Темнота в тебе

За второй партой в самом центре аудитории, разложив перед собой пенал и маркеры для подчеркивания, заседала поклонница Ольшевского. Она слушала лекцию, сложив руки на груди и чуть откинув голову, точно мысленно проверяла все сказанное на верность. Хася подумала, что, пожалуй, немного завидует: она бы никогда не села в центр класса, не смотрела на преподавательницу в упор и уж точно не выкрикнула бы в поточке на сто с лишним человек, что хочет делать задание одна.

Будто почувствовав, что на нее смотрят, девушка обернулась. Хася тут же опустила глаза и принялась записывать лекцию, которую помнила с прошлого года почти наизусть.

За скучным литведом последовала скучная морфология русского языка. Бабулька с ежиком розоватых волос строгим голосом рассказывала про части речи, и на Хасю вдруг накатила тоска. Зачем она вообще вернулась на филфак? Мечтала заниматься куртуазными романами, а в итоге слушает про морфологию. Может, стоило выбрать что-то другое? Или вообще пойти работать. Даже мама сказала, что высшее образование в наши дни необязательно. Хоть в кафе иди официанткой — или одежду продавай, если хочется. Хуже ты от этого не станешь.

Но Хася знала, что станет. И дело было не в одежде, да и вообще не в работе. Просто она так хотела этого. Специально учила французский. Сдавала ЕГЭ, хотя ЕГЭ по французскому сдать почти нереально. С таким трудом поступала на ромгерм, чтобы в результате оказаться в аудитории, где им говорят, что кроме существительного и глагола в русском языке есть прилагательное, числительное и местоимение.

Хася сидела на ступенях лестничного пролета и крутила в руках браслет из блестящего черного бисера — один из первых, который сделала прошлой зимой, пытаясь вернуть себя к жизни. Надпись из золотых бусин гласила «Tu peux tout faire» .

«Сможешь», как же. В последние полгода она только и делает, что не может. Сначала хоть немного сбросить вес. Потом восстановиться на французском отделении. Теперь вот — заставить себя встать с проклятой ступеньки, чтобы дойти до лифта, спуститься на первый этаж к гардеробной и наконец-то поехать домой.

Хася спрятала браслет в карман и встала. Пешком поднялась на десятый этаж к кафедре зарубежной литературы, проверила прибитый к двери список спецкурсов и постучалась.

Никто не ответил — тогда Хася, набравшись смелости, толкнула дверь. На кафедре пахло старыми книгами и пылью — как, впрочем, почти в любом уголке филфака. За дальним, спрятанным за стеллажами столом сидела молодая девушка в длинном вязаном платье. Она подняла на Хасю глаза и миролюбиво улыбнулась:

— Вы к кому?

«Аспирантка», — подумала Хася и снова расстроилась. Аспиранты на курсы не записывали. Но она все-таки попыталась:

— Я на спецкурс хотела записаться. По средневековым романам. Но, видимо...

— Подождите. — Аспирантка поднялась, и Хася почувствовала, как в груди затеплилась надежда. Как будто кто-то пообещал ей новогодний подарок, хотя до праздника было еще далеко. — «Образ Прекрасной Дамы во французском рыцарском романе»? — Девушка достала папку с полки одного из шкафов.

— Да. Но я хотела спросить, можно ли, если я на русском отделении…

Аспирантка смерила ее задумчивым взглядом, точно прикидывала, могут ли русисты что-то понимать в рыцарских романах.

— А язык вы знаете? — уточнила она.

Хася горячо закивала.

— Я в прошлом году на французское поступила. Точнее, во французскую группу. Но потом ушла в академ, и сейчас я на русском… — Она говорила сбивчиво, с каждым словом все больше убеждаясь, что ничего не получится.

Но девушка вдруг взяла ручку и спросила:

— Как вас зовут?

— Хася. Ханна Фролова.

— Тут есть одно место. Я впишу вас. По вторникам в четыре часа, соседняя аудитория. Только если не сможете читать по-французски…

— Смогу! — воскликнула Хася и сама испугалась, что повысила голос.

***

Вечером Хася рано пошла спать. Точнее, сказала маме, что идет, а сама закрылась в комнате, зажгла ночник и уселась за стол — свое любимое место. Угловой стол с надстроенными полочками, напоминающий секретер, хранил в себе ее увлечения: по ящичкам были распиханы склянки с дорогим чешским бисером, на пробковой доске висел список оплаченных заказов с браслетами, под ней лежали кассеты с древнеирландскими балладами. Рядом стояли учебники французского и гордость ее коллекции — «Роман о Тристане и Изольде Белокурой, королеве Корнуэльской» на старофранцузском. Папа привез его из Парижа, когда она не то что по-французски, а даже по-русски читала с трудом. В детстве Хася часто рассматривала картинки с Изольдой в серебристо-белом платье и глазами синими, как морская вода. Она мечтала вырасти и стать похожей на нее.

Но выросла и стала собой.

Хася вытащила книгу с темноватыми газетными страницами — вместе с ней в руки выпало сложенное письмо. Взгляд выхватил строчки из середины:

«Я всегда считала филологию скучной, но ты описываешь интересно. Про романы я бы послушала».

По почерку было видно, что рука у пишущего дрожала: буквы прыгали, строчки кренились набок. Год назад, поступив на филфак, Хася увидела на стенде объявление о социальном проекте: пенсионеры переписываются с молодежью. Там было что-то про наведение мостов и новых друзей — Хася особенно не вчитывалась. Она готова была участвовать не раздумывая во всем и с готовностью вписала свое имя и адрес. По жеребьевке ей выпала некая Наталья Леонидовна из Нижнего Новгорода. Они начали было переписываться, но потом случилось то, что случилось, и переписка заглохла. Хася не могла заставить себя рассказать правду. А как иначе объяснить паузу в учебе, не знала.

Последнее письмо пришло полгода назад. В нем проницательная Наталья Леонидовна спрашивала, куда пропала ее «девочка-филолог».

Хася тихонько постучала по столешнице длинными ногтями. Девочка-филолог вернулась. Разве нет? Теперь все будет, как раньше. Как она и хотела.

Она взяла чистый лист бумаги и застрочила:

Дорогая Наталья Леонидовна!

Простите, что пропала. Столько всего случилось за последнее время. Если начну все пересказывать, просижу полночи.

После перерыва я снова вернулась на факультет. Сегодня даже записалась на спецкурс по средневековым рыцарским романам. Вы упоминали, что послушали бы от меня про филологию. Может, начнем как раз с них? Их писали в XII–XIII веках, а главными героями чаще всего становились странствующие рыцари и прекрасные дамы. Конечно, рыцари влюблялись в дам, стремились заслужить их благосклонность и ради этого совершали подвиги. Например, Парцифаль из одноимённого романа пять долгих лет искал Святой Грааль. А Зигфрид, хотя он, строго говоря, герой эпоса, а не романа, победил дракона. А Тристан прикинулся нищим и перенес Изольду через ручей, чтобы потом перед лицом Господа она поклялась: «Никто, кроме моего мужа и этого нищего, не держал меня в объятиях!» — и таким образом избежала казни за измену...

Если хотите, я обязательно расскажу вам подробнее.

Надеюсь, у вас все хорошо. Жду письма!

С уважением,

Хася.

Глава 2

В субботу утром позвонили. Номер был незнакомый, на незнакомые Хася обычно не отвечала. Но спросонья зачем-то схватила трубку — и тут же об этом пожалела. До тошноты вежливый женский голос напомнил, что нужно пройти осмотр, который был назначен еще на июль, но почему-то не состоялся[1.1].

— Какой осмотр? — спросила Хася, моментально проснувшись.

На самом деле она прекрасно поняла, о чем речь — но прикидывала, можно ли просто сбросить вызов.

— Контрольный осмотр у гинеколога, — любезно уточнила трубка.

— Я… Я сейчас не могу. У меня менструация.

Хася вспомнила, как постоянно врала об этом на школьных диспансеризациях. Там почти всегда прокатывало. А сейчас ее заинтересованно спросили:

— Когда началась?

— Вчера, — быстро ответила Хася, а сама судорожно соображала.

Прошел почти год с операции. Есть же у этого предел? Полгода? Год? Даже преступников не держат в тюрьме вечно.

— Прекрасно! — обрадовались на том конце. — Запишу вас на послезавтра. Подходит?

Точно пора бросать трубку. Но что они подумают? Наверняка начнут перезванивать, как полоумные… Раньше она просто не подходила к телефону. Думала сменить номер, но звонки прекратились.

А ведь рано или поздно наверняка узнает мама. Она же тоже туда ходит.

— Разве не надо подождать? — спросила Хася. Ей показалось, что потолок над головой зашатался. У нее вспотела не только спина, но и под грудью, и даже ладони.

— Не надо, доктор все увидит, — проворковала трубка. — Тем более он потом уйдет в отпуск на две недели, а так успеет вас принять. Надо же убедиться, что все в порядке!

Хася мысленно прокляла мамину привычку ходить только в частные клиники. В государственной всем было бы наплевать, в порядке у нее что-то или нет.

— В десять утра в понедельник вам подходит? — ласково осведомилась трубка.

«Старослав», — пронеслось в голове у Хаси. В десять утра в понедельник стояла пара по старославянскому, такому же бесполезному, как все предметы на русском отделении. Но она вцепилась в это, как утопающий за соломинку — причем зубами.

— Я не могу! У меня учеба.

— А вечером?

— Учеба до шести!

— Приходите в семь.

Хася с ужасом поняла, что у нее закончились аргументы.

— Хася, ты встала? — Мама осторожно стукнула в дверь.

— Я… Ладно! — выпалила Хася. — Давайте в десять!

— Чудесно, Анна Иммануиловна! Записываю вас на десять.

— Ханна, — на автомате поправила Хася и нажала «отбой». — Нет еще, мам! Встаю!

***

Лет в шестнадцать вечная отмазка про месячные дала осечку. Какой-то чересчур добросовестный терапевт, просматривая карту Хаси, вдруг обнаружил, что она ни разу в жизни не была у гинеколога, и позвонил маме. Случился скандал, какого дом Фроловых еще не видел. Точнее, не слышал: Хася истерила практически на ультразвуке.

— Я никуда не пойду! — кричала она, обливаясь горячими злыми слезами. — Никогда! Не пойду! Никуда!

— Хасенька, милая… — Папа, только вернувшийся с работы, растерянно переступал с ноги на ногу в коридоре. Все, что он успел понять о возникшей проблеме — проблема была женская. А значит, помочь он никак не мог.

Включилась мама.

— Хася, а ну выключай истерику. Пойдем поговорим.

Мама оттеснила ее из коридора в гостиную и плотно прикрыла дверь. Хася тут же начала озираться, ища пути к отступлению. Но единственный путь из гостиной был на балкон.

— Ну успокойся, — мама пыталась говорить ровно, хотя сама обеспокоенно разглядывала Хасю. — Что ты как маленькая? Если ты уже с кем-то спала, это не страшно. Можешь сказать, я не стану ругаться. Главное — предохраняться, помнишь? — Последние слова потонули в безутешном реве. — Ну тихо! Тихо. — Мама села на диван и положила руки на колени, сверкнув своим идеальным бледно-розовым маникюром. — Ты можешь объяснить, в чем дело? Словами через рот, как взрослый человек. Который, между прочим, через полтора года закончит школу и начнет самостоятельную жизнь.

Прием сработал — рев немного поутих. Хася заключительно вздрогнула всем телом и вытерла слезы.

— Ну что? — Мама с сочувствием посмотрела ей в глаза. — Давай поговорим. В чем проблема?

— Я не хочу, — всхлипнула Хася.

— Чего не хочешь?

— Туда, — Хася смахнула вновь набежавшие слезы с по-детски круглых щек. Она всегда была упитанной, и оттого даже в шестнадцать выглядела ребенком. — К врачу. Не хочу.

— Ну, милая моя, никто не хочет, — философски заметила мама. — Но все женщины ходят. Раз в год обязательно. А если проблемы, то и почаще.

Хася снова вскипела.

— Вот именно! Женщины!

От одноклассниц она знала, что гинеколог заставляет всех залезать на высокую, неудобную кушетку и делает больно. Как именно больно, она толком не поняла. Одна девочка сказала, что «по-настоящему» проверить врач сможет только тех, у кого был секс, и Хася мысленно вычеркнула это из списка важного. Никакого секса до института она не планировала. А может, и потом.

— А ты мальчик? — Уголок накрашенной губы у мамы дернулся.

— Я… Я просто еще… — Она заходила вдоль книжных стеллажей, уперев руки в бока. Хася всегда так делала, когда нервничала. — Короче, этот врач мне пока не нужен.

— У тебя еще не было секса, — резюмировала мама, и Хася услышала в ее голосе облегчение. — Ничего страшного, тебя посмотрят, как всех девочек.

Хася остановилась напротив стеллажа с зарубежной классикой.

— Это как?

— Через задний проход, — спокойно сказала мама.

Хася стала пунцовая.

— Через… Чего?

— На все про все ровно три минуты, вместе с переодеванием пять. Хася! Хася, ты куда?

Но Хаси уже и след простыл — она рванула дверь, чуть не заехав самой себе по лицу, и ринулась в коридор, а оттуда — в свою комнату.

…Никакие уговоры не помогали. Ни красочные описания заболеваний органов малого таза, ни обещания купить новые романы на французском, ни даже планшет, который Хася давно и трепетно желала.

Мама рассказала, что когда рожала Хасю, в зале кроме двух рожениц было еще с десяток практикантов, и ни о какой приватности речи быть не могло — Хася пообещала никогда не заводить детей. Папа вскользь упомянул, что слышал, будто у некоторых девушек такая прочная перегородка, что они потом не могут спать с мужчинами. Хася искренне заверила его, что ни с кем и никогда спать не будет.

Пришлось действовать старым проверенным методом. Взяв Хасю за руку, мама отвела ее к своему гинекологу — и осталась в кабинете на время осмотра.

Хася мало что запомнила из того посещения. Забираясь на громоздкое кресло — она все пыталась сначала залезть, а потом уже развернуться, — Хася чувствовала себя Жанной д’Арк, которая добровольно восходит на костер. Врач долго уговаривал ее развести колени, которые Хася упорно держала сомкнутыми, потом — расслабить попку. Напару с мамой они доказывали Хасе, что это совсем не больно, и наконец она, багровая и измученная, сдалась. Когда палец врача проник внутрь, Хася из Жанны д’Арк превратилась в нашпигованную утку и горько и обиженно заплакала.

— Ну что за плакса, — мягко пожурил врач. Второй рукой он принялся мять Хасе живот — хотя живот в ее представлении был в районе пупка, а то, куда настойчиво давила ладонь врача, находилось куда ниже. — Потерпи одну минуточку… Яичники в порядке. Маточка тоже. Патологий не наблюдаю.

Ужасно хотелось в туалет. Хотелось слезть уже с этого треклятого стула — Хася не могла взять в толк, почему это орудие пыток называют «креслом». Избавиться от того, что растягивало ее изнутри. Исчезнуть. Стереть себя с лица земли. Стереть себе память.

— Вот умница какая! — Стоило врачу вытащить палец, как Хася соскользнула с кресла и пулей бросилась к кушетке, где оставила одежду.

Все, что врач говорил после, она не слышала. Хася чувствовала себя преданной и долго после этого случая засыпала в слезах, прижимая к себе томик Дюма про Жанну д'Арк.

С мамой она не разговаривала почти месяц.

***

После операции Хася была у гинеколога дважды. Первый раз через две недели, второй — через три месяца. Еще через три, в июне, Хася набралась смелости и сама позвонила в клинику, чтобы отменить заранее назначенный прием. Точнее, перенести на июль. Потом на август. А потом началась учеба.

Хася полулежала в кресле и изо всех сил старалась не думать о том, как она выглядит. Интересно, перед тем парнем она тоже была в этой ужасной позе? Хотя он, наверное, нависал над ней — и, значит, не мог в подробностях рассмотреть все там.

— Сейчас будет немножко холодно, — предупредила Галина Сергеевна, большая добрая женщина, двадцать лет проработавшая в роддоме. Хася отвернула голову, чтобы не смотреть на инструмент, напоминающий ей клюв хищной птицы, и уткнулась взглядом в огромный плакат «Внутренние половые органы женщины».

Когда инструмент скользнул в нее, растянув то, что не должна видеть ни одна живая душа, Хася возмущенно ойкнула.

— Прости, золотце. — Галина Сергеевна была неумолима: створки внутри пунцовеющей Хаси разошлись еще шире. — Мне же надо посмотреть.

Чувствуя себя нанизанной на шампур и пыхтя от возмущения, Хася терпела. Зачем она вообще приехала? Старослав был в тысячу раз привлекательнее того, чтобы изображать распятую лягушку.

Что угодно было в тысячу раз привлекательнее.

Но Хася знала, почему она здесь. Она боялась, что в конце концов позвонят маме. А если мама еще хоть раз в жизни отведет ее к врачу и останется в кабинете, она… Хася никогда не интересовалась, как люди кончают с собой, но сейчас поняла: ей нужно запастись парочкой проверенных способов.

— Ай! — Боли уже не ощущалось, но Хасе важно было обозначить свое присутствие. Показать, что она живая, из плоти и крови, а не предмет, который изучают под микроскопом.

— Ну девочка моя, я же ничего не делаю.

«Я живая!» — хотелось крикнуть Хасе, но она молчала.

Хася не знала, кого ненавидела в тот момент больше: себя, не решавшуюся прекратить это, или сердобольную тетушку, которая продолжала свои отвратительные манипуляции.

Когда прием закончился и Галина Сергеевна, сияя, сообщила, что все отлично, Хася быстро оделась и, не попрощавшись, вышла из кабинета. И поклялась себе, что никогда больше по доброй воле сюда не придет.

***

В институт она приехала к полудню. Внутри было противно и скользко — Хася пыталась вытереть смазку в туалете клиники, но она натекала снова. Можно было заехать домой и принять душ, но Хася не хотела пропускать семинар по лингвистике. Она сломала себе голову в попытках понять, как делать дурацкое задание Ольшевского, и надеялась, что там что-нибудь подскажут. К тому же сегодня мама работала из дома, а видеться с ней лишний раз не хотелось.

Поезд как назло застрял в тоннеле и простоял минут двадцать. В итоге Хася опоздала так сильно, что идти на пару смысла уже не было. Волоча за собой тяжеленный рюкзак, она побрела в столовую. Там было почти пусто: только пара бородатых аспирантов о чем-то тихо переговаривалась в углу.

Хася плюхнулась за ближайший стол и уронила голову на руки.

— Что, жизнь — боль? — насмешливо произнес кто-то рядом.

Хася подняла голову. В проходе с подносом в руках стояла поклонница Ольшевского. Сегодня она была в красном свитере с закатанными рукавами. Русые волосы убраны в пучок, серебристые тени на веках оттеняли белую кожу.

Она опустила поднос на стол и села напротив.

— Ага, — Хася была так расстроена, что следующую фразу ляпнула, не подумав: — Впору вешаться. Или как люди обычно кончают с собой?

Девушка задумалась, подперев подбородок кулаком, и Хася увидела, что вдоль ее запястья тянется татуировка с изображением бородатого старика, висящего на дереве.

— В Древнем Риме резали вены, — наконец негромко проговорила девушка. — Это считалось самым благородным способом уйти из жизни. А что?

Хася сгорбила плечи.

— Ничего. Извини, я просто…

— Закончилась? — Девушка невесело усмехнулась. — Рановато. Вторая неделя только пошла. Кофе будешь?

Один кофе Хася с утра уже выпила, но день выдался таким поганым, что второй бы не помешал.

— Можно, — она потянулась достать кошелек, но девушка молча поставила перед ней исходящую паром чашку со своего подноса. — Ой!

— Ай, — передразнила та и сделала то, чего с Хасей никто никогда не делал — крепко, по-мужски пожала ей через стол руку. — Меня Аня зовут. В народе Хаги.

— Почему Хаги? — тупо переспросила Хася, размышляя, можно ли в такой ситуации принять кофе. Как-то неудобно...

— Сокращенно от Хагалаз. — Губы у Ани были полные и красиво очерченные: насмешливая улыбка вышла невозможно чувственной. — Знаешь, что это?

— Нет.

— Ну и хорошо, что не знаешь. — Аня дождалась, пока Хася глотнет кофе — молока в нем было совсем мало, зато достаточно сахара, — и спросила: — А тебя как величать?

— А! Прости! — Хася чуть не хлопнула себя по лбу. — Ханна. Хася.

— Забавно.

— Что забавно? — спросила Хася и снова засомневалась: может, купить ей кофе в ответ? Или в другой раз? Или это вообще ерунда?

В столовую вошли трое студентов, и Хася поняла, что пара вот-вот закончится.

— Слушай, ты не знаешь, как делать то задание к коллоквиуму по лингвистике? — скороговоркой выпалила она.

Аня снова усмехнулась.

— Мне на какой вопрос отвечать?

У прилавка со сладостями образовалась небольшая очередь. Стали подтягиваться другие студенты.

— Про задание, — быстро добавила Хася. — Если можно.

Аня поправила массивные часы на запястье — по виду мужские.

— Сейчас вот как раз семинар заканчивается. Там наверняка объясняли, как делать задание. — Глаза у Ани были серые и прозрачные, как вода в неглубоком озере. В них, как юркие золотистые рыбки, мелькали задорные искорки.

— Я на него не успела, — буркнула Хася, уже жалея, что спросила.

Конечно, Аня ничего не скажет. Она же не хотела быть ни с кем в группе. Зачем ей делиться?..

У прилавка открыли кассу, застучали чашками, зазвенели мелочью, и столовая наполнилась обычным студенческим шумом: сплетнями, философскими разговорами и ленивой послеобеденной суетой. Из кухни потек сдобный запах теста.

— Ясно, — Аня поднялась, подтянула рукава еще выше, к самым локтям. — Я знаю, как делать задание. Но тебе не понравится.

Хася тоже поднялась — и чуть не выругалась, почувствовав, как из нее вытекли остатки смазки.

— Почему не понравится?

— Это за рамками, — коротко сообщила Аня.

— Отлично. В пень рамки! — с готовностью выдохнула Хася. — Если не нужно будет выдумывать новый язык, я вообще на все согласна.

Аня окинула ее оценивающим взглядом.

— Прямо на все?

Хася энергично закивала. Аня, явно что-то про себя решив, вытащила из заднего кармана джинсов телефон.

— Как тебя найти в востапе... — она опустила глаза, а когда снова подняла, чертики в них так и плясали, — …тёзка?

***

Вечером Аня изложила свой план. Прочитав сообщение, Хася представила себе строгое лицо Ольшевского, его тонкую вязаную жилетку, красные пальцы, сжимающие мел, и покачала головой. Он их выгонит. Напишет кляузу. Напишет декану. Позвонит родителям.

Хотя нет. В институте же не звонят.

Значит, просто искупает в презрении. И не допустит к экзаменам.

«Можешь не участвовать, — написала Аня. — Проблем ноль».

На аватарке у нее стоял знак, напоминающий латинскую N. Ник был написан латиницей: Hagi. Вместо того, чтобы загуглить те четыре буквы, что Аня назвала, Хася вбила в поисковик «Хагалаз» и принялась читать. Руна старшего футарка… В переводе с древнегерманского означает «град»… Символизирует разрушение, уничтожение старого ради нового, избавление от застоя и стереотипов.

Хася постучала по столешнице длинными ногтями. Так можно не только от стереотипов, но и от места на факультете избавиться. А во второй раз ее точно не примут обратно.

— Хася, на ужин картошка! — донеслось из кухни. — Сделать пюре? Или будешь так?

Хася на автомате прикинула количество калорий: в пюре кроме масла будет молоко. Сто калорий на сто грамм… Лучше обычную.

— Сделаю пюре! — крикнула мама.

Хасе стало не по себе. Ощущение напоминало то, что накрыло с утра у гинеколога: беспомощность и какая-то детская обида. Хотя на что обижаться? Мама же о ней заботится.

«Там действительно свой язык?» — напечатала Хася — и не отправила. Глупый вопрос. Аня не производила впечатление человека, который возьмется за дело без уверенности в результате. Она попробовала иначе: