Полночные сказки Итаки

Он вновь ощутил себя мальчишкой, притом в столь неожиданный момент, что даже не успел подсмотреть, куда делись все перья. Астинома тут же прыгнула, крепко схватив за шею горемычного спасителя, и прижалась щекой к его плечу. Голос её задрожал:

— Спасибо тебе, Одиссей, — прошептала она. — Спасибо, что не отдал меня ему.

Одиссей обнял Астиному: поначалу вцепился крепко-крепко, осознав, отчего им чудом удалось спасти. Но следом руки его ослабли, и он с тоской опустился на колени. До чего ненавистен был Астиноме её отец.

Девочка,наконец, отступила. Перед ней выросла рослая фигура Зверобоя. Он улыбался:

— Ни за что бы не подумал, что ты сможешь оборачиваться, как мы.

— И что же? — Одиссей пожал плечами. — Я и теперь плут?

— Не льсти себе. Ты теперь один из нас.

Одиссей огляделся.

— Все остальные выжили?

— Да. — Зверобой махнул рукой. — Они бросили нас и последовали за вами, как только увидели.

Одиссей, вдруг припомнив минувшие события, злобно покосился на Астиному. Она под его угрюмымвзглядом невольно поёжилась.

— Как ты могла намеренно выдать себя? — взбеленился Одиссей.

— Разве могла я подвергать опасности остальных?

— Нет, так вы ничего не добьётесь! Эти рискуют за тебя, ты — за них. Рано или поздно для всех нас это обернётся поражением.

Астинома сжала кулаки и выступила вперёд. Надтреснутым голосом она начала:

— А ты тогда с чего полез за мной? Не умеешь плавать, но нырнул в заледенелое море.

— Как я мог бросить тебя? — Одиссей поднялся на ноги. — Я — один из вас. И такбыло и до признания Зверобоя.

— Мы друг друга не бросаем, — согласился старший из детей, скрестив руки на груди.

— Вот!

Астинома в обиде отвернулась.

— Вы просто, мальчишки, сговорились против меня.

— Вовсе нет. Однако мы впустую тратим время, отсиживаясь и прячась от розового принца.

Зверобой помертвел лицом. Взгляд его укатился куда-то в сторону, утерял былой задорный блеск. Качаясь, он медленно добрался до кромки судна и уставился в ночную гладь.

— Мы должны отыскать туфли Астиномы до начала осени. Иначе будет поздно.

— Почему?

— Наступят морозы, и тогда у нас не останется ни единого шанса против розового принца. Вся зелень и жизнь увянут, и он легко нас отыщет. И если свою дочь это чудовище запрёт в клетке, то мы ему живыми вовсе не нужны. Во всяком случае, большинство из нас.

Одиссей подпёр кулаком подбородок и медленно кивнул.

— Значит, нельзя терять ни минуты.

— Легко сказать. Мы едва уцелели, хотя Сивилла не столь вероломнаа, как её соратники.

Одиссей устало поглядел на туфли Астиномы. Лицо же девочки было скрыто, затянуто ночной мглой, но лишь прежняя белёсость кожи выдавала в ней страх и тоску.

— Нужно найти способ украсть ключи, не убивая розового принца.

— Нет такого. Единственный шанс — выманить розового принца на нашу территорию и убить, — беспрекословно заявил Зверобой. — Колыбель обвивает живая лоза, через неё никак не пройти. Она только с виду кажется сухой и мёртвой. На деле весьма смертоносная. Ею повелевает сам принц.

— Нет, не он, — холодно ответила Астинома, не оборачиваясь. — А Матушка.

— Что ещё за Матушка?

— Это и есть сердце Колыбели, гигантский куст увядшей розы. Её никто не слышит, но мой отец постоянно с ней беседует, — Астинома осеклась, и стоило ей повернуться к ребятам, как тотчас Одиссей разглядел страдания на её юном лице. — Мой отец когда-то был нормальным. Но затем он заключил союз с Матушкой и пророс цветком изнутри. Она управляет всем сухостоем. И если у розового принца когда-то было сердце, то Матушка появилась уже без него.

— А если уничтожить Матушку, розовый принц умрёт? Или просто станет смертным? — полюбопытствовал Зверобой.

— Этого я не знаю.

— Значит, пешим путём в Колыбель не проникнуть, — задумчиво резюмировал Одиссей. Затем он обратился к товарищу. — А как в прошлый раз ты сбежал?

— Я упорхнул. Чудом сразил нерадивого опекуна и улетел. Но после этого всю Колыбель спрятали за клеткой, разумеется, волшебной. Так легко теперь туда не проникнешь.

— Значит, нужно уничтожить клетку.

Одиссей выпрямился, взгляд его упал долу. Он осмотрел башмачки под ногами. Туфля, в которой плавали они сейчас, напоминала ему одну картину, название которой он позабыл. Боковины обуви были исшиты бисером синих оттенков: начиная от лазурного, заканчивая хмарными, почти чёрными цветами. А между их рядами из бусин блестели звёзды, а под ними — холма с домами. И ни один бисер не сорвался под натиском тугих волн. До чего же крепкая обувь была.

— Мы можем долететь до Колыбели и уничтожить клетку, — начал Одиссей.

— Я же говорю, клетка убьёт нас.

— Как работает эта камера?

— Матушка через неё созерцает небо. Питает её ковен Сивиллы. Стоит клетке заметить приближающихся птиц, так Матушка сразу примется нас убивать.

— Значит, мы полетим не в форме птиц. А на самолётах.

— Опять ты за своё? — взбеленился Зверобой.

— Опять. Раз ты не знаешь, что это, то, будем надеяться, ни Матушка, ни Сивилла, ни розовый принц тоже не знают. И тогда у нас появится шанс.

— Из чего ты соберёшь свои самолёты? — спросила Астинома.

— Из этого.

Одиссей указал рукой на плывучий башмачок.

V

— Ты пугаешь её, — отрезала Кармента, оттолкнув руку Хриса.

Гресса уже вовсю плакала. Её маленькое тельце терялось в материнских объятиях, ютилось в длинных волосах Карменты и пряталось за её пальцами. Это была своеобразная колыбель, только живая, с особым ароматом дома и молока.

Кармента значилась прелестной женщиной. Её вытянутое сухопарое лицо вобрало в себя всю красоту их семейства с изящным контуром скул и линией челюстей. Голубыми глазами, щедро одарёнными густой порослью ресниц, она всё же поделилась с дочерью. Однако аккуратную линию рта и тонкую шею Кармента всё же сохранила лишь у себя, потому как Гресса имела черты с трудом высеченного черепа грубой формы, прямо как у отца.

— Ты пугаешь её, прекрати, — пожурила мужа Кармента.

Хрис не послушал жену. Он вновь предпринял попытку развеселить дочь. Бояться драконов? С чего бы? Тем более плюшевых, фиолетовых, с пушком на гребне.

— Это Пенелопа.

— Убери её, — отмахнулась Кармента.

— Незачем бояться Пенелопу.

Хрис повертел игрушкой прямо перед носом у дочери, отчего та взвизгнула и глубже нырнула в мамины объятия. Неприсущая ей пугливость позабавила отца, а потому тот не принял детские страхи всерьёз. В действительности же его дочь ничего не боялась.

— Как же так? — с досадой спросил он, а затем с деланым тоненьким голосом прощебетал: — Поклянись никогда не бояться драконов.

— Я надеюсь, ты несерьёзно сейчас, — разочарованно бросила Кармента.

Хрис отнял руку. Вероятно, супруга трагедию уже поняла, но не хотела признавать. А возможно, давеча она уже приняла страшное открытие, что никак не мог взять в толк беспечный папаша.

А вся пагубность столь простой тайны крылась в том, что Гресса менялась под гнётом времени и болезни. Её некогда живое округлое и румяное тельце увядало перед натиском надвигающейся смерти. Тщедушное и хворое — оно бурело, таяло на глазах. Выразительные глазки превратились в пустые бойницы маленькой и бездыханной крепости, оборону которой пробили.

Но ведь это была не крепость. Ребёнок, который впредь плакал больше, чем смеялся. И который навсегда упустил возможность заговорить неровными, трепещущими слогами.

Это было молчаливое, замкнутое дитя, испуганное и затравленное горестями минувшего для него мира. Но тот покой слукавил и поскупился своими благами для хворого детского сердца. И тогда для маленькой Грессы не осталось ничего, как сжать кулаки и начать бояться.

Едва ли она понимала опасливую сущность смерти. Но нечто грядущее, тёмное и пугающее, что заполонило своей вяжущей затхлостью весь теперешний свет, определённо влезло в её пустые глаза. И эгоистичный в суждениях Хрис принял эти перемены за предательство.

Рука его повисла в воздухе, когда бездумно, почти отчаянно из сухих уст вырвалось:

— Она никогда не увидит сентябрь.

От ужаса произнесённых слов он зажал ладонью рот. На Карменту взгляд не решался поднять, но и без того заметил, как вытянулось её лицо: сделалось полотняным и неестественно гладким. Гресса сказанного, безусловно, не поняла. Даже слегка оживилась, когда отец убрал игрушечного дракона в сторону, отважно высунувшись из маминых рук.

И тогда Хрис, ошеломлённой собственными словами, поник головой, поверженный и израненный; вероятно, молвил вслух истину страшную, но о которой давно догадывалась Кармента. Однако сама низость крылась в том, что он вообще решился произнести это. Когда Хрис всё-таки поднял глава на жену, то увидел невосполнимую утрату на её лице. Лазоревые глаза оказались полны разочарования — до чего же жалок и труслив оказался Хрис. Он боялся. И искал утешение там, где нужно сражаться.

Хрис утонулв каком-то остром приступе огорчения. Заворотило его от собственного естества, от своего дородного тела и утробного голоса, будто вся вонь и хворь, в которых увязли дочь с супругой, исходили от него. Так он сидел до глубокой ночи, ощущая себя жалким и бесполезным возведением, пока не погрузился в мрачный, тревожный сон.

Когда Одиссей открыл глаза, то обнаружил под щекой колючий песок. Ноги его томились в ночномзное, лишь кончики пальцев вздрагивали всякий раз, когда до мозолистой кожи дотягивалась прибрежная пена. Он неохотно поднялся и осмотрелся. Вся ватага ребятишек, должно быть, прибыла на другой остров, менее лесистый. На этот раз кораблики-башмачки разбойники не отпустили, а привязали один к одному, а последний — к причалу. Вокруг маленьких костров полукругом восседали усталые дети. Многие из них спали.

— Ты проснулся.

Одиссей обнаружил рядом Иниго. Тот сидел смирно, лениво ковыряя веткой сухостой в костре. Одиссей медленно сел.

— Где Астинома?

— Там, спит с остальными детьми.

Одиссей привстал на колени и принялся рыскать взглядом по собравшимся. Луна уже кренилась к горизонту, но солнце всё не выходило; свет от костров был вертлявым, слишком контрастным, а потому все детские лица снова перемешались в одну безликую толпу. Но вот уголком глаза Одиссей заприметил цветастые колготки на опояске, а затем и золотую шевелюру Астиномы, а потому покойно уселся обратно, обняв колени.

— Почему я всегда такой уставший?

— Такое случается, — согласился Иниго, — когда что-то гложет.

— Как тут иначе...

— Зверобой сказал, ты хочешь построить самолёты и напасть на Колыбель, — нерешительно начал мальчишка, выпрямившись. Взгляд его заволокло языками костра. Он сделался туманным, почти невидимым.

— Не совсем напасть. Но проникнуть можно.

Одиссей внимательно изучал Монтойя. Его низкую и хворую фигуру, извечно мечтательный морок в глазах, стиснутые кулаки. Очевидно, Иниго одолевали свои переживания, и Одиссей вполне себе мог догадаться, какие именно. Он придвинулся чуть ближе.

— Ты жалеешь, что не смог поквитаться с Альберихом?

Иниго поначалу замер, но затем неспешно кивнул.

— Всё произошло так быстро. В опасности были и другие дети. Это дело не личной вендетты, когда на кону жизни остальных.

— Это разумно.

— К тому же я не стану хвастаться, как Зверобой, — Иниго тут же принялся озираться в поисках старшего разбойника. Линия его плеч поначалу напряглась, но затем, когда он не сыскал местного задиру, смягчилась и в привычной манере скатилась к локтям. — Солдат было слишком много. Я бы не справился.

Одиссей потупился на пламя.

— Расскажи мне про своего отца.

Иниго непонимающе поглядел на приятеля. Брови его напустились на глаза, будто принял он просьбу Одиссея за издёвку. Но, присматриваясь к серьёзному и молчаливому виду собеседника, он понял, что Одиссей не шутил. И тогда взгляд его окутало неприкрытой печалью.

— Мой отец был кузнецом. Очень умелым кузнецом. Именно он сковал волшебный меч Нотунг, который носит Зверобой.

— Так почему Нотунг сейчас у него?

— Этот меч не принадлежал Зверобою. Заказал его — как ты, наверное, уже догадался, — сам Альберих. А когда отец наконец сковал Нотунг, то шестипалый гном отказался платить, отнял меч силой и заколол его мастера.

— Ты видел это? Ах, ну да…

Иниго мрачно кивнул. Затем рука его потянулась к поясу, и он достал увесистую рогатку из бука с дырявым кожетком.

— С тех пор я поклялся, что непременно отомщу Альбериху. Я убью его вот этим.

Одиссей цокнул языком и поднялся на ноги.

— Ты не убьёшь его рогаткой.

— Это не рогатка, — запротестовал Иниго. — Это праща.

— Ты можешь называть её хоть валлийским луком, всё равно это останется рогаткой.

Иниго поджал губы.

— Не бывает таких луков.

— Я знаю, — Одиссей кивнул в сторону самодельного орудия.

Его нелепость могла бы позабавить Одиссея, если бы не пытливый взгляд Иниго. Бледное мальчишеское лицо было стянуто непримиримой, жаждущей возмездия мглой, и всякий раз, когда Монтойя упоминал своего отца, черты его смягчались, и дрожью касалась тоска по утерянному. Несмотря на резкий тон Одиссея, обида юного разбойника всё же уступила, и в стыде тот поспешно спрятал рогатку обратно.

— Тебе нужен меч, — сдался Одиссей. — Не сердись на меня. Я ведь говорю серьёзно, потому что хочу помочь тебе.

— Знаю, что хочешь, — отмахнулся Иниго.

— Я не лгу.

— Правда, я знаю, — улыбнулся мальчишка. — Ты первый, кто спросил меня об отце.

Одиссей бросил тоскливый взгляд на остальных ребят и уселся обратно, заглядывая в сумрачное лицо товарища. Вдали он заметил, как за ними пристально следил Зверобой, протирая лезвие своего меча.

— Почему они не спрашивали?

— Не знаю. Возможно, потому что не верят, что нам удастся одолеть розового принца с его армией. Но пришёл ты, — Иниго положил руку на плечо Одиссея, — ты, которому даётся всё легко. Который умеет то, чему никогда не учился. А главное, в тебе отваги столько, хоть отбавляй. Без бахвальства. Ты нырнул за Астиномой в скалы. — Иниго вновь отстранился и обнял себя за плечи. — И решил помочь мне отомстить за отца.

Одиссей отвернулся и задумчиво поглядел на огонь.

— Когда я просил тебя рассказать об отце, то хотел услышать, каким он был. А не как его убили.

Иниго поёжился. Ответил не сразу, почти неслышно.

— Знаешь, а я уже и не помню.

— И я не помню, — вдруг выдал Одиссей. — Он ушёл от нас с мамой, едва я пошёл в школу. Помню, как проснулся утром, а его нет. Больше нет. Так и не довелось с ним увидеться после. Но мне отчего-то всегда казалось, будто с ним я был бы счастливее. Вероятно и то, что руки его казались сильнее, чем были в действительности, воля — крепче, улыбка — шире. И всегда почему-то думалось, что он вовсе не унёс с собой счастье из материнского дома, но оно само ушло вместо с ним. Сбежало. От нас.

— Быть может, он и был таким, каким ты его помнишь.

— Тогда он остался бы. Или забрал меня с собой. Хотя бы на выходные. Чтобы мама перестала так злиться от того, что я ей докучаю. И с ним вместе мы бы занимались всякими мужскими делами.

— И никому он не отдал бы тебя в обиду.

— И когда я вырасту, он непременно скажет, что гордится. Скажет, что я стал таким, каким он всегда хотел бы быть.

Раскрытые ладони Одиссея дрогнули от ударов опавших слёз. Плакал он неслышно, даже носом не шмыгал. Но щёки его омывала солоноватая вода, отчего он вдруг почувствовал себя ещё меньше, чем был на самом деле. Маленьким и мечтательным. И материнские упрёки, оставленные ею шрамы — всё вдруг сгладилось. Она сказала ему, что маленький Хрис отцу не нужен. Что он неуёмный в своих проблемах и слишком непоседливый, потому тот и ушёл. Но вот взрослый Хрис. Крепкий Хрис, заботливый Хрис. Хрис, умеющий вести хозяйство и быть полезным, — возможно, тогда бы отцу он понадобился. И Хрис ждал. Ждал.

— Но пока во мне теплилась эта мечта, я так и не вырос, — горестно прошептал Одиссей. — Жалел себя и оставил в печали Карменту, как когда-то отец оставил меня и мою мать. Я оставил мою Астиному.

Плечи Одиссея всколыхнулись, брови наползли на переносицу, и крепко ладони залегли на лицо. Тогда он горестно заплакал. Заплакал в голос, скорбно, горько всхлипывая и судорожно хватая ртом воздух. Силились его большие мозолистые руки спрятать за собой стыдливое маленькое лицо.

— Как я мог уснуть той ночью? Неужели мне и впрямь хотелось, чтобы эти страдания, наконец, закончились?

— Одиннадцать лет. Ты не очень торопишься завершить своистрадания.

Одиссей отнял ладони, услыхав знакомый девичий голос. Иниго вдруг испарился, а подле него, совсем рядышком, очутилась Астинома. Он даже не услышал, как дети передвигались по песку. Астинома безрадостно следила за всполохами огня.

— Почему я всегда засыпаю? — с досадой спросил Одиссей дрожащим голосом.

— Сколь удивителен мир, являющихся во снах: от таинственных глубин моря до сверкающих соцветий небосвода.

Одиссей нахмурился: где-то ему доводилось слышать нечто похожее. Судорожное дыхание понемногу отпускало израненную грудь, но нос продолжал делать залпы рваных вздохов.

— Мы смотрели его вместе с Грессой, — наконец, вспомнил Одиссей.

— Иногда мы спим, потому что пытаемся убежать от действительности. От тисков столь горестного мира. А иногда тело наше, в наиболее печальные из моментов, с силой клонит нас в дрёму, — продолжила Астинома. Взгляд она возвела к небу и принялась следить за звёздами. — Я бы отнесла сон к настоящему излечению. Знаешь, как мёд с молоком.

Одиссей последовал за девичьим взглядом. Над их головами покоем разостлалось предрассветное небо. Заберись на скалу повыше, и за лесистым кряжем на другой стороне острова можно было бы различить раннее зарево. Но здесь, у морского горизонта, небесный купол всё ещё покоился. По нему бисером струились звёзды, стекали по тонким виткам облаков и тянулись к водной глади. И как покойно было это место.

— А что в том месте? На юге?

— Наш дом.

— Я понимаю. Но вот вы покинете эти края и настигнете те. Что же дальше? Бывал ли кто из вас там раньше?

— Никто. Но всякий обязательно там окажется.

— Что и даже я? — Одиссей привстал на колени. — Могу я полететь с вами?

Астинома уронила взгляд на мальчишку, и губы её скривились. Затем она невинно хихикнула.

— Можешь. Почему бы и нет.

— Я полечу с тобой, — пролепетал Одиссей, отчего глаза его блаженно заблестели.

— Буду рада, — шире осклабилась Астинома, одарив его надеждой.

— Теперь ты точно должна рассказать, что там. Почему вас, ну, то есть теперь нас, влечёт именно туда?

Астинома улеглась на спину и возвела руки за голову. Одиссей последовал за ней.

— Ох, ну знаешь, каждый ребёнок рождается со знанием в сердце, что в том краю он непременно будет счастлив. Нет в тех землях места страху,отчаянию и вине. Ненависти, разумеется, тоже. И каждое дитя отыщет в благодатном краю то, что желает самым искренним образом.

— И я полечу с тобой.

Астинома не заметила, как слёзы снова навернулись на глаза Одиссея, и он, в тенях тлеющего костра, упоённо наблюдал за повзрослевшей дочерью. Он следил за её волевым очертанием носа, гордой линией подбородка и полными мечтаний глазами. Вбирал в себя румянец на её щеках и пару ямочек в уголках губ. Грудь его наполнялась решимостью дочери, расширялась под натугой её бесконечной любви и бесстрашием. А главное, Астинома поразила Одиссея своей надеждой. За скупую на года, но щедрую на страдания жизнь она не разучилась любить и верить.

И тогда Одиссей понял.

Гресса вдруг оказалась именно такой, каким Хрис всегда мечтал стать.

VI

Е