ненависти, только бескрайняя, леденящая пустота и неоспоримая власть. От нее веяло первозданным холодом космоса и неумолимой силой вечной Ночи. Она была воплощенным искушением и абсолютной гибелью.

Афродита ахнула – не от страха, а от невольного, жуткого восхищения этой чужой, пугающей красотой. Гера сжала кулаки, ненавидя ее совершенство. Зевс вскипел молниями, но в его взгляде мелькнул и ужасающий проблеск вожделения к этой запретной мощи. Арес... Арес увидел только врага.

– ТВАААРЬ! – рев бога войны, больше похожий на вопль загнанного зверя, потряс зал. Его разум, и без того не склонный к стратегии, затмил ужас от гибели братьев и вид этой ледяной красоты. Инстинкт. Только инстинкт и ярость. Он рванул меч из ножен и прыгнул, забыв про оборону, про собратьев, про все. Мощный клинок, пылающий алым светом жажды крови, обрушился на Нюкту с силой, способной расколоть мир.

Нюкта не двинулась с места. Она лишь слегка наклонила голову, как любопытная кошка, наблюдающая за прыжком мыши. Меч Ареса пронесся в сантиметре от ее сияющей, бледной шеи, разрезав только воздух. Его инерция понесла его мощное тело вперед, мимо нее.

– АРЕЕЕС! НЕЕЕТ! – вскрикнула Афродита. Не раздумывая, движимая страхом за любовника и внезапной, иррациональной надеждой отвлечь неземную красавицу, она бросилась следом. Ее золотые браслеты зазвенели, прозрачный хитон взметнулся, обнажая идеальные ноги. Она не атаковала – она попыталась обвить Нюкту, как плющ, используя свое оружие – близость, тело, феромоны безумной страсти, струящиеся от нее волной. Ее руки потянулись, чтобы коснуться ледяной кожи, ее губы приоткрылись для шепота любви-заклинания.

На миг в зале возник сюрреалистичный танец смерти: могучий Арес, развернувшийся для нового удара с диким рыком; сияющая Афродита, летящая обнять ледяную богиню; и между ними – Нюкта, неподвижная и бесстрастная, как черная дыра.

Нюкта была быстрее. Не просто быстрее – она существовала вне времени их отчаянного порыва. Когда Арес, закрутившись, занес меч для сокрушительного удара по диагонали, Нюкта исчезла.

Не ушла в сторону. Растворилась в тени самого Ареса на миг. Ее холодное присутствие сместилось с непостижимой скоростью.

Арес, не видя цели, но не в силах остановить инерцию удара, вложил в него всю свою ярость и мощь. Клинок, пылающий адским светом, рванулся вперед... туда, где только что пыталась обнять Нюкту Афродита.

Острейший божественный клинок Ареса вошел в шею Афродиты чуть ниже подбородка. Не просто вошел – прошил насквозь с чудовищной силой. Хрящи трахеи хрустнули, как сухие ветки. Яремная вена и сонная артерия разорвались, выпустив фонтан теплой, "жемчужной" крови Афродиты – крови, смешанной с сияющими каплями чистой красоты. Острие вышло из затылка, сверкнув на мгновение.

Афродита замерла. Ее глаза, полные ужаса и непонимания, расширились до предела. Рот открылся в беззвучном крике. Руки, только что тянувшиеся к Нюкте, судорожно сжали клинок у своего горла. Из раны хлынула алая пена. Она не упала сразу. Ее тело дернулось в страшном, неконтролируемом тарантелле смерти. Идеальные ноги подкосились, золотые сандалии скользнули по кровавому мрамору. Она рухнула на колени перед Аресом, все еще дергаясь, ее взгляд, полный немого укора и бесконечной боли, был устремлен на него. Затем тело обмякло и упало на бок, из горла все еще хлюпая потоками теплой, сверкающей крови, заливающей ее золотые волосы и безупречное лицо. Красота, померкшая навсегда.

Арес застыл. Его рука все еще сжимала рукоять меча, торчащего из горла его любовницы. Его лицо, искаженное яростью секунду назад, стало маской абсолютного, леденящего ужаса и непонимания. Он смотрел на свою руку, на меч, на умирающую Афродиту. Его губы задрожали. "Н... нет..." – прохрипел он, и это был звук разбивающегося сердца и рассыпающегося разума. Он не нанес удар – его использовали. Как тупое орудие.

Нюкта материализовалась в двух шагах, чуть в стороне. Она вытирала бледный, длинный палец о струящуюся тень своего одеяния, будто смахнула пылинку. На ее лице не было ни злорадства, ни гнева. Только ледяное, безразличное спокойствие. Ее звездные глаза медленно перевели взгляд с корчащегося в агонии тела Афродиты на окаменевшего от ужаса Ареса, а затем – на Зевса и Геру, чьи лица были масками немого кошмара.

Арес рухнул на колени, как подкошенный дуб. Его доспехи грохнули о мрамор, забрызганный кровью Афродиты. Он не видел Нюкту, не видел Зевса, не видел ничего, кроме мертвого сияния в своих руках. Он прижал к груди тело Афродиты, еще теплое, но уже пустое. Ее идеальная голова безвольно запрокинулась, открывая ужасную рану на горле – черный, зияющий рот, из которого все еще сочилась алая, искрящаяся жидкость, смешиваясь со слезами на его латах. Ее золотые волосы слиплись от крови. Арес завыл. Не рык бога войны, а протяжный, раздирающий душу, младенческий плач полного крушения. Слезы, горячие и соленые, текли по его огрубевшему лицу, смешиваясь с кровью возлюбленной. Его могучие плечи тряслись в рыданиях. Он качался на коленях, прижимая к себе холоднеющее тело, бессвязно бормоча что-то о любви, о потере, о невозможности жить. Бог Войны был сломлен. Не мечом, а горем и предательством собственной ярости, использованной против самого дорогого.

Нюкта окинула его взглядом. Взглядом, в котором не было ни жалости, ни триумфа. Только глубочайшее, бездонное презрение.

– Ты не достоин, – ее голос прозвучал тихо, но прорезал вой Ареса, как лезвие по шелку. Холодные звезды в ее глазах мерцали. – Не достоин зваться богом. Не достоин даже этой жалкой смерти. Гни в своем страдании.

Она отвернулась от жалкой картины. Ее взгляд, тяжелый и неотвратимый, как глыба льда, упал на Зевса и Геру, замерших у подножия трона.

– Вы двое... – голос Нюкты зазвучал громче, наполняя зал леденящей пустотой. – Не достойны этих тронов. Не достойны этих сияющих залов. Ваше тщеславие, ваша ложь, ваше мелкое высокомерие затмили саму суть мироздания. Она сделала шаг вперед. Сгустки теней вились у ее ног, как живые змеи. – И я его развею. Навсегда.

Гера взорвалась. Весь ее страх, ненависть к этой ледяной красавице, горечь за павших детей (Ареса – морально мертвого, Афину), ярость за поруганный Олимп вылились в поток чистейшего, нечеловеческого сквернословия. Она вскинулась, забыв о царственности, ее лицо исказила гримаса безумной ненависти:

– Ты! – ее палец, дрожащий от ярости, ткнул в Нюкту. – Самодовольное отродье тьмы! Проклятая тварь из чрева Хаоса! Тебя надо было задушить твоей же пуповиной, едва ты вылезла из первородной грязи! Скверна! Отброс! Сгнить бы тебе в бездне! Скормить псам Аида, чтобы они рвали твои кишки! Отправить в Тартар к титанам, чтобы они тебя там РАЗОРВАЛИ НА КУСКИ СВОИМИ ЧЛЕНАМИ, ПЫТАЯСЬ ЗАПОЛНИТЬ ТВОЮ ЛЕДЯНУЮ ПУСТОТУ! Чтоб ты ИЗДОХЛА В СОБСТВЕННОЙ ИЗВРАЩЕННОЙ ГРЯЗИ!

Ее слова, грязные и чудовищные, бились о стены Зала, как побитые птицы. Зевс рядом с ней напрягся, молнии заиграли на его кулаках ярче, подпитанные ее яростью. Даже плач Ареса на мгновение стих, заглушенный этим вихрем ненависти.

Нюкта... рассмеялась.

Это был не веселый смех, а короткий, сухой, леденящий звук, похожий на треск ломающегося ледника. В ее звездных глазах не было ни гнева, ни обиды. Только бесконечная усмешка над жалкой попыткой словесного удара.

– Пустые вопли загнанной твари, – произнесла она спокойно, перекрывая эхо криков Геры. Ее голос был тише, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. – Твоя ненависть – лишь пар над болотом. Она ничего не изменит. Ваше время кончилось.

Она подняла руку. Не для жеста, а для действия. Эгида Афины, черная и холодная, была направлена не на Геру, а на величественный трон Зевса.

– Начнем с символов, – прошептала Нюкта, и черная дыра на острие копья закружилась с нарастающей скоростью.

Зевс РЯВКНУЛ. Не слова – громовое проклятие. Он вскинул руки, и с потолка Зала обрушился слепящий каскад молний, способный испепелить целые горы. Гера, подхваченная его яростью, выпустила сноп ослепительной энергии из своих ладоней – чистую, выжигающую силу брака и царской власти.

Их атака, слившись воедино, представляла собой апокалиптическое зрелище. Слепящий свет, грохот, от которого дрожали основания Олимпа, сокрушительная мощь, направленная на уничтожение Тьмы.

Нюкта даже не пошевелилась. Волна чистого света и грома ударила в черную дыру на острие Эгиды. И... исчезла. Не взрыв, не столкновение. Молнии Зевса и сила Геры втянулись в эту точку абсолютного мрака, как вода в сток. Черная дыра вспыхнула на миг ослепительно-фиолетовым, поглотив энергию, и снова стала лишь холодной, вращающейся бездной.

– Довольно, – сказала Нюкта. Ее голос был тих, но он отменил грохот.

Она толкнула Эгиду вперед. Не бросила – направила волю.

Из черной дыры на острие вырвался не свет, не пламя. Вырвался сгусток чистой, древней Ночи. Он не летел – он расплылся, как чернильное пятно в воде, но с непостижимой скоростью. Он окутал трон Зевса.

Мрамор громовых скал... рассыпался. Не в пыль, а в мириады мерцающих, холодных звезд. Золотые инкрустации испарились с тихим шипением. Могучий трон Всеотца, символ его власти над миром, распался за долю секунды. Не взрывом, а тихим, неумолимым растворением в вечной Тьме. На его месте осталось лишь пустое, черное пятно на полу, мерцающее, как кусочек ночного неба, и легкое облачко космической пыли, медленно оседающее.

Зевс и Гера застыли, глядя на место, где только что был трон. На их лицах не было ни ярости, ни ненависти. Только абсолютный, парализующий ужас. Ужас перед мощью, против которой они – ничто. Ужас перед концом всего, что они знали.

Нюкта опустила копье. Ее звездные глаза снова нашли их.

– Ваша очередь, – произнесла она. И в ее голосе не было угрозы. Была неизбежность.

Слово Нюкты – "Ваша очередь" – повисло в воздухе не угрозой, а приговором. И этот приговор взорвал последние остатки разума в глазах Зевса-Всеотца. Его мертвенная бледность сменилась багровым приливом ярости. Молнии, что клубились вокруг него, взвились в бешеном танце, сливаясь в ослепительное, грохочущее солнце чистой энергии. Воздух затрещал от напряжения, запахло паленым озоном. Его глаза, полные небесного огня, искрили безумием и абсолютным отрицанием конца.

– ЗА МОИХ ДЕТЕЙ! ЗА МОЙ ТРОН! ЗА ОЛИМП! – его рев был нечеловеческим, раскатистым громом, сотрясающим самые основы Зала. Он не прыгнул – ринулся. Не как бог, а как последний титан, обреченный, но отчаянный. Его тело стало сосудом для сгустка вселенской грозы. Он летел на Нюкту, сжимая в кулаках не молнии, а саму пульсирующую сердцевину своей божественной мощи – шар ослепительно-белого плазмы, готовый разорвать реальность.

Гера, видя гибель трона и безумие мужа, вскрикнула не в страхе, а в слепой, материнской и царственной ярости. Ее скипетр, символ супружеской и царской власти, вспыхнул золотым светом небывалой силы. Одновременно она вскинула свободную руку:

– КО МНЕ, ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ! РАЗОРВИТЕ ЭТУ ПОГАНЬ! – ее призыв был магическим приказом. Окна Великого Зала разбились не от удара, а от напора сотен, тысяч птиц. Орлы с крючковатыми клювами и стальными когтями; ястребы, быстрые как стрелы; вороны с черными, как сама Нюкта, перьями; даже крошечные, но злобные воробьи – все слетелись на зов Царицы Небес. Они заполнили зал вихрем перьев, пронзительными криками, создавая живой, ревущий смерч. И в центре этого хаоса, со скипетром, пылающим карающим светом, Гера сама бросилась в атаку, направляя поток золотой энергии прямо в грудь Нюкты. Ее лицо было искажено ненавистью и отчаянной решимостью.

Нюкта встретила их спокойно. Два потока апокалиптической силы – безумная ярость Зевса-Грома и царственный гнев Геры с армией пернатых – неслись на нее. Она стояла, как черный утес посреди бушующего океана. Ее звездные глаза лишь слегка сузились.

На Геру и ее птиц: Ее левая рука описала в воздухе небрежный, но точный знак. Не вспышка, а волна густого, смолянистого Тумана. Он вырвался не наружу, а внутрь самого вихря птиц и мыслей Геры. Это была не атака, а искажение. Тьма Нюкты коснулась примитивных птичьих умов и даже подсознания самой богини, подменив образ врага. Где секунду назад они видели ледяную красавицу-убийцу, теперь ясно и неоспоримо встал образ... Геры. Ее сияние стало в их помраченном разуме сиянием врага. Ее крик – угрозой. Ее скипетр – оружием против них.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Рой птиц, только что летевший на Нюкту, развернулся с пронзительным, безумным визгом. Как один, тысячи клювов, тысяч когтей устремились на Геру. Это был не бой – это было садистское, хаотичное уничтожение.

Орлы пикировали, их мощные стальные когти впивались ей в плечи, спину, впиваясь до кости. Они рвали ее царственный пеплос и плоть под ним длинными, глубокими бороздами. Один гигантский орел вонзил когти в ее прическу, отрывая пряди волос вместе с кожей головы.

Ястребы били клювами, выклевывая глаза. Их острые, как бритвы, клювы входили в глазницы с мокрым чпоком, вырывая студенистые шары. Гера взвыла от нечеловеческой боли, но ее крик тут же захлебнулся – мелкие птицы забились ей в открытый рот, в нос, в уши, клюя язык, нёбо.

Вороны и сороки атаковали лицо и руки. Их черные клювы отрывали куски губ, носа, мочек ушей. Они выклевывали ноздри. Когти царапали лицо до кости, оставляя кровавые месиво там, где секунду назад было царственное лицо.

Мелкие птицы покрывали ее всего, как живой, двигающийся, клюющийся ковер. Они залезали под одежду, выклевывая грудь, живот, вырывая клочья кожи. Они забивались в складки платья, превращая их в кровавые ловушки.

Гера превратилась в кровавый столб агонии. Она билась, пытаясь стряхнуть птиц, но их было тысячи. Ее скипетр выпал из ослабевших рук. Золотая энергия погасла. Она падала, но не достигала пола – ее удерживали в полустоячем положении когти орлов и ястребов, впившиеся в ее тело. Кровь – алая, сверкающая божественным светом – хлестала из сотен ран, заливая перья птиц, мрамор пола, ее собственные ноги. Ее крики превратились в булькающее, кровавое хрипение, прерываемое хрустом костей, которые выклевывали мелкие птицы из ее пальцев, запястий. Она была живым (пока еще) потрохом, отданным на растерзание собственным призванным тварям.

Крик Геры, уже нечеловеческий, булькающий, оборвался резко. Не потому, что птицы устали. Потому что работа была сделана. Рой пернатых тварей, обезумевших под чарами Нюкты, впился в ее тело с последним, синхронным порывом ярости.

ЩЕЛЧОК-ХРУСТ! – Орлы, вцепившиеся в конечности, дернули в разные стороны с чудовищной силой. Божественная плоть и кости, крепкие как адамант, не выдержали. Руки оторвались от плеч с рваным звуком рвущихся сухожилий и ломающихся суставов. Ноги отделились от туловища, вывернутые неестественным образом.

Ястребы и вороны, покрывавшие торс, погрузили клювы глубоко в живот и грудь. Они не клевали – рвали. Вспоротый живот выплеснул наружу горячие, сверкающие внутренности – перекрученные кишки, пульсирующую печень, темно-багровую селезенку. Птицы тут же набросились на них, вырывая куски, заливаясь кровью.

Мелкие птицы, облепившие шею и голову, довершили дело. Шея обломилась под их весом и клювами. Голова Геры, когда-то гордой царицы, откатилась по кровавому мрамору, ее выклеванные глазницы пусто смотрели в потолок. Лицо было неузнаваемо – кровавое месиво с торчащими обломками костей черепа.

На мгновение в воздухе повисла лишь кровавая туша, еще дергавшаяся в последних судорогах, осыпаемая перьями и объедками ее же плоти. Потом останки рухнули в огромную лужу ее же крови, смешанной с перьями и содержимым разорванного живота. Птицы, насытившись или выполнив приказ тьмы, взметнулись вверх с диким криком, оставив после себя лишь жуткое месиво и запах свежего мяса и экскрементов.

Зевс ВИДЕЛ. Видел финал своей супруги. И это не сломило его. Это взвинтило его ярость до точки кипения вселенной. Его вопль был уже не ревом – это был звук рвущейся реальности, чистого, неудержимого безумия. Шар мощи в его руках слился с его собственным телом. Он не метал молнии – он СТАЛ молнией. Ослепительная, грохочущая живая стихия, несущая абсолютное уничтожение, обрушился на Нюкту.

Она встретила удар. Но сила Зевса, подпитанная гибелью всего, что он любил и чем правил, была чудовищной. Черные тени вокруг Нюкты вздыбились, пытаясь поглотить свет, но молния прорвалась. Мощный громовой кулак Зевса врезался в ее грудь, отбрасывая ее назад. Он был на ней, дикий, неистовый. Его огромная рука, обвитая живыми молниями, впилась в ее ослепительно бледную шею.

– УМРИ! УМРИ! УМРИ, ТВАРЬ ТЬМЫ! – его рык бил по ушам, слюна и пена летели изо рта. Пальцы сжимались с силой, способной раздавить горные хребты. Хруст! – костный, отчетливый звук. Хрящи в горле Нюкты подались. Ее звездные глаза расширились на миг – не от страха, а от неожиданной боли и физического превосходства этого обезумевшего титана. Ее сияющая кожа посинела под давлением. Она закашлялась беззвучно, тени вокруг нее заколебались, потеряв концентрацию. Казалось, Зевс победил. Его безумная ярость, его отчаяние – они дали ему силу, которой не могла противостоять даже древняя Ночь. Он давил, вкладывая в хватку всю ярость, всю боль, всю мощь угасающего Олимпа. Время для него сжалось до этого момента – до хруста костей под его пальцами, до посиневшего лица богини Тьмы.

И тогда... Время замерло.

Не метафорически. Буквально. Даже молнии на руке Зевса застыли, как ледяные сосульки. Его безумный вопль замолк, застыв в его горле. Только его глаза, полные ярости, и глаза Нюкты, полные боли и внезапного... узнавания? – двигались в этом замершем мире.

Ткань мироздания позади Нюкты... разорвалась. Не со взрывом, а как черный бархат, разрезанный бритвой. Из этой абсолютной, древнейшей Тьмы, глубже и старше даже тьмы Нюкты, выскользнула Рука.

Она была огромной, мощной, высеченной из самой сути Вечного Мрака. Кожа – чернее космической пустоты, но переливающаяся глубиной, недоступной взгляду. Пальцы, длинные и сильные, схватили Зевса.

Не за руку. За всю его сущность. За ту самую живую молнию, в которую он превратился. Хватка была непреложной. Сила – абсолютной. Зевс, Громовержец, Всеотец, замер в этом захвате, как муха в янтаре. Его ярость, его мощь – все испарилось перед этой первозданной силой.

И Рука Махнула.

Легко. Совершенно без усилия. Как человек отмахивается от назойливой мошки.

Зевс полетел. Не просто отлетел – его отшвырнуло с чудовищной скоростью через весь зал. Он пробил несколько золотых колонн, как бумагу, оставляя за собой шлейф обломков и искр, и врезался в дальнюю стену с глухим, сокрушительным БУМОМ! Стена треснула, мраморная облицовка осыпалась. Зевс осел в груде обломков, его молнии погасли, тело обмякло, покрытое пылью и кровью от удара. Он не двигался. Только слабо клубился дымок от его одежд.

Нюкта рухнула на колени, судорожно вдыхая воздух в свое поврежденное горло. Звук был хриплым, болезненным. Она прижала руку к шее, где уже проступали страшные синяки в форме пальцев Зевса. Тени вокруг нее заволновались, лихорадочно пытаясь исцелить повреждения. Она подняла глаза к разрыву в реальности.