Идеальный парень напрокат

Великолепно.

Просто восхитительно.

– Успокойся, Ростов, – бормочу я себе под нос, нервно поправляя и без того идеально закатанный рукав рубашки. – Ты же умеешь притворяться. Весь твой успех – это один большой, красивый фейкерский номер.

Но сегодня всё иначе. Сегодня я должен притворяться не просто успешным баристой, а её парнем. Перед ней самой. Лиза Кузнецова.

Пирожная диктаторша с глазами цвета грозовой тучи и языком, острым как кондитерский нож. Та самая, которая вчера согласилась на мою авантюрную сделку с закрытием кафе. А я, идиот, предложил «репетицию».

«Зачем?»

Эхо собственного вопроса глухо стучит в висках. Потому что увидел, как она сжалась, когда Катя ушла? Потому что в глубине души надеялся… Нет. Остановился. Надежды – это скользкая дорожка. Особенно когда на кону – её кафе и моя победа в конкурсе.

Дверь с характерным скрипом распахнулась.

Она стояла на пороге, залитая утренним светом. В том же потрёпанном фартуке с угрожающей надписью «Не мешай – убью», волосы сбиты в небрежный пучок, а под глазами – фиолетовые тени бессонницы. Выглядела как разъярённая фурия, только что вырвавшаяся из кухонного ада. И была невероятно… живой. Настоящей. В отличие от моей вылизанной стойки.

– Пришла, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко, даже слегка насмешливо. – Боялся, передумаешь. Или решишь отравить меня заранее?

Она вошла, окинув мою кофейню таким взглядом, будто здесь только что приземлился НЛО. Её аромат – ваниль, мука и что-то неуловимо горькое – мгновенно смешался с кофейным шлейфом, создавая странный, но почему-то притягательный букет.

– Мечтай, – парировала она, с грохотом опуская на пол здоровенную сумку (судя по звуку, там точно хранились чугунные сковородки, не меньше). – Я пришла, чтобы ты поскорее отмучился. Итак, господин режиссёр? С чего начнём наше представление? Целоваться будем до или после угроз вилкой?

Я едва не подавился собственной слюной. Её прямолинейность, как всегда, била точно в цель. Прямо в солнечное сплетение.

– Оптимистка, – фыркнул я, приближаясь. – Для начала – азы. Осанка. Взгляд. Элементарная… нежность.

Попытался изобразить томный взгляд, но, судя по тому, как она немедленно свела брови, вышло скорее как при приступе аппендицита.

– Ну вот, например. Ты смотришь на меня так, будто я только что украл твой последний эклер.

– Потому что ты его украл! – вспыхнула она. – Вчера! Ананасовый! Я его для дяди Миши пекла!

– Он был восхитителен, – честно признался я. – Как солнце во рту. Но сейчас не об этом. Смотри.

Осторожно взял её за подбородок. Кожа под пальцами оказалась неожиданно мягкой и тёплой. Она вздрогнула, но не отдёрнулась. Глаза – огромные, тёмные, с золотыми искорками – смотрели на меня с немым вызовом.

– Видишь? Ты сейчас смотришь на меня как на врага народа. А надо… – Я замялся, сам запутавшись в её взгляде. – …как на того, кто принёс тебе кофе с идеальной пенкой. Или… ну… как на человека, который только что спас твой торт от падения.

Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло что-то новое.

– А если я не умею так смотреть? – спросила она, и в голосе проскользнула неуверенность.

– Значит, научимся, – ответил я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. – Вместе.

Она вздохнула, но не отстранилась. И в этот момент я понял – наша «репетиция» может оказаться куда интереснее, чем я думал. Особенно если она продолжит так смотреть на меня своими огромными глазами, полными вызова и… чего-то ещё, чего я пока не мог разгадать.

– Я могу смотреть на тебя только как на идиота, – уточнила она, но уголок её губ дрогнул. Едва-едва, но я заметил.

– Так тоже сойдёт! – оживился я, словно хватаясь за последнюю соломинку спасения. – Только… Добавь нотку… снисходительной привязанности для своего идиота . Попробуй.

Она закатила глаза так, что, казалось, сейчас они застрянут где-то в районе затылка. Но… попыталась. Медленно подняла ресницы. Взгляд стал чуть мягче, но всё ещё оставался настороженным, как у дикой кошки, которую пытаются погладить против шерсти.

– Неплохо, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Теперь… прикосновения. Только не бей, это же репетиция. – Я осторожно положил руку ей на предплечье. Мурашки побежали по её коже? Или мне показалось? Она напряглась, как струна контрабаса перед концертом.

– Расслабься, Кузнецова. Представь, что я… удобный стул.

– Ты слишком нервный для стула, – процедила она, но плечо под моей ладонью чуть-чуть опустилось. – И пахнешь не деревом, а…

– Гениальностью и корицей? – подсказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

– Наглостью и пережаренными зёрнами, – парировала она. Но тень улыбки всё же мелькнула на её лице – быстрый, почти неуловимый проблеск.

Мы стояли так – моя рука на её руке, её взгляд, который пытался быть «нежным», но на деле выглядел таким забавным в своей вымученности. Тишину нарушал только гул холодильника да моё сердце, которое, казалось, решило устроить марафон где-то в районе горла.

«Боже, это же Лиза. Та самая, которая готова была прибить меня тортом. А я тут разыгрываю роль нежного любовника. Полный идиот», – пронеслось в голове.

– Знаешь, – вдруг произнесла она, и голос её звучал непривычно мягко, – может, эта твоя «репетиция» не такая уж плохая идея. Только…

– Что? – я затаил дыхание.

– Только не переигрывай, – она наконец-то улыбнулась по-настоящему. – А то я тебя самого съем. И даже не подавлюсь.

Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. В конце концов, может, эта авантюра не такая уж плохая идея. Особенно если она будет продолжать так улыбаться.

– Ладно, – сдался я, неохотно убирая руку. Тепло её кожи всё ещё жгло пальцы, словно я дотронулся до раскалённого кофейника. – Перейдём к сложному. Комплименты.

Она насторожилась, как кошка, почуявшая ловушку.

– Каким?

– Ну… – Я оглядел её с головы до ног. Взъерошенные волосы, пятно муки на щеке, грозный фартук с надписью «Не мешай – убью». Совершенство. – Твои глаза… как… э-э-э… два шторма в чашке эспрессо.

Она фыркнула, едва сдерживая смех.

– Это звучит слишком ужасно!

– Твои волосы… – я попытался снова, чувствуя, как пылают щёки, – пахнут ванилью и… непокорностью.

– Ещё хуже.

– Твои ресницы… – я окончательно отчаялся, – как… щётки для эклеров?

Она замерла, а потом рассмеялась. Звонко, неожиданно, заливисто. Её смех был похож на рассыпавшиеся по полу стеклянные колокольчики. От этого звука что-то тёплое и глупое затрепетало у меня внутри.

– Щётки для эклеров?! – она согнулась пополам, держась за живот. – Савелий, ты… ты просто безнадёжен!

Я не мог не рассмеяться в ответ. Напряжение начало таять, словно сахар в горячем кофе.

– Ну и ладно! – парировал я, всё ещё хихикая. – Зато оригинально! Твоя очередь. Скажи мне что-нибудь… нежное.

Она вытерла выступившие от смеха слёзы и посмотрела на меня. Её глаза всё ещё искрились весельем.

– Твоя улыбка… – начала она, притворно задумчиво. – Как… как трещина на любимой чашке. Вроде и жалко, но… мило.

Я замер, чувствуя, как сердце пропустило удар.

– Трещина? – пробормотал я, не в силах отвести от неё взгляд.

– Да. Неправильная, – она сделала паузу, наслаждаясь моментом. – Но с характером. – И подмигнула, словно только что провернула какой-то невероятный трюк.

Я стоял, глупо улыбаясь, и понимал, что эта репетиция фальшивой любви становится всё более настоящей. Особенно когда она смотрит на меня вот так – с этой смесью насмешки и чего-то другого, чего я пока не мог разгадать.

В этот момент я отчётливо понял, что играю с огнём. Настоящим, обжигающим, с языками пламени, которые лижут пальцы. Потому что эта женщина с её язвительным юмором, неуклюжей прямотой и глазами цвета грозовой тучи была настолько притягательна, что у меня перехватывало дыхание. И моя роль «жениха» вдруг показалась мне жалкой ширмой, за которой скрывалось что-то куда более опасное и настоящее.

– Хорошо, – произнёс я, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу самоконтроля. – Теперь кульминация. Поцелуй.

Воздух между нами словно сгустился до состояния желе. Смех испарился без следа, оставив после себя звенящую тишину. Она замерла, превратившись в саму настороженность. Я видел, как нервно сжались её пальцы на поясе фартука, как участилось дыхание.

– Театральный, – быстро добавил я, чувствуя, как предательски дрогнул голос. – Чисто технический. Для отвода глаз Кати или мамы. Никаких… щёток для эклеров.

Она кивнула, не отрывая взгляда от моих губ. Её глаза потемнели, став почти чёрными. Я медленно наклонился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, словно барабан на военном параде. Я ощущал её дыхание – сладкое, с лёгким привкусом ванили и корицы. Видел каждую ресницу, каждую крошечную веснушку на переносице, каждую черточку её лица.

«Только не сфальшивь, Ростов, – билось в голове. – Только не дай ей понять, что всё это… что всё это может быть настоящим».

Расстояние между нами сокращалось сантиметр за сантиметром. Я уже чувствовал исходящее от неё тепло, уже мог уловить аромат её кожи… ещё немного, и…

– Знаешь, – вдруг произнесла она, не отводя взгляда, – может, стоит сначала порепетировать что-нибудь попроще? Например, как правильно держать чашку?

Я замер, чувствуя, как напряжение отпускает. Она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

– Или ты уже забыл, как это делается?

– Никогда не забывал, – ответил я, чувствуя, как возвращается самообладание. – Просто… немного увлёкся.

– Как всегда, – хмыкнула она, но в её глазах плясали озорные огоньки. – Может, начнём с чего-нибудь менее… взрывоопасного?

Дверь с оглушительным треском распахнулась, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– А вот и я! С проверкой! Не стесняйтесь, продолжайте! – пропела Катя, вплывая в кофейню в своём ослепительно-розовом пальто. Она застыла на пороге, словно репортёр на месте сенсации, а её глаза горели восторгом охотника, напавшего на след добычи.

Лиза вздрогнула, будто её ударило током. Она отпрянула от меня, и её лицо запылало ярче, чем вишнёвая начинка в её фирменных пирогах. В её глазах я прочитал настоящий ужас – ужас разоблачения, страх перед сестрой, необходимость объяснять этот нелепый спектакль.

– Кать! – выдохнула она, голос её дрожал. – Ты что здесь…

Но Катя уже наступала, хищно улыбаясь, её телефон был наготове, словно оружие.

– Мама не верила, что ты тут действительно с парнем! Пришлось приехать, собрать доказательства! – Она навела камеру на нас. – Ну? Где ваша любовь? А? Неужели стесняетесь при сестре?

Мой мозг взорвался сигналами тревоги. «Провал. Полный провал. Она всё испортит. Сделку. Кафе. Всё!»

Но инстинкт сработал быстрее, чем разум. Я не видел другого выхода.

– Ни капли не стесняемся, сестрёнка! – мой голос прозвучал на удивление твёрдо и уверенно.

Я шагнул к Лизе, обхватил её за талию – она оказалась тоньше и крепче, чем я ожидал – и приподнял её подбородок второй рукой. В её широко раскрытых глазах читались немой вопрос и паника.

«Доверься», – беззвучно произнёс я взглядом. «Хотя бы сейчас».

И я поцеловал её. Время будто остановилось. Её губы были мягкими и тёплыми, а в голове проносились мысли: «Только не сфальшивь. Только не сфальшивь».

Катя за нашими спинами восторженно взвизгнула и начала снимать нас на телефон. А я… я вдруг понял, что этот поцелуй был куда более настоящим, чем я ожидал. И что теперь всё стало намного сложнее, чем просто спектакль для тёщи.

Это не должно было быть по-настоящему. Всего лишь быстрый, сухой, театральный поцелуй в уголок губ для камеры Кати. Технический элемент, не более того. Я убеждал себя в этом, пока мои пальцы скользили по её талии, пока поднимал её подбородок.

Но что-то пошло катастрофически не так.

В какую-то долю секунды до соприкосновения я увидел, как её губы слегка приоткрылись от неожиданности. От неё пахнуло ванилью и чем-то неуловимо её – чем-то таким, что перехватило дыхание. Мои губы коснулись её губ – мягких, тёплых, чуть шершавых от зимнего ветра или, может быть, от волнения. Искра. Яркая, обжигающая, пронзительная.

Она не оттолкнула меня. Наоборот, её тело на миг прижалось ко мне, отвечая на прикосновение. Я почувствовал лёгкую дрожь в её руке, которую держал. Или это дрожала моя рука? Время словно остановилось. Шум улицы, хихиканье Кати, тиканье часов – всё исчезло. Остались только её губы, её запах, её тепло и оглушительный гул тишины внутри меня, где грохотало только одно слово: «По-настоящему».

Это длилось, наверное, секунду. Две, максимум. Но казалось вечностью. Я отпрянул первым, словно обжёгшись. Лиза отступила, глядя на меня глазами, полными чистого, немого шока. Её губы были слегка приоткрыты, щёки пылали. Я чувствовал то же самое – жар под кожей, путаницу в мыслях, дикую, нелепую панику.

– Ого! – пронзительно взвизгнула Катя, разрушая хрупкий момент. – Вот это да! Лиза, ты молодец! Настоящий голливудский поцелуй! Мама будет в восторге! – Она что-то оживлённо печатала в телефоне, сияя от восторга. – Ладно, не буду мешать вашей… репетиции! – Она бросила нам торжествующий взгляд и выпорхнула за дверь, оставив её распахнутой.

Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лиза всё ещё смотрела на меня, и в её глазах читался тот же немой вопрос, что терзал и меня: что это было?

– Савелий… – прошептала она наконец, но я не нашёл в себе сил ответить.

В этот момент я понял, что наша «репетиция» вышла далеко за рамки задуманного. И теперь я не знал, как вернуть всё обратно.

Холодный воздух ворвался в кофейню, словно пытаясь развеять то тяжёлое, горячее молчание, что повисло между нами. Мы стояли всего в метре друг от друга, но казалось, что нас разделяет целая вселенная. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Воздух буквально трещал от невысказанного.

Я видел, как быстро дышит Лиза, как сжимаются её кулаки. В её глазах мелькали искры – смущение, гнев, растерянность и что-то ещё… Что-то, от чего моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Ну… – наконец выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно. – Технику… отработали. – Я попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой. – Двойка. С натяжечкой. Надо больше… практики.

Она молчала, просто смотрела мне в глаза, будто пытаясь прочесть там ответ на единственный вопрос: «Что это было?»

Я и сам не знал ответа. Всё, что я знал – это то, что мои губы всё ещё горели от её поцелуя. Запах ванили кружил голову, а внутри всё перевернулось вверх тормашками. Эта «репетиция» только что превратилась во что-то совершенно неожиданное, опасное и безумно захватывающее.

– Я… мне надо… – прошептала она наконец, отводя взгляд. – В кафе. Безе. Горит.

Схватив свою сумку-убийцу (как она только умудряется таскать в ней всё это?), она почти выбежала, даже не оглянувшись. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, эхом отразившимся от стен.

Я остался один посреди своей идеально чистой кофейни. Запах ванили постепенно вытеснялся ароматом свежесваренного кофе и цитрусового очистителя. Но на губах, на пальцах, которыми я касался её кожи, оставалось её тепло, её дрожь, её настоящее.

Медленно поднёс пальцы к губам, а потом резко отдёрнул руку, будто обжёгшись.

– Чёрт, – прошептал я в пустоту. – Чёрт возьми, Ростов!

Это было не по плану. Совсем не по плану. И самое страшное – какая-то часть меня, та самая, что вечно боялась надеяться, уже не хотела возвращаться к старому сценарию. А другая часть кричала в панике, что это путь в пропасть.

Подошёл к окну. Она уже скрылась в своём кафе, но свет там горел. Она будет печь своё безе, сжигать его, ругаться – быть собой.

А я стоял у окна, чувствуя, как трещина на моей любимой чашке – и метафорической, и вполне реальной – становится чуть глубже. И понимал, что этот «фальшивый» поцелуй, возможно, был самым настоящим событием в моей жизни за последние годы. И это пугало до дрожи.

Глава 5

Лиза Кузнецова

Мои губы до сих пор пылают, словно обожжённые. Только не от страсти, а от жгучего стыда. Эта секунда безумия у холодильника теперь преследует меня, как тяжёлое, липкое облако, которое никак не развеется.

Я стою у плиты, механически взбивая меренгу для «Облака по-лионски», но в голове – только его губы на моих губах. Этот предательский вздох, который я не смогла сдержать… Как же глупо!

«Какая же я дура», – шепчу себе, глядя на белоснежную пену в миске. Думала, что играю с ним, с этим самоуверенным Савелием? Что манипулирую им? Ха! Вышло наоборот – сама угодила в собственную ловушку.

Вспоминаю каждую чёртову деталь. Как его большие руки – такие неожиданно нежные и аккуратные – обхватили мою талию. Не грубо, не развязно, а с какой-то трепетной осторожностью, которая совершенно не вязалась с его обычной бравадой.

Боже, этот запах… Не парфюм, а что-то более глубокое, мужское, с едва уловимой ноткой свежести, как после прогулки на ветру. Моё сердце сначала ухнуло вниз, а потом заколотилось так бешено, словно хотело выпрыгнуть из груди.

А поцелуй… Такой короткий, но такой… окончательный. Словно приговор, от которого не убежать. И теперь я стою здесь, наедине со своими мыслями, и не знаю, что делать с этим наваждением.

«Дура, дура, дура», – повторяю про себя, но в глубине души понимаю: если он снова окажется рядом, я не смогу устоять. Не смогу.

«Чёрт!» – вырвалось у меня, когда я в ужасе уставилась на миксер. Моё безупречное, воздушное безе превратилось в жалкую коричневую лепёшку на дне чаши. Сожгла! Потому что витала где-то там, в своих дурацких воспоминаниях. С силой швырнула венчик в раковину – он звякнул, будто насмехаясь надо мной.

– Лизавета, солнышко? – раздался с порога знакомый хрипловатый голос. Дядя Миша… Его визиты в последнее время участились, будто он чуял неладное. – Что это за аромат? «Крем-брюле по-пожарному»?

Я резко обернулась, пытаясь стереть со щеки предательскую влагу – не слёзы, просто от пара, наверное. Но выражение его лица сказало, что он всё видит. Видит мой испуг, мою растерянность, мою злость. Злость на себя, на Савелия, на этот дурацкий поцелуй, который всё испортил.

– Ветрянка прогрессирует? – поинтересовался он, подходя к стойке и принюхиваясь к воздуху, пропитанному запахом гари. Его добрые, умные глаза изучали меня. – Или это новый фирменный рецепт? «Торт Расстроенных Нервов»? С подгоревшим верхним слоем и солёной начинкой?

Он кивнул в сторону миски с кремом, куда я в порыве рассеянности высыпала соль вместо ванильного сахара. Я попыталась улыбнуться, ответить его шутке шуткой – дядя Миша всегда умел разрядить обстановку. Но улыбка получилась кривой, болезненной гримасой. Слова застряли комом в горле. Сил шутить не было. Вообще никаких сил. Только эта всепоглощающая пустота и стыд.

– Просто… не вышло сегодня, дядя Миша, – прошептала я, отвернувшись и яростно сгребая провальный безе в мусорное ведро. – Кофе? Или…

Он подошёл ближе, положил свою тёплую руку мне на плечо. Я почувствовала, как по щекам всё-таки потекли слёзы – настоящие, горькие.

– Лиза, – тихо произнёс он, – иногда не получается не потому, что мы чего-то не умеем. А потому что голова другим занята.

Я молча кивнула, пытаясь справиться с подступившими слезами. Как объяснить ему, что дело не в безе, не в креме, а в том, что внутри меня всё перевернулось от одного поцелуя? От одного прикосновения, которое изменило всё.

– Знаешь, – продолжил дядя Миша, – иногда нужно дать себе право на ошибку. Даже на несколько. Это как тесто для хлеба – оно должно подняться, прежде чем стать настоящим.

Я подняла на него глаза, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Он всегда умел найти нужные слова, даже когда я сама не могла найти ответы.

– Может, всё-таки кофе? – предложила я, вытирая слёзы.

Он улыбнулся своей тёплой, понимающей улыбкой:

– А как же «Торт Расстроенных Нервов»? Вдруг это новый хит?

Я наконец-то рассмеялась – искренне, от души. Дядя Миша умел одним взглядом, одной фразой вернуть меня с небес на землю. И хотя внутри всё ещё бушевала буря, его присутствие давало странное ощущение спокойствия.

– Кофе подождёт, Лизонька, – произнёс он мягко, но так настойчиво, что у меня внутри всё сжалось. – Ты выглядишь так, будто тебе самой кофе нужен. Крепкий. Или дружеское плечо.

Плечо… Одна эта мысль вызвала новый приступ тошноты. Как объяснить ему, что я не хочу ни с кем делиться своей болью? Что не могу сейчас говорить, не могу смотреть в глаза, не могу притворяться, что всё в порядке?

– Я… я на минуту в подсобку. Проверить запасы, – пролепетала я, слыша, как жалко и неубедительно звучит моя ложь.

Не дожидаясь ответа, я почти бегом бросилась в крошечную захламлённую подсобку за кухней. Дверь захлопнулась за мной, погрузив в полумрак, пропитанный запахом муки, сахара и пыли. И вот я осталась наедине со своим позором, со своим унижением, со своим полным провалом.

Прислонилась спиной к жёсткой полке, и всё, что копилось внутри – унижение, страх, осознание того, насколько глупо выглядела моя затея с “приручением” Савелия, – вырвалось наружу. Тихо, почти беззвучно, но так неудержимо.

Слезы текли по лицу, горячие и солёные, оставляя на губах тот же привкус, что и пересоленный крем. Как же я могла быть такой наивной? Думала, что играю с ним, манипулирую, а вышло – сама угодила в ловушку собственных иллюзий.

Я знала. Знала всем нутром – вся эта идея была ошибкой. Игрой в огонь, в которой я обожглась первой и сильнее всех. Пыталась использовать его, а он… он просто взял то, что ему предложили. И теперь я здесь, разбитая, с сожжёнными десертами и душой, полной лжи, которая отравляет всё вокруг.

«Дура», – шептала я, закрывая глаза и вжимаясь в стену, словно пытаясь спрятаться от самой себя. «Какая же я дура».

А ведь всё казалось таким простым: приручить, подчинить, заставить играть по своим правилам. Но вышло наоборот – он приручил меня, подчинил, заставил чувствовать то, чего я так отчаянно пыталась избежать.

Внезапно скрипнула дверь, и я резко выпрямилась, торопливо вытирая лицо рукавом поварского халата. Пыталась сделать вид, что просто роюсь в коробках, хотя внутри всё сжалось от страха быть пойманной.

– Ты чего тут делаешь? – мой голос прозвучал резко, хрипло от слёз, но я пыталась вложить в него всю накопившуюся злость.

В проёме стоял он. Савелий. Высокий, нелепо заполняющий собой маленькое пространство подсобки. Его взгляд скользнул по моему лицу – наверняка опухшему и заплаканному – и что-то мелькнуло в его обычно насмешливых глазах. Что-то неуловимое, что заставило моё сердце забиться чаще.

– Ветром занесло, – отмахнулся он, но его обычная бравада звучала немного натянуто. Он сделал шаг внутрь, оглядывая заставленные полки. – У тебя тут, конечно… уютненько. Как на подводной лодке после шторма.

– Савелий, я серьёзно, – я нахмурилась, скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какой-то барьер между нами. – Что ты тут делаешь? И вообще, я тебя не звала. И не заходи больше сюда. Это рабочее место.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его взгляд задержался на моих покрасневших глазах, и на мгновение мне показалось, что он всё понимает. Что он знает о моих слезах, о моём унижении, о том, как я пыталась спрятаться от него же.

– Просто зашёл проверить, всё ли в порядке, – произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. – Слышал, как ты тут… хлюпаешь.

– Не твоё дело, – огрызнулась я, отворачиваясь. – Уходи.

Он, как всегда, проигнорировал мои слова. Его взгляд скользнул по стопке пустых коробок из-под ингредиентов, и вдруг он спросил:

– А персонал у тебя где? Или ты всё сама – и шеф, и официант, и посудомойка? Не вижу тут признаков коллектива.

Вопрос застал меня врасплох. Зачем ему это? Но усталость и чувство поражения взяли верх над осторожностью.

– Персонал? – я усмехнулась, но улыбка вышла горькой. – В отпусках кто-то. А кто-то просто… не хочет. На такую зарплату, которую я могу предложить, энтузиастов немного. Беру студентов на подработку, когда совсем прижмёт. Им хоть какой-то опыт.

Я махнула рукой в сторону кухни, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

– Вот и приходится самой всё тянуть. И… сжигать безе, – добавила я с иронией, вспоминая свою неудачу.

Он молчал, изучая меня своими пронзительными глазами. В его взгляде не было насмешки – только какое-то странное, непонятное выражение.

– И как справляешься? – спросил он неожиданно мягко.

– Справляюсь, – ответила я, стараясь не выдать свою усталость. – Приходится. Это моя кондитерская, мой ребёнок. Я не могу её подвести.

Он кивнул, словно понимал, о чём я говорю. Словно сам когда-то чувствовал то же самое.