Том 1. Ипподромы

Метаморфоза

        …а превращенье,оно свершилось раньше, в миг, когдаТерей стоял у корабельной мачтыи страсть его рождала в море волны.За ними он стремился синим взглядом,и стыли в бороде кристаллы соли,а на корме стояла Филомела,и стан ее под взглядами Тереясгибался и клубился, словно волны.А в космосе мерцали оболочкиудода, ласточки и соловья.И синий взгляд фракийца бился в бортв смертельной муке, что он сам не можетвобрать в себя те превращенья мира,которые пригрезились емуза волнами, кормой и горизонтом.И губы прокусив до темной крови,он чувствовал, как превращался,но не в удода – в Прокну, Филомелуи в самого себя. Бежали волны,и брызги падали на триединый ликс воинственными скулами, но… ноглаза его сияли женской лаской,и волосы над нежными плечамилились волною. Плоть перетекала,словно песок в часах, и, как стекло,блестела кожа. Боги, боги! страстьсама осуществила превращенье.А он… он даровал свободу птицам.И, волны рассекая, плыл корабльне к Фракии, но параллельно мифу.

Белая поэма

Сыны Божии увидели дочерей человеческих,

что они красивы и брали их себе в жены,

какую кто избрал.

Бытие, 6–21Мы – раса беговых кровей,мы – раса беговых пророчеств!Спина к спине – куда длинней,крыло к крылу – куда короче.Земля есть полупроводник,разгул архангельских зачатий,ты помнишь, к небесам приники разорвался – в смерть – сохатый?А сломленного жест стволаспинного помнишь? Через миг —ружейного. И пели в небе.Прости, я не рифмую крик.Земля есть плюс, а небесав дни противостоянья – минус,и кровь архангелова хлынетиз уст твоих – в его уста!Сию болезнь ученый Ностак и назвал – туберкулез.Но это так, пробег пера…Откуда ж у Пегаса крыльяи отчего уста всесильны,не знаю я, этсетера.2И знал я,          ты – мой кордизнежившегося пера,но я      пуповиной хордпримотан к нему                       в мирах.У лошади            потный круп,как твой            заведен зрачок.Я знаю,                 смертелен круг,когда бел свет —                      в пятачок!Я знаю,          смертелен шагот неба          до глаз твоих,я знаю,         как нож шал,как вместо резца                      творит.Не дай тебе Бог всей —в судорогу. Душа,хоть краешек                  в ветр отвей —от статуи к смерти —                              шаг!Я боюсь судорог,судорога – это мгновенная статуя.А еще        пребывай белой,как мой конь под дождем бел,как просвечивающее тело,когда ангел – насквозь – пел!3А, впрочем, небо спит как йог,на остриях светил и знаков…Когда я на грань от тебя уходил, как полет,иль парус уходит на чистую грань от бумаги,двоился в глазах, психопат, на пределе канатца,а в спину орали: промойся от галлюцинаций —чистейшим пером я стекал в этот расступ святой,и это, чтоб – жить, и это, чтоб быть с тобой.4. ФАНТАЗИЯ ДО-МИНОРА медный Лоб по Петроградусвиставший за Мадонной вслед,нагнал, блеснул клинок во свет,гробы неслись, но – по параду,не по пришествию. Рассекне череп – нимб, и чист, как пена,окаменел. Собор. Глазок.Разбитый круг – в сем суть поэмы.5Тишь, звука не тронь рукою.Как легки ребра мои!и входят – одно в другое —как кисти вместе свели.И плещется огонек,светлый, как после падучей.А по ипподромам – конекбесшумен. Ау, не задуйте!Мне, может, огонь этот,светящийся изнутри —как к мамонту в яму по светуангелы с неба сошли.И предок мой низколобыйзадумчиво обмирал,и тихо свистал глобусв расширившихся мирах.Ах, волосатая лапа,проку не видя, повесь, —я буду гореть, как лампа,иль в – выстрел горит олень!6Мой белый друг, в простреленных мирахне дай нам Бог с тобой соединиться.Мне два оконца светятся в снегах,да пара нот твоих стоит в зените.И трассы песен стынут в небесах.В природе крыл – соль высших пилотажей,в природе звука – длиться, как по пляжу,по лебединой шее – нараспах!

Почти Отчизна

«Сегодня музыка молчит сильней…»

G. H.

Сегодня музыка молчит сильней,чем тишина вчера. Прозрачный дым,как прежде, отдающий слабо коксом,дождя не пересилит. Вновь прибойпреследует тебя случайной дружбой,и с тонкостенных дач глядят грачи,изображая то ли ноты, то ликрылатые от старости часы.Они одни и наполняют шумомокрестность, воздух. Лишь они одни.И эта жизнь становится заметнейи вдвое горше на губах, когда,их закусив, следишь за Терпсихорой,бредущей между отсыревших дач.                             Но если б тывозникла здесь, приманенная звукомневнятных слов, то я бы смог,пожалуй, смутно различитьне гул молчанья, и не образ явныйдвух златокудрых ангелов на гладивитражного стекла, но то пространство,что, отразив в двух направленьях жизнь,плывет за мной в туманном примиренье,как третий, лишний ангел за спиной,одолевая то, что ни Улисс,в Аид сошедший вместе с кораблем,ни мы с тобой преодолеть не можем.И если в памяти остался следдвух наших лиц, вглядевшихся друг в друга,то, без сомненья, он теперь исчезнет.1989, Дубулты

«Вослед листве я потянусь, вослед…»

Вослед листве я потянусь, воследтем птицам, что ложатся в дрейф на Запад,оставив штрих и в небе дымный свет,оставив крик и платья легкий запах,оставив плоский край без ничего,и тот отныне отражает немо,как зеркало – держащие егодве кисти ангела, пятно дыханья, небо…1990, Дубулты

«Почти отчизна. Нимфы говорок…»

Почти отчизна. Нимфы говорок.Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.Пляж выдирает скатерть из-под ног,и чаек узнаешь, в его салфетках.Здесь сизый дым над крышами и шпиль,две башенки над хрупким мезонином.И зеркала волна не тронет – штиль.Последний лист горит над магазином.И если этот почерк приведеттебя, мой ангел, следом за собою,то зрак, погаснув в полночи, найдетне шелест крыл, но губ пятно слепое.Плыви же здесь, среди слепых аллей,углов и лестниц, там, где свет рассеян,сверкнув слезой – дорожкой ноябрей —и дрогнув веком – флейтою осенней.1990, Дубулты

Рождественские сонеты

Я с теми, кто бредет под вечер к дому…

Джон Донн1Прибой затерт до блеска. Чайки визгперерастает в форте электрички,и пьяный у костела обелискгрозится колокол забрать в кавычки.Луны тут нет, и Гавриила нет.Все, что тут есть, есть, в сущности, остаток.Вернее, – треснувшей подковы следесть пустота. Жизнь выпала в осадок.И то сказать: пора, мой друг, увы,оставить ангелово – ангелу, а Богу —фонарь дорожный, осветить дорогу,ведущую средь золотой листвы,лиц, крыльев, экипажей к эпилогу,где флейты вдох и выдох – головы.2Труба гремит. Снег сыплется с небес.Четыре ангела возносят трубы.Но снова тихо. И за речкой лесвсе так же черен. Лишь кривятся губы,пытаясь вымолвить, что смерть страшнейпочтовой марки на слепом конверте,что дать осечку, может быть, важней,чем взять на мушку, с точки зренья смерти.Их две, одна – с косой, другой же ротпрекрасен, как расширенная роза,но – не вовне, внутри! И в алый гротспешишь, спасая губы от мороза,припав к разрыву губ, разрыву глаз…И сильный факел за спиной у нас.3Под Новый год в том гроте тишина.Лишь снег летит. Гремит бидоном Анна.И молоко замерзло. И сосна,как белый ангел в зеркале тумана.Единорог приходит и кладеттяжелый бивень на колена Мери.Здесь ночью – филин. Здесь звезда поет.И, словно свет, летящий в щелку двери,здесь тянется душа картину снятьи дверь толкнуть, и, расширяя створку,как тяжкий хворост, сбросить праха кладьи ринутся к Луне, рванувшись в фортку.Приди же в алый грот закрытых век,сюда не долетят ни смерть, ни снег.

«Я покидаю этот край. Волна…»

Я покидаю этот край. Волнаколышет борт пропоротый триеры,и дрозд поет. Летит сквозь прядь дождяшум колокола. Плоские местаобычно на себе не держат груза —ни странника, ни памяти о нем,как их не держит зеркало, теряяслед выдоха.                  Но губы все ж живут,и, отвернувшись от себе подобных,в дождь расточают новое тепло,слетающее с них подобно слову,невнятному, горчащему…                                  И пустьгерой идет в высокоствольных соснах,не оглянувшись, чтоб его оглядканапрасно не удваивала путь,пролегший весь меж верхним веком имеж нижним, заштрихованными сеткойдождя настолько часто, что терятьсявсей жизнью в них уже намного проще,чем в том, что дарит страннику пейзаж.

Из цикла «De Provence»

Альба

…и близок час рассвета.

Гираут де БорнейльИди за мной! Не хочешь? Погоди!Ты слышишь – песнь? Я ей скликал кудапугливей птиц. Послушай, здесь, в груди,она рождается, нетленна и чиста,как взрыв звезды. Жизнь без нее пуста,как флейта, что заброшена в пути.Послушай, он – из ниоткуда, звук,он серебрист и юн, как ты сама.Но все ж созвучье состоит из двухусилий – губ и пальцев, тех, весьматебе знакомых – так твоя тесьма,лаская зренье, обостряет слух.Ты медлишь? Но летит крылатый ройпрекрасных сильфов – снег или листва!Единственный есть способ и простойувидеть ангела – одеть в слова,тогда-то он и явится, едваприкрытый неземною красотой.Смотри, уж платье прожжено сполна.Долой же все! долой! – не в этом бытьтебе со мною, нет… одна волнанездешней песни может нас укрытьв мирах, где сможет с нами говоритьлишь – нимб звезды, сиянье и струна.И там сама ты, полая, как стволсвирели, ты познаешь Бога речь,световзрывной и полнозвучный молархангельских молитв и горний меч.И не крылом – двойной звездою плечты поплывешь в нездешний ореол.Ты поплывешь меж духов и терраснебесных фей, и ты поймешь тщетуземных надежд. И беспредельный гласлюбви, познавшей твари нищету,из сердца вырвется, чертя чертунездешних блесков, как стекло – алмаз!И ты все медлишь?..

Бертран де Вендаторн на обретение Донны

От донны я скакал назад.Одною стали полосой,одною огненной рекойрассвет лиловый и закат.Я в небо заглянул, и тамрека из пламени текла,невыразима и светла,в цветах и злаках по краям.И я расслышал хор светил,и мне невыразимый светневыразимый слал привети отсвет прямо в сердце лил.И я проник в бездонный свод,и я узрел, как ангел нёсна небо душу, как на плёссреди сияний и пустот —В невыразимой высотесвивалась, в ангелах, свирель,в невыносимой пустотесветилась факелом сирень.И, содрогнувшись, я отвелглаза. На берегу ручьяладья маячила ничьяи огнекрылый вереск цвел.И я утратил и – обрел.И в ночь мою любви лучомсходила та, шумя плащом,чье имя – Я, чей ореол,как свечи возле алтаря,жег, не сгорая, словно в крайогня входил незримый Рай,даруя и животворя.И красный волк скакал за мнойвсю ночь под синею луной,пылая золотой трубой,всю ночь, всю ночь бежал за мной.Я над седлом нес новый груз,и он преображался в свет,как то, чему на свете нетназванья среди дольних уст.Она, как в дверь, вошла мне в грудь.Как перст последний одинок,как белый сорванный цветок,передо мной простерся путь.Она взглянула на меня,и очи детские ееродили заново моесознанье из глубин огня.

Посылка

И жизнь, и свет, и Лик, и Райспят в центре лиры до тех пор,пока не вынесет в просторих пенья звук за тонкий край.

Рак. Данте

Певец был смугл, певец был горбонос,и восемь ног его стремили тело.Под адским пламенем лицо ороговело,смертельным ядом наливался хвост.Лучами заливая медь волос,бессмертною косметикой блестелолицо с хвоста – смугл и многоголос,под каплей вечности свою он начал тему.Нет выхода из адова пожара —он приближает к телу светлый яд,но детский лик ему горит из жала.Когда самоубийственно горятпетля иль ствол, в них скрытая, нам нищимне смерть, а песнь дарует Беатриче.

Музыка

Отражение. Тишь.        Движенье пальцев и уст —        лишь пальцев и уст        извлекает мелодию из флейты Пана.О флейта-Изольда, летящая шарфом в лазурь                                          сквозь пуст —ноту в последнем объятье Тристана.

«Она ушла, но в повороте головы…»

Она ушла, но в повороте головыостались, испугавшись продолженья,часы на столике, объятья, парикмахери слово: не люблю.                         Вот так через заснеженныйидет —бамбуковый качающийся мост —монах буддийский: под зонтом                                      и снегом.                         Внизу бежит поток.

Говорит Тиресий

                       Сегодня вновько мне спустился муж многострадальный,скиталец Одиссей. И снова явсе предсказал ему, держа в слепых глазницахи капли, что повисли на весле,и шум архипелагов отдаленных,и тисовую тяжкую стрелу,что поразила горло Антиноя.Он выслушал и удалился. Я жвновь промолчал, что тут его встречаюседьмой уж раз и с тем же все вопросомна изъязвленных солью волн устах.Он вновь ушел, и снова круг замкнулся.Он до сих пор не знает, кто спасетот повторений нас. И я не знаю.Но я предвижу холм с кривым веслом,что ввысь растет и достигает неба,на нем скиталец связанный висити призывает, но не имя Зевса —какое-то другое… я не слышу.И с лопасти весла стекает кровь.Как та, которой угостил меня,зарезав в жертву черного барана,несчастный Одиссей… в который раз.Тот, кто повис на лопасти весла,избавит нас от повторений.                                      Я жепровидя их, скорблю, и плач сухойне покидает дымные глазницы.Я знаю, что, забредши в дикий лес,я вновь увижу перламутр коленейи жертву алую капризных губ богини,купающейся девы. В тот же мигглаза погаснут, да, одни глаза,но не рисунок золотой фигуры,что обещал вначале только жизнь,божественную, пряную, иную…Но что-то происходит с этим миромв тот миг, когда даются обещанья.Он вдруг становится гончарным кругом,полет стрелы обещанный тут никнети обращается в сырую глину.Наверно, и в сознанье Одиссеяесть этот миг, когда и я к немуоднажды прихожу, чтобы про этовсе рассказать…                          И кажется еще,что он и я – давно одно и то же.Что это он тогда увидел деву,окутанную вечности сияньемнад серебром пруда. А я плыву —какой уж год! – к своей Итаке. Этонетрудно вынести. Достаточно забытьподробности, судьбу и пол, которыйпринадлежит тебе иль ты ему – неважно.О если б здесь, в Эребе, две иль трив глазницах задержать картинки – остров,звезда, корабль, шум гончих парусов,летящая на кудри девы влага,и то весло, чья лопасть достает до звездного сияющего небаи там, как жизнь, плеснув, сдвигает Землюс таинственной, златой и тяжкой мели.

Лодка

«…tu dei saper»[1]

А если ты неслаЛаппо и Данте в море, где любовьприобретает форму волн и блеска,                    теперь ты – просто крыша.Здесь, на побережье – крыша от снега и ветра.А еще вчера цвел бессмертник.Впрочем, и теперь колышется в во́лнах прекрасныхпарус далекий, но это не мы – там, под его крылом.Да и тут я один миную дырявую лодку,тут, где целовал под снегопадомтвои золотые коленинекогда… миг всего лишь назад…Роза, как полая лодка, пронизана ветром.Алые волны ее сковало морозом.И это – вместо губ твоих, вместо плеч.

Ответ Фаусту

                               И если не данотебе проникнуть смысл и строй, и радость мира —одновременное движение формул, звукови золотые фолианты слов,и ветр Истории и Духа,и стон влюбленных губ,                          что рождены для поцелуяи слова – одновременно,связать и ухватить, и погрузиться,чтоб вынырнуть из неземных глубинс ракушкой Целокупности в зубах, что – с тойвсегда сияет стороны бумаги,и если не дано песок и время,лучи и лавр, и праздное убийствосвязать в одно, как мост и отраженье,как круг и карусель —                               вглядись, вот – Я.И этого достаточно, поверь.

«О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка…»

О, Катулл многоокий, ты ведь не бабочка,не успеть все равно облететь Империю дивную —коснуться разве крылами, немыми и пестрымимногоцветной Леты, в глазах людских расплескавшейся.

Метаморфозы

«…vere filius Dei erat iste»[2]

Я там стоял, где не было меня,откуда я давным-давно ушел.Я был дождем и веткой, серебромлетящих на аллею снежных хлопьев.Я слышал удлиненный гул снежиноки как они лебяжесть набиралина мышцах Зевса. Алый Леды ротуже теперь был ярче, чем пожар.Я слышал ангельский глагол звезды,отторженный от празднества – участьяв Гармонии, и был он ропотлив.Вздымались моря звонкие сапфиры,являя пестрых глаз и хвост русалки,и в медитацию рос лес ливанский.Я там стоял.                 В хитоне человекнес тяжкий брус, как римское I,для тех часов, где распадалось Время.Он походил отчасти на Улисса,сбирающего плот в лесу Калипсо,а Океан… о, тот вздымался рядом —за истлевающей чертою пляжа.Тогда настала в мире тишина,и в ней воздвиглись, выступив, утесы.Мой парус зачерпнул от Аквилона,и грудь моя разбилась с легким хрустомо камни прорыдавшей кратко мели.Вдали витало красное перо,Любовь-Полынь на небо восходила.Я там стоял, где не было меня.

Московские стихи

«Давний данник небес карусельных…»

Давний данник небес карусельных,антигоны любовник случайный,побредешь под московским прицельнымнебом синим и небом горчайшим.Расшнуруй меня, ворог мой, время,с подбородка – кроссовку с Итаки,чтобы кровь, словно бренное бремя,красным маком отмерзла во мраке.Заступи за последнюю тяжестьдевяти синих сфер захребетных,шагом тем, что и мощен и кряжист,словно Моцарт в могиле для бедных.Заступи, расступись, чтоб всецелымнебом был тебе мир и был небоммиру ты – и тавром и прицеломи воскресшему черепу – хлебом.

«Залей-ка горечь велодрома…»

В. С.

1Залей-ка горечь велодромасивухой слез да флягой ромаи отправляйся побродитьтуда, где шерстью пахнут парки,где фонарей дымят огаркии зренья истлевает нить.Где кучи листьев зажжены,как белый грог в руках у Мери,где белые раскрыты дверии небо вместо тишины.2Все бред, все бестолочь, все ночь,и Мери зеленеет юбкой…Была – любовь, звалась – голубкой.Кассандра милая, пророчь —звезда хрустит светло и жутко,кадык сглотнет чернильный прах —ей имя – ангел, вес – пятак,а остальное – прибаутка.Белей же, яхта, беглой рубкой!мне больше не осталось – мочь.Был белый ангел – стала ночьв глазах, нырявших серой шлюпкой.Не пой же, Мери, не пророчь,трамвай летит, как парус чуткий,что было ангел – стало шуткой,все бред, все бестолочь, все ночь!3Моя маленькая леди,помню детский твой оскал,губы медленнее меди,я их тоже целовал.Помню весла, белый парус,зоопарк и храп моржаи консерваторский ярус,где нам пела, ворожа,флейта-жизнь, та, что отнынене споет ни в лад, ни так —ни за ангела в пустыне,ни за клены в кринолине,ни за полнолунный шаг,ни за глаз горячей сини,ни за век, ни за пятак.

Элегия в Москве

Над горбатым мостом хруст червонцев над нищей рекой,в никуда пролетает трамвай с полоумной искрой.В полнолунной стране черт чеканит на круге кадык,«Ты сегодня умрешь…» – ничего, ничего, я привык.А на правом плече саксофон, а на левом ружье,а на правом крыле все туман, а на левом – твоеочертанье, живое еще в сумасшедших глазах,искривляясь, стекает туманом в бездарных слезах.Ты ушел от людей, от ствола и от шороха техворожащих, летящих светлее небесных прорех,что-то шепчущих губ, от ножа, от «прощай», от седин,ты как волк без зубов, но зато совершенно один.И бросает на мокрый асфальт, что ни ночь, что ни деньпобелевший фонарь лишь тебя самого, а не тень.Говорят, что есть жизнь, говорят, что есть свет без огня;Боже мой, говорят, что ты – там, ни за что там не будет меня.Что ни ночь я бреду в фонари и навстречу гостей дорогихс красной решкой копейки в висках вполовину седых.Я живу, я глотаю слезу, и я плющу стопу,прислоняясь в ночи голубой к золотому столбу.Только шорох афиш да убитая мокрая прядь.Но ты жив, слышишь, жив все еще, и ты можешь пока                                                                           повторять,прошептать белокурой реке, запахнувши худое пальто,под дырявой звездой у моста, где не выплыл никто,слабо губы кривя, арлекин, полоум, пилигрим, —прошептать меж звездой и стволом (но не им, только, слышишь, —                                                                                            не им!),среди крыл голубых, среди цинковый крыш, фонарей —гавриил-назарет, гавриил-горностай, габриэль…

У поворота

Паломничество волхвов. По мотивам Брейгеля

Белеет млеком звезд ханаанскихнебо над головой без лавра.Пьеро плутает в лесах голландских,и скрипка его поет от ветра.Бредут охотники, тает шапкаснежная на скрипучей ели.Арлекина шуршит кружевами жарко.Ах, алый кармин да мундштук свирели!Река замерзла у дамбы. Юпитерпылает, как на морозе полено.Поземкой сребристой осыплет ветерволхва, увязшего по колено.От губ оленя морозный призраксрывается в ночь, долетает до слуха.Земля подвешена к нити в искрах,бегущих от крыл золотого Духа.Крестьянин ворчит, отгоняя девув цветастом платье, в шуршащем шарфе,и царь Давид вновь возносит к небуслово, рожденное в красной арфе.Гори, не сгорай, свеча золотая,звени, моя скрипка в ночи, ради Бога!Еще я не умер! И пестрая стаянебесных гонцов у пещеры порога.Еще мы идем – шут, охотник, актриса,еще мы идем – дрянь, отребье эфира,еще мы идем – чтоб Тому поклониться,кем выгнуты лебедь, аорта и лира.

Рождество 1998

Золотое сердечко от тысячи летсквозь затылки веков и зеркал —свет конечной свечи без особых примет,волосок Лорелеи – накал.Ангел твой пережжен, ангел твой прокажен,взвешен воздухом комнаты, впал,приворотом зажжен, криворотым рожден,волосок Лорелеи – накал.Мутной лютней влеком, как верблюда белком,ох, и плох твой двойник, Гавриил,никому не знаком, ни за чем, ни о ком —перекресток крыла и могил.Пригорюнясь, сидишь, синеглазую мышьзапустив за зрачок наугад —хорошо ли живешь, за здорово ль грустишь,в снегопаде пропав ни за грош.Зелень глаз да кольца, брат мой снег, до конца,брат мой звук, промотал, приумолк.Я и вправду живой, брат мой свет, Боже мой,крест звезды и хряща – брат мой волк!Заверни ж вальтер-скотт в изукрашенный плат,в Вероникин платок-тишину,сунь в карман, где билет, до краев, коих нет,и вдохни высоту, ширину.А чтоб в коробе неба заблудшим волхвомсредь горячих лучей не пропасть —свет зеленой звезды над нулем той версты —огонек, прожигающий пясть.

Троя

Корабельная бабочка над спаленным городом: тулово, пятна.Крылья скрипят – пружины атлетов вделаны в петли.Новый троянский конь взлетает легко и мятно,как рысий глаз Артемиды, пробитый хлопушкой в ветре.Было яблочко золотое – стал пурпурный клубок,размотался в копье и бицепс, без паузы и зазора.С моря вьюга заходит, сечет, и падаль глотает волк,размотавший свой вещий лоб посреди простора.Нить идет, лиловея, назад, чтоб все снова начать.Там, где царь ушел от копья – лишь гвоздь от картины —сматывается узор, парит над пейзажем частьгортани с торчащей стрелой, как замо́к квартиры.Нить уходит в жар-колобок – эффект, как бельмо в глазах:гекторы, крысы, локоть, мужеский натиск —ввинчиваются в клубок, чтоб, скрутившись, Мальштрем иссякв игольном ушке, пробормотав: сатис.Ледяному пейзажу, растаяв, перетекать в колбу.Бабочка унесла трофеи – в спину лупил ветер.Брахман-брахман паучок собирает пейзаж в торбу,откуда миру не прокричит «…реку» петел.Бабочке голубой, скрипучей, гнезда на виске не вить.Фотография супер-модели на полке соревнуется со свечами,а тот, кто задул, серым глазом впадает в Арахну. И в нить,вплетаясь, молчит, разомкнув гобелен плечами.

Пенье крымских детей или Рождение Афродиты

Голоса их, как соты двустворчатыхперламутровых створок, плывут,полны девой нагой и игольчатой,что как облако ос – там и тут.Кто же горсть Афродит над пустынеюморя синего разбросал,и свистят, словно сверла, за спинами,выгибаются их голоса.Это дети поют, это детскоепенье пенное в воздухе лици салфетками, и занавескамиоблепляет лодыжки, как гипс.Обвивает их мель белым мелосом,словно мелом спираль возводя,чтобы Дева, беспамятной делаясь,стала ввинченной лампою вся.Погрузила в простор, полный пения —полный сверл, полный игл и кружения,полный визга, и пил, и свечениядве рожденные руки свои —и стоит в тишине, колесована,и в людские пространства впрессована,и сквозь занавес черный просовываетотсеченные руки свои.Словно ветки, в цвету были руки.Волны ходят быком во плуге,греки морщатся от натугиморе черное словом вспахать —языком сверло облизать,сеть заносчивую закинуть,смерть под горлышко завязатьдетским пеньем-убийцею статьи волну, словно холм, передвинуть.Это дети поют, это дети,это детское пенье сквозит,это на́ берег вынули сети,и в них рыба юлою гудит.И идет вслед за ними Тиресий,погруженный в барханы и в транс —шар сознанья стеклянный не веситничего, и он держит баланс.

Прощальная симфония. Гайдн

В. Гайворонскому

Наматываю музыку на струны.Уже и предпоследний музыкантна свечку замирающую дунули отошел, ссутулившись, за кадр.Мне кажется, я лиц не вижу ваших.Свеча трепещет музыке под стать.И музыка над ней крылами машет,боясь от угасания отстать.Кому какое дело, что кавернасгорает в легких, что жена сейчасуходит из дому и навсегда, наверно, —я завершу оставшуюся часть.Я доведу все ноты до предела,я доведу до йоты шаг земной,я доведу себя, хоть вам нет дела,до летних звезд и до снегов зимой.Я себя до завершеньянадежд и нот, надежд и нот, и я,я отличу звучанье совершенстваот хриплой музыки небытия.Я кончил. Я кладу на свечку руку.Огонь растет и прожигает кисть.Прощайте, не равняйте эту мукусо скорбью петь, со скорбью петь и жить.Я ухожу, и сквозь отверстье этогляжу на мир, странноприимный гость,сквозь руку, пропустившую луч света,хотя в нее и не вбивали гвоздь.