Том 1. Ипподромы

Короткие поэмы

Флейта Иаковля

Он подходит к кустарнику. Он разжигает костер.Громко хворост трещит и вокруг освещает простор.Длинно тени ложатся, летит на огонь мошкара.Ничего не случается – все это было вчера.Ни садов и ни рощ – только птицы невидимой свист,и с деревьев летит переполненный пением лист.Ничего не случается – только пустыня кругом,и звезда полыхает беззвучным и близким огнем.Он устал. Он ложится на землю, в главу положивбелый круглый булыжник. Он слышит знакомый мотив —далеко наверху звонкий голос он слышит струны.Засыпай, Бог с тобой, загляни в эти краткие сны,загляни в те края, что своими мы не назовем,что порой среди дня полыхнут невозможным огнем.В те края, где и свет и струна, и сияние глаз,в те края, где любовь и рыданье, рыданье по нас.Ты увидишь во сне то же, что различаю здесь я —плоско берег лежит, перламутром осыпав края,где-то лебедь кричит за высоким открытым окном,далеко, хрипловато кричит над землей ни о ком,да изломанный парус влечется в обход всех дорог,словно вслед за вагоном нелепый прощальный платок,словно он улетает за край горизонта и крыш,и в ответ ранний снег осыпается в дымную тишь.Я увижу во сне, я увижу во сне лишь песок,и в ночи я увижу: костер, розоватый висок,как, вздымаясь, летит далеко красноватая пыль,и взволнованным сердцем почую, что близко Рахиль.И увижу, увижу, как встала с небес, горяча,занебесная лестница в сильном разрыве луча,и увижу, как ангелы сходят столь бурной толпой,что могла б вместо волн, бригантину нести над собой.И увижу, увижу средь них в мельтешенье ресниц,в колыхании локонов, нимбов, не узнанных лиц —красных губ золотую печать в высоте, в синеве,я увижу, упав, где лежишь ты, увижу во сне.И твоими глазами узнав дорогое лицо,и твоей содрогаясь печалью, увижу кольцодымной пряди и плечи, и то, что на свете, увыназывать невозможно – незримый повтор головы.На Божественной лестнице каждый увидит свое —то, что он потерял: Бога, ветку, аллею, жильеили синее небо, иль отблеск возвышенных крыш,кто-то – бабочку, кто-то – звезду и летучую мышь.Ты бы здесь увидал: Ангел Божий спускается вниз.Я ж, вплывая в твой сон, как к себе на Итаку Улисс,не узнав, что отечество, вижу – горят небеса,и с утраченных губ золотая слетает пыльца.Спит Иаков. И ветка склонилась. Синеют глазапод закрытыми веками. Долго стоит полосаот упавшей звезды на просторе бесшумных небес.Спит Иаков. Он спит, и он видит и сосны, и лес,как река пробегает с Востока на Запад, и пыльне стирают с нее. И задрав к зодиаку свой кильпроплывает фрегат, и гремят его пушки отбой.И смещаются ангелы в ветре летучей толпой.Спит Иаков в ночи, озаряемый ярким костром,среди жизни темнея, раскинувшись алым крестом,и восходит огромная лестница легче луча,рассыпая каскады ступенек, коснувшись плеча.Никого нет на ней. Никого ни вверху, ни внизу.Темных век не открыв, он на землю роняет слезу.Он встает, отряхнувшись, и лестницей долгой идетвдоль ступеней и звезд. За луной чья-то флейта поет.Он проходит пустыней и лестницей вдоль облаков,он проходит (во сне ли?) ступеньки колючих веков.И проходит один, никого не встречая в ночи.Только виснут в кустах, как погасшие лампы, грачи.И ступень за ступенью – как сердце кричит впопыхах! —и коричневой тенью скользя в разрывных облаках,он ломает тростинку в пространствах, где не были мы,что одни отделяют сияние света от тьмы.И три ангела с лирой навстречу плывут из высот.И плывет-наплывает пернатый возвышенный флот —голубые глаза, золотые овалы и прядь.За плечами чудесная плещет пернатая кладь.Он влезает в седло. Посылает верблюда вперед.И сияет звезда голубая из створа ворот.Сколько крыл у нее! Как бежит по ним алая кровь!И ломается в ветре кустарник и движется бровь.Он слезает с верблюда и входит, как в воду, в вертеп.Тихо тает свеча. На столе абрикосы и хлеб.Тихо жвачку жуют и солому роняют волы.И Вселенная с краю лежит, освещая углы.И сияет звезда, тихо дева с Младенцем сидит.Он принес им – молчанье. На Деву беззвучно глядит.И глядит на звезду он, и видит, что это одно —луч звезды и сияние плеч сквозь ее полотно.Это все же одно – небеса и пустыня, звезда.Это все же одно – одиночество, парус, вода.Не бывает другого, когда ты ступени прошел.Это волосы в золоте, ясли. И сломанный стол,и свеча у младенческих темных, сияющих глаз —это все же одно. И луны дымно-красный топаз.Это просто повсюду, повсюду, как ливень, как снег,занебесных, разбитых и тяжких ступеней разбег.Из любого колодца, со дна безымянных глазниц,от копыт иноходца, из гнезд не вернувшихся птиц —эта лестница всюду растет, словно дождь и восход,словно лес и зерно, или пламя и кровли высот.Это лестница, лестница здесь и вон там, у домов,и на отмелях пляжа, в подвалах, во тьме тупиков.Словно гриф и аккорды – ступени, что путник берет.Это – жизнь, это лестница мертвого странника ждет.И трещит, как бумага, и рвется на части костер.Ангел белые лопасти, чтоб удержать их, простер.Темный крест на песке. Спит Иаков, колеблется сон.И он видит – дома тонкостенные, стаи ворон,и он видит, как лебедь крестом улетает наверх,безымянным, скрипучим крестом улетает навек.И морской горизонт так открыт, как объятья, когдатолько платье шумит, словно волны, и плещет звезда.Ради Бога, не надо тоски, умиранья, утрат.Рвется к небу костер, огнен, чист, переполнен, крылат.Тихо звезды поют, словно хор над песком голубым.Тихо веки дрожат. Тень его уместилась под ним.Птицы шумно летят. Значит – время, и это рассвет.С неба движется свет, и он встанет навстречу в ответ.И запляшет с небес, как каскадом ступеней вода:Я с тобою отныне – навек, до конца, навсегда.В небе птица стоит. Ни назад не летит, ни вперед.Ни наверх и ни вниз. Будто крохотный розовый грот.В небе птица стоит, и горит под пером, горяча,освещая из сердца слепую окрестность, свеча.Над крылами звезда. Под ногами – земля и вода.И дорога легла вся в пыли навсегда, навсегда.В небе птица застыла, как дальний и розовый грот.В нем мерцает свеча. И течет стеарин из высот.

Tristia

1Я, Назона письмо, покинуло дальний брегЭвксинский в час, когда яркий и пышный снег,приурочив к идам декабрьским свой хлад и пыл,вестью от лебедя к мраморной Леде плыли ложился на свиток. И я, оглянувшись вспять,не привычной бухты лазурный зрело излом,но то, что летело, как после удара веслом.Лишь первый снег, один, и нельзя распять.2Я устало плыть, почерк нести, вмещатьв себя смыслы и буквы, устало нести печать.Так однажды нос устает разрезать волну,и замерзший перст теребить устает струну.Так вот та, которой не стоит ни лавр, ни век,в лабиринте времен в закоулок вошла иной —он похож на твой – колонной, розой, длиной,и у вас один минотавр, но несхожий снег.3Я лежу, как лопасть бабочки, все в чертах,в дебрях светлой Эллады, в озерах ее, кустах,в разводах метаморфоз, в жужжанье горячих ос,в беготне карминной наяд и в потеках слез.Я лежу на скамье, на карте Империи, явижу ясно, как входит росчерк в поток реки,как бежит волна по светлым буквам строки, —как мир и стихи смыкают свои края.4Всех чудовищ, ламий, всех светозарных псов,всех русалок и дев полнолунных подводных снов,вижу Пана, Сирингу, наяд, близнецов, эвменид,златокудрую перепись лиц и темь ресниц —вся их жизнь, пестрея, бежит за края письма,припадая буквой к заливу, слезой – к весьмаперепутанным тропам, сбегающим к понту, вниз.5Я Назона письмо, я вижу, как сильный ветрморщит воду, как скатерть, сгибает ливанский кедр,как трепещет парус, назад завернув края —туда, где рождался мир. Где лежало яне свитком с латынью, но шумом иных начал —державным Словом, дыханием духа, днем,отделившим от мрака свет, утопая в нем.Удлиняясь платьем, разбившимся о причал.6Меня больше нет – лишь сквозной золотой потокот начала времен до конца – через почерк строк,через светоч глаз, через мельницы пылкий круг,пролетая от понта – туда, в незакатный Юги колыша тростник, и вращая звезду, судьбу,Пана шерсть раздирая прозябнувшей парой крыл,обращая – сквозь флейту – того, кто пел и любил,в закусившую алую – через века – губу.7От начала дней до залетейских водя – Назона письмо, карта мира, его исход,трепетанье ветвей, стриж над Троей, ресницы взмах,ход Архангелов, легкий дух и дорожный прахсемь поющих Гармонии, златолетящих – насквозь,несмолкающих нот, подпавших под дивный перст,и я чувствую – ширь. Так страдальца вознесший крестудлиняет до сердца Господня земную ось.8Тихо мачта вбегает в закат. За кормой – прибой.За ним – горизонт и небо, где нам с тобойв длинных пестрых аллеях, мелькая, летит листва,где руно золотое рыжих волос и словаобретают плоть и пыланье, прибой, аккордв сильном свете колен, где распахнут последний крайзолотого хитона Жизни, захлестнут в Рай.Где горячий глаз доплывает в последний порт.9Я Назона письмо. Я о том, как платье шумитв пылком ветре, о том, что никто не будет убит,что пронзает улиссовы кольца навылет стрелапревращений, что, вылетев из стволафлейты нотой-наядой, – поет. И пространство бежит в два конца,отраженное в зеркале вод иль в ничьем зрачке,где уловлен Амур. Где Психея дрожит в сачке.Где дыханье и тишь. Да круги золотого кольца.10Я вбегаю в простор, где бредет сквозь лазурь Филоктет,я вбегаю в костер, превращаясь в мельканье и светтам, где губ акварельных на чаше небесной печать, —это птицы, две алые птицы в закате кричат.Я Назона письмо, словно плат и заплата, поток,золотая чащоба осыпанных пудрой волос,мельтешение слова в закатном пожаре полоси зажженный, как губы, с причала последний платок.

Лебедь

В рог трубит моя память и плачет мой стих…

Шарль Бодлер1Что за крик там вверху (не труба, а похоже), средь снега?…Это горло не может быть кратким – в конце разбегастон становится гулким и белым, как стон фарфора,как неведенье плеч, не сдержавшее ни напоразолотого дождя, ни удара, ни просто звука!Чем длиннее горло – тем больше рыданья в ноте,золота – в перьях и белизны – в полете,выстреливающем себя из крыльев свистящего лука.2Ты садишься на воду, отбросив, как отраженье,все их законы – пернатое окруженьеВремени. Так вот (ладони – вперед!) девапротивится бронзе мужского тела,но назавтра (взгляни!) они уж – замок объятья.Ты рушишься в воду, два мига слив в Настоящем:«не надо» – лап, и в объятье парящем —крылья. Чтоб дева распалась – на лопасти, перья, платье.3Как несет балерина шар, что невидим для глаза,ты замкнул перед грудью крылья – о, хрупкая ваза!Задуваешь взмахом свечу, чей огонь – окончаньеалого клюва, трепещущего в звучанье.О, эти нелепые аплодисменты!Пощечина с двух сторон никому на свете!Кружево, бьющееся в карете,о подобие плача и холод шелковой ленты!4Так в бальной перчатке рука – в Твери ль, в Париже,долго тянется с пола и не становится ближе,белую вытянув ткань, устремясь к комоду,где лежит револьвер – так ты садишься в воду!Так на снегу я вижу – три алых пятна без крови —клюв и две лапы. Так в сбитой за ночь постели(выключив Время) – три положенья еленакрашенных губ. И растворились брови.5Смертен ты, что поделать, белизна твоя всего чащедля смерти предмет атаки, отчастипреодоленной пеньем, криком, полетом,ворохом кружев, как снегом над новым годом.Так глаза смотрят из-за чужого плечатуда, где ни кружев, ни рук, ни простынь —в те пространства, где лишь пернатый островсносит воздухом. И где клюв – свеча.6В гиперборейских этих краях движеньекрыл твоих слышно, как будто крови теченьедоносит их с той стороны горизонта,где все тонет в тумане: дрозд, белый парус Понта…Лишь тебя одного можно узнать по буренегодующей жизни – вдоль щек, сквозь веки.Ноты красные воздуха. Удары крыльев в разбеге,как щелчки дирижерской палочки по партитуре.7Что скажу про тебя? Что имя твое – рыданье?И что струны в перьях твоих, как говорит преданье?И что нет второй такой флейты, вообще, на свете?И что звук – голуб и что не связаны сети,чтоб тебя удержать, разорвавшего криком широты?Там, где тонет парус, всегда остаются крылья.И лапа красна твоя, повторив усильепятерни, растянувшей ало – на свет – колготы.8Это – осень небес. И холодные трубы гремят – это осень.Светлый пар изо рта вылетает, теряясь меж сосен.Все длиннее становится горло и руки короче.И проносятся в полночь крылатые всадники Ночи.Сколько взрывов таится в тебе, сколько пятен, прибоя,сколько пышных снежинок и жара – горячего пуха!Ну и что, что не ангел трубит – для остывшего слухапара крыл в ноябре продолжается – только трубою.9Я тебе говорю – жизнь кончается холодом просто.Я забыл цвет волос, шорох платья. И здесь, в этих плоскоразошедшихся далях, нечасто склоняясь к бумаге,я шепчу тебе: птица, разденься в утраченном мраке.Я ж, как тать соберу кружева, мишуру, мельтешеньеи запрячу куда-нибудь. Выйдя на берег из влаги,ничего не найдешь ты теперь, кроме белой бумаги,отразившей виски и зрачка золотое движенье.10Вот и все, дорогая, что почерк привел на бумагу.Я всегда знал, что ты – это белые перья, оврагуили выстрелу в полдень тебя удержать не пристало.Помню детские губы твои, свист и свет покрывала.Вот и все, что осталось. Поэтому так осторожноворошу свою память и слушаю в воздухе трубы.Ничего – кроме неба. И клювом здесь ставшие губымне о жизни трубят – высоко, горячо, невозможно.11Мне о смерти поют – беспечально, светло, хрипловато.Облака проплывают вверху, словно грязная вата,там, где крик твой не молкнет и стонет – о смерти, о смерти!посреди голубой, потемневшей от осени тверди.Посреди золотой, посветлевшей от крика Отчизны,слышу трубы твои – из всего золотого оркестратолько в них этот призвук любви, перечеркнутый крестно,что немолчно поет год за годом – о жизни, о жизни!12Вслед Горацию все же мне ввысь не взлететь за тобою.Бо Цзюй-И на столе – там, где странник меж ивой сыроюи кустом без названья, от клика и света теряясь,различает – снег в лодку летит, от Луны отделяясь,и ссыпается вниз – мишура, мошкара, эскадрилья…Ты меня догоняла всегда не лучиной – лучами,вечным коробом света за странническими плечами,и я понял потом, где свои ты прятала крылья.13Если выше подняться, наверное, мир весь – дорога.Если выше подняться и глянуть – мы все у порога,за которым вернуться к началу назначено взгляду,и увидеть там слово и вспышку, сатиров, наяду,первых ангелов, птиц, первых прах, что взметен у дороги,глаз, косящий в дрожанье ресниц на звучаньезолотой и латинской строки. И в потемках прощанье.И невинную деву, отразившуюся в единороге.14Над Вифанией лебедь летит, обгоняя себя самого.По дороге торопятся двое, не слыша его.Над Вифанией флейта кричит в голубой глубине,крест пернатый летит широко и как будто во сне.Он кричит от любви, он нарочно крыла распростер.Это лапы в крови. Это белая жизнь впереди.Это снега удар. Это алый разрыв на груди.Это крылья в гвоздях, это перьев последний костер.15То, что ввысь унеслось, все теперь рассыпается в перья,в золотые зрачки, в шорох лап на снегу, просто – в пенье.В ослепительность взгляда, прощанье высокого крика.Ничего не осталось – ни крыльев, ни звука, ни мига.Ничего – кроме нас. Ничего – только сад, только векивнутрь вглядевшейся розы. Разошедшейся в ветку и птицу.Ты стоишь этим небом един и утратив границумежду ним и собой. И ее не отыщешь вовеки.

Эль

(поэма)

Вместо предисловия

Поэзия не нуждается в предисловиях. Она говорит сама за себя. Но этот случай особенный – перед нами необыкновенная форма. Не «сборник стихов», пусть объединенных сквозной темой, не поэма, в обычном смысле слова, не роман в стихах. И в то же время эти определения подходят к книге, которая сейчас впервые приходит к читателю. За пестрым многообразием глав, стилевых приемов, интонаций и размеров стоит одно – нелёгкий путь души, пробирающийся к свету через бесконечные коридоры, тропинки и заросли жизни. Над масками страшного хоровода проступают контуры Голгофы, увиденные немного по-булгаковски, но все же подлинной Голгофы, а не литературной, вымышленной. Голгофы, которая была в истории и осталась в ней как скрещенье всех дорог. Как у Данте, через поэму или скорее – серию поэм проходит загадочный женский образ. Расшифровывать его бесполезно, не нужно. Он живет только в своей недосказанности, таинственности, неуловимости. Поэма не предназначена быть легким чтением, она сложна, как сложна жизнь и мысль автора; в её поток включаются неисчислимые реалии, словно в реку, которая несет в себе всё, что успевают захватить её воды. Но воды эти текут не в «никуда». Они уходят в Море, туда, где горизонт земной незаметно сливается с небом.

Александр Мень

июнь 1984 г.

Красный фрагмент

Та радуга и жизнь – одно и то же.

Гете, «Фауст»

Песни паломничества

Когда мы вышли – не помню. Не помнят рожденьясвоего – даже волхвы. Наверно, текли мгновенья,принимая форму воды или форму речи,и я принял форму странника, словом, то,о чем говорят: всё, кроме меня – на столадов обступлю то, чем стал я, толкаясь в плечи.Я много забыл, но снег… я запомнил снег,из центра каждой снежинки глядел человек,иногда их бывало много, иногда рядомс глазами кружила только одна,и ощущая в душе отсутствие днадля взгляда, – я с нею встречался взглядом.Звёзды вращались вверху, гудя сквозь рамунебес и чертя по очереди пентаграммуто на тающем снеге, то на поющем песке,мы всё чаще запрокидывали бледные лица к небу,и взгляд встречал потолок. Но однажды… – ни укого из нас свет такой до сих пор не бился в виске —звезда, утончая ночь до иголки,взошла на востоке. И лужи вобрали осколки          лучей. И все мы тогда познали природу мрака,поскольку всё остальное – погасло. И мы,носильщики тел своих, – их выносили из тьмыпод эту звезду. И лаяла где-то собака…И мы продолжили путь. Свистели бичи,верблюды ложились в снег (по свидетельству очевидца),вращалась звезда, и наземь текли лучи,и тени светлели. Светлели – лица.И наш караван являл собой ряд огней,поскольку лица стали, как свет. А ночь – черней.И мы пришли. В ночи мы встретили пастухов,и звуки речи летели выше костров,и звезда, вращаясь, спустилась на ясли,и мы узнали младенца и деву. И яс тех пор почти двадцать веков прожил в днях бытия —и я их запомнил. Детали – угасли.

Пустая московская комната со стулом посередине

«До половины пройдя земной предел…»

До половины пройдя земной предел,я устрашился и дальше идти не смел.Я устрашился пропасти сзади и пропасти – перед.Миг застиг меня в комнате – внелеса с волчицей. Но тонкий пепелтеней их тянулся по простыне.В такие минуты, ломаясь, ищет рука – колен,сгибается тело в нуль, полагая, что плентакой пустоты – лишь нулю под силу,и флейта – действительно, в позвонкахкрасных мелодий. Красивомертвые птицы поют в проводах.Мусор смещается по реке,жизнь повисает на волоске.Тихи зеркала. Но лиловую прядьи имя – Эль— различаешь снова,и голос: в пустое кресло сядь,на белом листе оставляя слово.

Сонеты к Эль

Та же комната. Со стен, смотрят портреты. В окошке снегопад.

* * *…И если я тебе и назовудитя иль ангел, кто тому порукой,что я не лгу? – я помню, наявувсе чаще называл тебя подругой.Колышет ветер падшую листву,из кабака несется в воздух ругань,кому-то кто-то – в рожу, благо рубльостался. Снег слетает на траву.Дитя и ангел, если я живу,поверь же мне, что это – не в насмешку.Пересекая двор, глаза и спешку,и снега первого смертельную канву,и задыхаясь, рвется жизнь в главу,где конь крылатый не растопчет пешку.* * *Дитя и ангел! Если воздух пусти вырывается из губ наружу,рождая слово (блеск осветит лужу),он образует также пару уст —твоих, моих, и придорожный кустлетит за плечи, в них рождая стужу,настолько умножая снега хруст,что, лишь бледнея, он заглянет в душу.Волна трагично ударяет в сушу.Охотник до трагедий, как я мог…И думал ли, когда глаза я сужу,Что сочетанье ткани, блеска, ног,ударит в зренье вновь – так, что я струшу,твоей ладонью защитив висок.* * *Что значит Эль? Летейских губ печать?Немного ткани? Ветвь. Бежит собака.С небес сбегают три-четыре знакак теплу колен. Я замечаю часть,часть тела. Утро. Утлая кровать.Предметы пробираются из мракак высотам дня. Пора. Пора вставать.Мне плечи светят, как, подчас, бумага.Суть пенья птиц – смущенье и отвага.Суть моего – не знаю, как начать…Твоя, твоя… – необъяснимость шагаот тени к свету. Если излучатьзвезда начнет сильней от тела нага —к нарядной Эль вернется луч опять.* * *Прибой уныло галькой дребезжит,как телефон в ночи – дырявым диском,в ответ – отбой. В глазах цифирь бежити рассыпается на пляже низком —сонет из цифр, тот, что набрали с рискоммы рассыпаем; вот уж он лежит,мешаясь с галькой, и волна со свистомударит в знаки знаком. Мол дрожит.Рассыпан код твой, Эль, от «А» до «Я»,от цифры «девять» и до «единицы».Мы все – немного знаки, и ресницывсё шире знак вбирают бытия.Прибой следы стирает Эль. И мнится,он их сотрет. Как гальку. До нуля.* * *Я не сказал, вообще, что ты была,ни в частности, поскольку (рот в изломе),я не сказал (и юбки ткань светла),я не сказал, как вдумаешься, кроменапыщенных словес (из-за углалетящий шарф), да, ничего (и конинесут письмо) и этого узлане разрубить (синеет взгляд) без крови.Но даже если я (слеза) и несвяжу двух слов (листву роняют кроны,и горло – знак разлуки плеч), вполнея обойдусь без этого. Короныв прическе нищей не прощает свет,но что же делать, коль заколки нет.* * *Я перепутал Музу, слезы, Эль…Послушай, Эль, выходит вхолостуюя пел, когда Февраль, в окне тасуясезоны года, тратил акварель.Корабль садится на ресницы мель,и взгляд – на золотой песок. Такуюя истину постиг. А мы – на пыльвсё чаще, и немало не пасуя.Песок – есть жизнь пустыни, звёздных миль,особенно – когда глаза и губы,особенно – когда живые… Глупо,но это все напоминает – кильлетящих птиц. Над пылью, над песком.6 футов – под. Над плачущим лицом.* * *Ты слышишь, Эль (здесь пропуск), дорогой,мой белый друг (здесь пропуск, пропуск снова),ни взять, ни жить, и только под рукой(не разобрать) качнется локон, словно…(и снова пропуск). Может быть, в глухойдеревне… сожжены мосты. Основалюбви (и вновь не разобрать) в слепойнадежде (многоточие). Звездойв стакане (пропуск) разобьётся небо,но взгляд продлится дольше, чем звезда,и (пропуск, умолчанье) никогдаещё я (многоточие) нелепотак не любил (бежит, бежит, скользя,слеза) и без (размыто) жить нельзя.

На пустом столе комнаты возникает световая улитка.

Она раскручивается и превращается в клубящийся женский образ. Трудно сказать, реален ли он.

И голубь, покидающий карниз,и улица, в лицо кидаясь, сноваздесь всё тебя напомнит. Ставлю слово.Оставить слово – как оставить жизнь.Но до чего же пусто! Из пустогодвора летят слова и смотрят вниз,и эхо гонит пред собою лист.И облако похоже на святого.И нет конца. И вдоль пустых дворовклубится пыль и раздается эхо.В двенадцать ровно гаснут фонари,по крайней мере, в памяти – таковздесь способ разглядеть тебя: внутри —на улице, где нету человека.

Гость

Не разберу, чем друг твой мне не по нутру…

Гёте, «Фауст»

Шум дождя. Вдоль чугунной ограды парка идут поэт и Чёрт.

Над ними мигает уличный фонарь.

Он выступил из моего романа,словно из шара дождя, тумана —странный магистр в дырявой кепкес петушьим пером и в дождливой сеткеструй, что летели как будто мимо.Рот был подкрашен, как слово мима.Мимо рта пронесённую сигаретумне перо напомнило, ибо вдето —не в край берета, а, как с куревом туго,плотник закладывает за ухо.Как часто перья в минувшем веке,двоясь, говорили о человекевсего нажимом трёх пальцев – правду,большую, чем перед смертью – брату.Но паз их поющий, сколь же чащенапоминал мне о двух летящихлюбовниках (крылья – пера основа),которые, за неименьем Слова,там, где-то над нами, пока зимуем,похожесть тел уточнят поцелуем.И он спросил под огнём Эмпирея:«Чего ты ищешь, меняя время,минуя пространства? Зачем всё это:движенье внутри и вовне предмета?И этот Город, храмы, дорога?Ты Бога ищешь? Совсем немного…и даже неплохо, но всё же в срокеи месте твоём – есть всё о Боге.Но мешать тебе я не намерен. К тому жея пред тобою легко раскинудали, подворья, погосты, картины,место, пространство. Есть суть и в полове —чем больше себе ты испортишь крови,тем лучше для всех. Только надобна смена —речь от «я» в этой книге – нескромность, верно?И хотя б иногда буду брать я в рукинить твоего романа. Звукибудут твои, но с моим масштабом,мерой и мастерством. Глашатай,такой, как я, все глубины месталучше подаст, чем кольцо – невеста.Ну, а поскольку в ходу тривиальность,вспомним картину, и пусть реальностьвосторжествует, коль я режиссёром:как только ты найдёшь место, в которомскажешь: вот истина человека,Эль потеряешь ты. Что-то смехане различу. Если истина – благо,ты, отказавшись, приятель, дашь маху.Что выше, чем пребывание в Сути,выбрав пространство и время в судьи?..»Он уходил, расплываясь в тумане,в весе, значенье, в фонарном обманемокрого света – в дождливые дали.Плащ колыхнулся. Сухие дышалигубы, мокрые грея запястья.Он распадался на тени и части.Первая живопись, учит да Винчи, —тени людские на стенке. И шибчетени запрыгали вкруг человека.Тень уходила. И плащ был без эха.