Идеальный парень напрокат

– А почему не наймёшь профессионалов? – спросил он, всё ещё изучая меня.

– Потому что не могу себе позволить, – ответила я резко. – А студенты… они хотя бы горят делом. Хотят учиться. А опытные повара… им нужны деньги, стабильность. А у меня… ты же видишь.

Я обвела рукой захламлённую подсобку, пытаясь скрыть за показным раздражением свою боль. Свою слабость.

– Вижу, – ответил он тихо. – И что, совсем никто не помогает?

– Никто, – ответила я, отворачиваясь. – Я сама. Всегда сама.

И вдруг поняла, что сказала слишком много. Слишком открылась перед человеком, которому не должна была доверять.

Савелий поморщился, его брови сошлись на переносице. Он не стал язвить по поводу моего кулинарного фиаско, но его лицо вдруг стало непривычно серьёзным. Он ещё раз оглядел эту тесную подсобку, заваленную коробками, где даже нормального стула для хозяйки не нашлось.

– Ничего, – произнёс он вдруг, и в его голосе не было обычной насмешки. Какая-то странная, новая нота звучала в его словах – уверенность? Или… обещание? – Скоро всё улучшится. Должно.

Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд был на удивление прямым, без привычного подвоха. И в этой тесной, пропахшей мукой коробке, где ещё минуту назад я рыдала от бессилия, эти его слова – простые, почти банальные – прозвучали не как пустое утешение, а как… вызов. Вызов тому хаосу, что поселился во мне и в моём кафе.

Я не знала, верить ли. Не знала, что он вообще имеет в виду. Но впервые за этот кошмарный день что-то дрогнуло внутри. Не надежда – слишком рано. Но, может быть, просто перестало казаться, что мир рухнул окончательно.

Послевкусие лжи и сожжённого безе всё ещё стояло во рту, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то незнакомое и тревожное. Его близость, его взгляд, его слова – всё это создавало странный коктейль из противоречивых чувств.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, сама не ожидая от себя этого вопроса.

Он помедлил, словно решаясь на что-то.

– То, что вижу, – ответил он просто. – Твоё кафе… оно может быть лучше. Ты можешь быть лучше.

– Кто ты такой, чтобы судить? – огрызнулась я, отворачиваясь. – Пришёл, увидел, победил? Так не работает.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел, а я чувствовала, как его слова медленно, но верно начинают менять что-то внутри меня. То, что я так старательно пыталась спрятать за маской безразличия и злости.

– Уходи, – прошептала я, но уже без прежней уверенности. – У меня еще много работы.

Глава 6

Лиза Кузнецова

Мои губы всё ещё горели. Пускай прошли уже сутки, но все равно они горели!

Не от страсти, нет – от жгучего стыда и осознания собственной глупости. Этот поцелуй в подсобке… короткий, нелепый, словно вырванный из меня силой, под прицелом Катиной камеры. Он до сих пор витал в воздухе моей маленькой кондитерской, тяжелее, чем запах подгоревшего безе, который никак не выветривался.

Каждая частичка воздуха, казалось, шептала мне: «Лиза Кузнецова, ты совершила ошибку. Большую ошибку».

«Репетиция», – фыркнула я, яростно орудуя шваброй по и без того чистому полу. Репетиция чего? Собственного унижения? Савелий… этот мужчина в кожаной куртке, с его вечно насмешливым взглядом, взял то, что я сама ему предложила. Легко, без малейших угрызений совести. А я… я осталась стоять в пыльной подсобке, дрожа как осиновый лист, вытирая слёзы злости. Злости, прежде всего, на саму себя.

Зачем я вообще согласилась на этот фарс? Зачем позволила ему вмешаться в мою жизнь, в мои проблемы? Эти вопросы крутились в голове, словно заезженная пластинка, и я никак не могла найти на них ответы.

Внезапно дверной колокольчик прозвенел, словно удар хлыста по натянутым нервам. Сердце рухнуло куда-то вниз, в пятки. Он? Не может быть. Слишком рано. Я не готова. Вцепившись в швабру, словно это было моё единственное оружие, я медленно повернулась к входу.

Но это оказался всего лишь Петя – мой временный помощник, студент-заочник. Он ввалился в кондитерскую, запыхавшийся, с новым синяком под глазом (опять его любимый футбол). Бросил на стойку потрёпанный рюкзак и, словно не замечая моего напряжения, пропел:

– Привет, Лиза! Что, опять пол драишь? Давай я помогу!

– Привет, Петь, – с трудом выдавила я, разжимая пальцы, вцепившиеся в швабру. Голос прозвучал хрипло, словно чужой. – Да нет, почти закончила. Лучше займись витриной. Пыль – главный враг кондитера после пересоленного крема.

Петя кивнул и, схватив тряпку, принялся за работу. Я же отступила на кухню, чувствуя, как дрожь всё ещё не покидает мои руки. Кофемашина шипела укоризненно, словно осуждая меня за беспорядок в мыслях.

Я налила себе крепчайший эспрессо, почти не разбавляя водой. Горечь на языке – вот что мне сейчас нужно. Не ванильная сладость, не его… его кофе с гвоздикой. Только горечь и суровая реальность.

И реальность не заставила себя долго ждать. Ровно в 10:07 послышались знакомые шаги за порогом – уверенные, чуть торопливые. Я замерла за стойкой, делая вид, что с преувеличенным усердием перебираю пачки бумажных салфеток. «Не заходи, – мысленно молилась я. – Просто пройди мимо. Пожалуйста, пройди мимо…»

Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выскочить из груди. Каждая клеточка тела была напряжена, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Я чувствовала, как пот выступает на лбу, несмотря на прохладу в помещении. Время, казалось, замедлило свой бег, превратившись в тягучую патоку.

– Доброе утро, Булчанская! – Его голос, как всегда, звучал слишком бодро и нагло. Он встал напротив, небрежно опершись локтями о стойку. Эти тёплые карие глаза, слишком проницательные, скользнули по моему лицу, словно пытаясь прочитать все мои мысли.

Я не подняла глаз, сосредоточившись на том, чтобы идеально выровнять каждую стопку салфеток. Мои пальцы дрожали, но я старалась, чтобы это не было заметно.

– Савелий, – произнесла я ровным, как доска для раскатки теста, голосом. – Что тебе нужно? Если хочешь вновь предложить мне свой кофе…

Он усмехнулся. Этот звук всегда действовал мне на нервы, а сейчас заставил сжаться изнутри, словно пружина.

– Кофе выпьем с тобой потом, – протянул он, наслаждаясь моей реакцией. – Сначала дело. Репетиция продолжается, солнышко. Нельзя останавливаться на полпути, особенно после такого… яркого финала вчера.

Наконец я подняла на него глаза. Мой взгляд должен был быть ледяным, пронзительным, убийственным. Но, судя по тому, как уголки его губ задрожали от сдерживаемого смеха, вышло скорее испуганно-яростным, как у кошки, загнанной в угол. Внутри всё кипело от гнева и унижения, но я старалась не показывать своих истинных чувств.

– Не называй меня так, – процедила я сквозь зубы, сжимая кулаки под стойкой. – И уходи. У нас нет никаких дел.

Но он лишь улыбнулся ещё шире, словно наслаждаясь моим раздражением. Этот человек умел выводить меня из себя одним своим присутствием.

– Какая ещё репетиция? – прошипела я, понизив голос до шёпота, чтобы Петя ничего не услышал. Каждая клеточка моего тела наполнилась раздражением. – Спектакль окончен! Катя поверила, мама счастлива, миссия выполнена! Отстань от меня!

Он лишь покачал головой, делая вид, что с интересом разглядывает мои пирожные в витрине. Его спокойствие бесило меня ещё больше.

– Ох, Лиза, Лиза… – протянул он с лёгкой усмешкой. – Ты наивна, как безе без сахара. Свадьба – это главное испытание. Там будут все: тётя Галя с её вечными историями про барсуков, мама с вилкой наготове для допроса, куча родни с острыми, как бритва, глазами. Нам нужна безупречная игра.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала – не насмешка, а… напряжение? Это сбило меня с толку.

– Мы должны выглядеть естественно, – продолжил он, понизив голос. – Как настоящая пара. Которая… ну, знаешь… целуется без предварительного объявления по громкой связи.

Слово «целуется» ударило меня словно током. Щеки вспыхнули, и я почувствовала, как жар разливается по всему лицу. Сердце забилось чаще, а ладони мгновенно вспотели. Как он смеет говорить об этом так спокойно, словно речь идёт о заказе пирожных на свадьбу?

Я сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки. Этот человек слишком много себе позволяет. Слишком.

– Мы не будем целоваться! – выпалила я, не сумев сдержать эмоции. Мой голос прозвучал слишком громко, и Петя на мгновение оторвался от витрины, бросив на нас удивлённый взгляд. Я нервно сглотнула, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Я имею в виду… на свадьбе. Только если это абсолютно необходимо. И то… театрально. Как вчера, – добавила я, стараясь придать своему голосу больше уверенности.

Савелий торжествующе поднял палец.

– Вот видишь! Значит, репетировать всё же надо. Чтобы это «театрально» не выглядело как попытка откусить друг другу нос. Или не вызвало приступа смеха у твоей сестры. Хотя… – он прищурился, – после вчерашнего, я думаю, у нас неплохо получилось. Незапланированные спецэффекты, конечно, были…

– Савелий! – я едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Он снова об этом! О том моменте, когда мои колени предательски подкосились, когда я на долю секунды забыла, что всё это – лишь постановка. Когда моё сердце забилось так, словно готово было выскочить из груди.

– Я не буду с тобой… репетировать поцелуи! Это абсурд! – почти крикнула я, чувствуя, как внутри всё кипит от возмущения и смущения одновременно.

– Кто сказал что-то про поцелуи? – он развёл руками с этой своей невыносимой наигранной невинностью. – Я говорил о естественности. О том, чтобы не шарахаться друг от друга, как от чумы, когда мама попросит нас вместе почистить картошку для оливье. Или чтобы твоя рука не дрожала, как осиновый лист, когда я возьму её в свою. Простые вещи. Базовые.

Его логика была безупречна, и от этого становилось только хуже. Я чувствовала себя загнанной в ловушку собственной авантюры, словно попала в паутину, из которой нет выхода. Каждая его фраза, каждое слово словно пронзало меня насквозь, заставляя сердце биться чаще.

– Я… мне нужно в подсобку, – пробормотала я, отступая от стойки. – За ингредиентами. Очень срочно.

– В подсобку? – он приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные огоньки. – В тот самый эпицентр… незабываемых впечатлений?

Не дожидаясь ответа, я резко развернулась и почти побежала прочь. Его тихий смех следовал за мной, словно назойливое эхо, проникая в самые потаённые уголки сознания. В подсобке я прислонилась к закрытой двери, закрыв глаза и пытаясь унять бешеный стук сердца.

Идиотка. Полная идиотка. Зачем я только открыла ему дверь вчера? Зачем позволила этому нахальному типу проникнуть в мою жизнь, перевернуть всё с ног на голову? Теперь я не могла думать ни о чём другом, кроме как о его словах, о его взгляде, о том коротком, но таком пронзительном поцелуе.

Я прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь собрать мысли в кучу. Но они разбегались, словно испуганные бабочки, оставляя после себя лишь смятение и растерянность. Как я могла оказаться в такой ситуации? Как позволила себе стать пешкой в этой странной игре, правила которой известны только ему?

Мне нужно было срочно отвлечься от мыслей о Савелии и его нелепых репетициях. Решив наконец разобраться с завалами на верхней полке, я забралась на шаткий табурет. Там, в пыльном царстве забытых вещей, громоздились старые формы для выпечки, пожелтевшие пачки пергамента и всякий хлам, который я годами откладывала «на потом».

С каким-то отчаянным рвением, словно пытаясь выплеснуть накопившуюся злость, я начала сбрасывать всё вниз. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня беспрестанно чихать. Я ругалась про себя, швыряя коробки на пол, и мысленно представляла, как даю отпор Савелию: «Вот тебе репетиция! Вот тебе естественность! Вот тебе все твои советы!»

И вдруг мои пальцы нащупали что-то твёрдое и плоское в самом дальнем углу. Старая деревянная рамка, покрытая толстым слоем пыли и паутины. Я спустилась с табурета, дрожащими руками вытерла стекло рукавом фартука…

И замерла, не в силах пошевелиться.

На пожелтевшей от времени фотографии сиял молодой папа. Он стоял у той самой плиты, за которой я сейчас работаю, только тогда кафе выглядело новее, светлее, словно пропитанное надеждой и мечтами. В руках он держал поднос с каким-то невероятным десертом – многослойным, воздушным, украшенным хрупкими карамельными нитями. Его улыбка была такой широкой, а глаза светились таким неподдельным счастьем и гордостью!

Под фотографией, приклеенный пожелтевшим скотчем, лежал листок в клеточку с папиным размашистым почерком. «„Облако Ангары“. Фисташка, маракуйя, шанель ванили. Мечтаю подать на открытие летней веранды», – гласила надпись. И дата – всего за год до его ухода.

Слеза скатилась по моей щеке, размывая пыльный след на щеке. Этот рецепт… эта мечта… они всё ещё здесь, ждут своего часа. И теперь я поняла, что должна не просто сохранить папино дело, а воплотить его мечту в реальность.

Сердце сжалось так сильно, что я едва не задохнулась от боли. «Облако Ангары»… Сколько раз я слышала об этом десерте! Папа так мечтал его усовершенствовать, сделать настоящей визитной карточкой нашего кафе. Но жизнь распорядилась иначе: то не хватало денег на экзотические ингредиенты, то подводило оборудование, а потом… потом пришла болезнь. И мечта так и осталась мечтой – запиской на пыльном фото в тёмной подсобке.

Я медленно опустилась на пол, прижимая рамку к груди. Пыль щекотала нос, но я уже не замечала этого. Во рту появился горький привкус – не от кофе, а от осознания собственной малодушия. Я здесь, в своём маленьком мирке, играю в глупые игры с конкурентом, боюсь провала, боюсь, что кафе закроется… А папа? Он мечтал, верил, создавал шедевры, даже когда знал, что не успеет воплотить их в жизнь. А я? Я пеку «Наполеоны», которые падают на головы врагам, и боюсь добавить щепотку соли в крем, чтобы не испортить.

Страх… Он сидел во мне глубоко, как косточка в спелой вишне. Страх не оправдать его надежды, страх не удержать его наследие. Страх, что моя попытка создать что-то по-настоящему своё, грандиозное, рассыплется, как тот несчастный торт на полу. И останутся только пыль, крошки и чувство вины.

Слезы подступили к горлу, горячие и беззвучные. Я прижалась лбом к холодному стеклу фотографии. Папа улыбался с неё своим беззаботным, полным веры счастьем.

– Прости, пап, – прошептала я в пыльную тишину подсобки. – Я так боюсь…

Внезапно дверь в зал приоткрылась. Петя просунул голову, его лицо выражало лёгкую панику.

– Лиза? Ты тут? Там… там дядя Миша пришёл. И… – он понизил голос до шёпота, – тот тип из кофейни напротив опять здесь. Стоит, кофе пьёт. И на дверь в подсобку как-то… многозначительно поглядывает. Всё в порядке?

Я быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу на щеке. Встала, отряхивая перепачканный фартук. Фотографию спрятала за коробку с бумагой для выпечки. Не сейчас. Потом, когда смогу собраться с мыслями.

– Всё в порядке, Петь, – произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Иду. Скажи дяде Мише, что его «Старый Свет» уже готовится. А тому «типу»… – я глубоко вдохнула, собирая остатки самообладания, – скажи, что у меня нет времени на репетиции. Пусть репетирует со своими кактусами.

Выйдя из подсобки, я чувствовала на себе груз пыли, старой боли и нового страха. Но теперь к этому тяжёлому коктейлю добавилось ещё и его присутствие за столиком у окна. Он поднял на меня взгляд, и в его карих глазах промелькнуло что-то… любопытное? Обеспокоенное? Я поспешно отвела глаза.

Естественность. Ха! Самая неестественная вещь в моей жизни сейчас – это попытка дышать спокойно, когда всё внутри кричит от стыда, страха и навязчивого воспоминания о тепле его губ. И о холодном стекле фотографии, прижатом к сердцу.

Я заставила себя выпрямиться, расправить плечи. Папа верил в свои мечты. И я должна верить. Должна преодолеть свой страх. Ради него. Ради нас всех.

Медленно направляясь к стойке, я чувствовала, как внутри начинает разгораться огонь решимости. Может быть, Савелий и является частью этой странной игры, но он не сломит меня. Не сейчас, когда я наконец поняла, что действительно важно.

Глава 7

Савелий Ростов

Кофе в чашке стыл, точно так же, как та ярость, что вчера гнала меня прочь из её кафе. Сейчас же осталось лишь недоумение – липкое, навязчивое, словно паутина, опутывающая разум.

Я сидел в своём кафе перед открытием, и пальцы сами собой тянулись к губам – туда, где ещё хранился вкус её поцелуя. Не просто тёплых губ – горячих, не просто мягких – живых, трепетных. Даже в этом вынужденном, нелепом поцелуе между нами проскочила искра, которая, словно молния, пробила мою привычную броню цинизма и устремилась куда-то вглубь, туда, где темно и тихо, туда, куда я давно не заглядывал.

«Технический элемент», – пытался я убедить себя, очерчивая мысленные границы. Для Кати. Для камеры. Для спасения её от семейного допроса. Но чёрт возьми, почему же тогда в подсобке, когда она отпрянула, её глаза были такими огромными, полными не злости, а настоящей, детской паники? Как будто она сама испугалась того, что почувствовала. Или того, что почувствовал я?

Эта мысль не давала мне покоя. Я вновь и вновь прокручивал в голове тот момент, пытаясь понять, что же произошло между нами. Но чем больше я думал об этом, тем больше запутывался в собственных чувствах и сомнениях.

Может быть, это просто игра моего воображения? Может быть, я просто слишком долго был один, и любое проявление тепла кажется мне чем-то особенным? Но нет, я знал, что это не так. В её глазах я увидел то, что не мог ошибиться – искренность, страх и, возможно, даже проблеск чего-то большего.

Я резко поднялся, с силой оттолкнув стул. Нужно было двигаться, занять себя чем-то. Что угодно, лишь бы не сидеть на месте, не прокручивать в голове вчерашние события.

Бросился проверять запасы зёрен, потом принялся протирать и без того безупречную стойку – уже в который раз за утро. Взгляд невольно зацепился за гирлянды, развешанные по стенам. Почему-то именно сейчас они показались мне такими же тёплыми, как её волосы – каштановые с рыжинкой, играющей в лучах солнца.

Лиза Кузнецова-Булчанская. Мой вечный противник. Женщина, которая сражалась за своё кафе с яростью львицы, не давая ему утонуть в долгах после смерти отца. Та, что могла испепелить взглядом, а через мгновение протянуть салфетки, когда я весь был в её проклятом «Наполеоне». Та, что пекла свои пироги с такой сосредоточенностью, будто совершала священный ритуал.

Сильная. Упрямая. Невероятно, до безумия сильная.

И в то же время – хрупкая, как тот хрустальный стакан, который она сжала вчера, когда ушла Катя. Казалось, он вот-вот треснет в её пальцах. Именно эта хрупкость пугала меня больше всего. Потому что я видел её – настоящую, за маской сарказма и фартука с угрозами.

Видел, как она сжимается, когда Катя заводит свои разговоры о маме и замужестве. Замечал тень боли в её глазах, когда она смотрит на фотографию отца над кассой. Помнил, как она выглядела вчера в подсобке – маленькая, растерянная, с дрожащими руками, словно спрятавшаяся от всего мира.

Именно из-за этой её хрупкости я и произнёс вчера те глупые слова: «Скоро всё улучшится». Откуда мне было знать? Но я просто не мог видеть её такой разбитой. Не мог.

Телефон в кармане завибрировал, словно назойливая муха. Макс. Наверняка уже с третьим коктейлем в руке, готовый спасать мир – а точнее, меня – от моих вечных «ночных бдений».

Вздохнул, глядя на экран. Может, он и прав. Иногда нужно просто отвлечься, забыть обо всём хотя бы на пару часов. Но как можно забыть о ней? О её силе и хрупкости, о её пирогах и сарказме, о том взгляде, который она бросила на меня вчера в подсобке?

Не получалось. И, кажется, уже не получится.